Оболочка

Кусок, оторванный от пропитанной потом рубашки, чудесно держался во рту валявшегося на полу Антонио. Хан не боялся, что мексиканец сумеет вытащить кляп. Руками-обрубками он и задницу себе подтереть не сможет.

— Что, мучачо, чешется?

Мексиканец шмыгнул сломанным носом и скользнул смешливым взглядом — у Хана аж глаза зачесались. Дурацкий прикол стал привычкой. Разрез его глаз должен казаться уже, чем у самого чистокровного корейца, поэтому он и таскал везде заслюнявленный огрызок черного карандаша. Мазнул по нижнему веку — и все в штаны готовы нассать.

— Брх-ха.

Хан наклонился ниже и схватил мексиканца за ухо, вынуждая искривить шею.

— Что? Говори чётче, ничего не понимаю.

— Бро-ха…

Хан вытащил кляп.

— Слушай, если ты хочешь срать, жрать, да хоть серенаду тут спеть — мне похер. Если не вспомнил где товар, я запихаю тряпку обратно, а затем возьму свою подружку и отрублю тебе ногу!

Мексиканец раскрыл узкий рот, обнажая кровоточащую лунку вместо выбитого зуба и сплюнул.

– Братуха, ты – мастер, режешь отлично. Только товар я всё равно не знаю где.

Хан почесал пузо.

Отрезать ногу не хотелось, но Антонио не дал ответить, повертел руками-обрубками, описывая круги, и намекнул:

– Руки бы перевязать мне сильнее.

Хан отмер и нервно рассмеялся, в уголках глаз набежали слезы, разъедая нестойкий карандаш. Пришлось наслюнявить кусочек футболки и вытереть его.

— Слушай, может, ты — адреналиновый маньяк? Я читал про такого. В Европе был чудик, он разрешил себя убить и съесть. Но так-то чувак жизнь явно пожил, а ты? Что ты видел в своей жизни, Антонио?

Хан опустил руки на его голову, хотелось сдавить ту, увидеть, как серенький мозг полезет через нос. А, может повезёт, и через ушную раковину? В форме улиточки...

Он дернул Антонио за волосы и неожиданно для самого себя сунул ему палец в ухо, проверяя. Мексиканец вздрогнул и заверещал:

– Ты что, извращенец?! Палец свой достань!

Хан вытащил и изумился:

– Чувак, у тебя беды с башкой. Я тебе руки отрубил, а ты верещишь от пальца в ухе?

Антонио вскинул голову и процедил:

– Ты всё равно меня убьешь, оставь мне мою гордость.

– То есть без рук тебе остаться нормально? Братишка, скажи, где товар. Ну не рубить же мне тебе ноги, в конце концов!

– Спроси у духов, – буркнул Антонио и оттолкнулся ногами, падая на спину, показывая — общение на сегодня закончено.

Хан зло сплюнул и вышел из хибары. Перевернутая, подвешенная на дереве бутылка с мутной водой, служившая ему рукомойником, почти опустела. Он крутанул крышечку, но выдолбленные гвоздём дырки забились и едва пропускали что-то больше капли за раз.

Злость накатила сильнее.

Ему нельзя возвращаться без товара. Иначе его самого и четвертуют и много чего засунут бог весть куда. Хан перекрестился.

Мадонна, не допусти.

Хотелось бы еще какого-то азиатского бога попросить, но в голову ничего не лезло, вспоминалось лишь яркое, кричащее аниме, что он смотрел в закусочной пару дней назад. В ней он и вышел на Антонио. Малец даже не прятался, а спокойно жрал свой бургер и спорил с официанткой, что картошка, видите ли, пережарена и суха. Хан еще там подправил его нахальное лицо, только мексиканец не закричал, поняв, чем пахнет дело. Дал себя и вырубить, и увезти.

Сутки пыток — и ноль результата, пока вымотанный вкрай Хан не рубанул Антонио руки. Только вот мексиканец и этой боли не испугался, да, поскулил какое-то время, но не больше ребенка с царапиной на коленке. Кровищи было море, хорошо — земля сухая. План был идеальный: с дождями следы смоет, а если не прикрыть тело ветками, звери растащат тело в первую же ночь. Дело оставалось на два пальца: вернуться в город и доставить товар.

Но Антонио не признался.

Хан достал пакет с сухими колбасками и с остервенением сгрыз. Он планировал дать и засранцу немного. В его клане непорядочно убивать кого-то голодным. Но Антонио упорно талдычил, что товар не брал. Разве отрубленные руки не доказывали невиновность? Вернуть Антонио обратно? Простит ли его банда, если Хан притащит их шестёрку с неполным комплектом конечностей? Одно дело — когда и следа не осталось, другое — вот так. Человек, мать его, конструктор.

Хан потёр глаза и завалился на пол под дверью, чтобы Антонио не выдумал себе чего и не попытался сбежать ночью. Чудик явно отбитый, спать с ним под одной крышей не хотелось. Хан хрустнул шеей, комок грязи, прилипший в драке к длинной челке, начал осыпаться песком на глаза. Он перевернулся на другой бок, махнул, отгоняя мошкару, и провалился в сон.

***

Утром Антонио был почти труп. Хан похлопал его по щекам и попытался усадить, но тот, как стул с отломанной ножкой, западал то на одну, то на другую сторону. Бросив попытки, Хан заговорил:

— Я тебе дам шанс. Последний. Видишь ли, мучачо, времени моего ты занял больше, чем дали бы за твои руки на черном рынке, поэтому и шанс этот последний.

Антонио кивнул, рассматривая его заплывшими глазами, и рассмеялся. Хан поднял мачете — улыбка пропала. Подцепил остриём подбородок, нарочно пуская струйку крови, и процедил:

— Шансом пользоваться будешь?

Антонио кивнул. И дал адрес.

Аллилуйя.

***

Хан сидел за рулём своего новенького дефендера. Взятый в кредит, даже на чистые, а не отмытые деньги, платить еще фиг знает сколько лет. И тут мексиканец называет именно этот адрес. Кибела! Проклятые трущобы. Ну как оставить машину тут? На метр отойди — в лучшем случае угонят и продадут, а в худшем – растащат на запчасти.

Хан обернулся на заднее сидение и выругался. Выхода не было. У мексиканца уже грудная клетка запала. Еще и тащить придётся. Он схватил его за футболку и стянул с измазанных кровью сидений на пыльную дорогу. Тот не издал и звука.

Но как его перенести? Ирония, мать его! Руки Хан ему обрубил – на плечи, значит, не закинешь. Как девчонку не подхватишь — малец будет соскальзывать. Погорячился он, без ног Антонио сейчас было бы в разы проще перетащить.

За пару баксов и коробку, найденного в бардачке шоколадного печенья, банда мальчишек притащила кусок простыни, а за наброшенную сверху десятку с радостью подхватила оставшуюся от Антонио часть.

— Эй, амиго, это что за?.. — пробормотал Хан и вытащил изо рта жвачку.

— Адрес, который вы назвали…

— Это?!

Он схватил за плечо мальца, что стоял к нему ближе. Остальные бросились в рассыпную.

— Госпо-о-один, вы назвали адрес, мы доставили, — заверещал тот цыплячьим голоском. Он вертелся как располовиненный лопатой червь, пах отвратительно, и Хан разжал пальцы.

Невероятно. Двухэтажный дом с террасой в этой трущобной клоаке — настоящий адрес, где Антонио спрятал товар? Малец решил и его кишки подкровить?

Хан наклонился к распластанному на разбитой дороге мексиканцу и хлопнул по щеке. У того из горла раздалось клокотание. Но глаза открылись, он проморгал пыль и выхрипел сухими губами:

— До-о-м.

— Дом? Ты что, придурок, спрятал товар тут? Весь?! — Хан схватил его за остатки рубашки и приподнял, на него смотрели спокойные глаза, лишь обрубки рук качнулись как крылья у бабочки. Хан рассмеялся. — Ты, конечно, чудной. Я буду тебя помнить очень долго.

Он схватил простыню и потащил Антонио по земле. В паре метров от дома начиналась узкая лестница, и другой идеи, как бросить мексиканца прямо тут, не было.

Вбежал наверх и стукнул в полупрозрачную дверь носком ботинка. Через секунду открыли. На него уставилась сгорбленная, седая женщина. Она принюхалась и забормотала.

— Я не понимаю, — ощетинился Хан, отмахиваясь от кисловатого запаха немытого тела. Изображать доброго соседа не было времени, и едва он попытался сделать шаг внутрь, как старуха замахала руками и толкнула в плечо. – Эй! — рявкнул Хан. Та шагнула ближе, и он потянулся к спрятанному ножику.

— Не стоит, — раздалось в глубине дома. За спиной старухи показался силуэт. Выцветшее платье, длинная коса с густыми, начавшими белеть у висков прядками, — молодая женщина перед ним была не похожа ни Антонио, ни на старуху.

— Вы — хозяйка? — спросил он.

Женщина кивнула и повернулась к старухе, со злостью выговаривая ей что-то на том же языке-тарабарщине, в ответ та закатила глаза и сплюнула на пол. Прямо на ботинок Хана.

— Эй! — За малым удержался он, чтобы не схватить мегеру за куцую косицу и протереть ботинки.

Женщина перехватила его руку и натянуто улыбнулась:

— Извините. Вы же должны понять, она старая!

Хану ударил в нос запах мыла, смешанного с пудрой, он сглотнул и пробубнил:

— Хотел бы и я стать поскорее старым, чтобы вести себя как полоумный. — Наклонился ближе: — Слушайте, я нашел мальца одного. Он назвал этот адрес. Антонио, вроде…

Женщина сильнее сжала его руку и заглянула в глаза, шепча:

— Не говорите, что…

— Вероятно это ошибка. Он пробормотал этот адрес, а я… — Хан кричал себе: «Ври лучше!», только вот карие глаза напротив затягивали, и голос дрогнул.

— Не смогли его бросить, — закончила за него женщина. Он отошёл от лестницы, давая ей спуститься вниз. Ему стоило предупредить, но она уже увидела кровь и сбежала вниз, оглашая улицу криками:

— Антонио! Брат мой! Антонио…

Хан поджал губы. Вот даже такое удачное знакомство мучачо ему испортил!

— Вы не ревите, — пробасил Хан, спустившись вниз. — Я же его нашел… И привёз явно по нужному адресу.

Она кивнула, но зарыдала сильнее, спрашивая:

— Он же жив?

Хан откашлялся. Жив же? Он давно проверял пульс. Но брякнул в ответ:

— Разумеется.

— Помогите занести его в дом.

— Вы не хотите вызвать скорую?

Она подняла на него изумленный взгляд и спросила:

— В трущобы? Человеку с отрубленными руками? Антонио работал на плохих людей, вот и расплата.

Хан кивнул и подхватил тело, забавно, что в этот раз он придумал, как это сделать — взял его подмышку, словно боксерский мешок. Антонио стал его спортивным снарядом.

— Прошу вас, аккуратнее, — приговаривала она на каждой ступеньке. — Вы что-то видели? Может, он назвал какое-то имя?

— Нет. — Хан повернулся и добавил: — Но он точно перешел кому-то дорогу.

***

Он сидел на продавленном диване, уже засыпая, почти и не вздрогнул от стука в дверь гостиной, лишь рука ощупала ботинок с ножом.

— Пришел в себя? — спросил Хан.

— Нет, но о нем позаботятся. Наш сводный брат — врач.

Хан кивнул, мысленно прикидывая, как бы ему тут задержаться и найти товар до появления названного брата.

— Уже поздно. Трущобы — место небезопасное. Останьтесь, — произнесла женщина, вглядываясь в его лицо.

У Хана застучало сердце. Вот это удача! И малец будет под присмотром, и появится время обследовать дом. Расправиться с парой женщин ему не составит труда. Хан кивнул.

— И да, вы можете отказаться, — женщина замялась, вглядываясь в его лицо, — но мама хотела извиниться перед вами.

— Так бы поступил каждый. — Хан решил играть в героя до конца, хотя внутри все сжималось от напряжения.

— Нет, так поступили только вы. — В её голосе слышалась искренняя благодарность.

Хорошо, что азиаты не краснеют.

— Скажите, что принимаю ее извинения. — Казалось, что он повторяет диалог из корейской сопливой дорамы.

— Да, принимаете… — она замялась, нервно щипая кожу на своём запястье. — Моя мама… она давно не практикует, но хотела бы отблагодарить именно вас. Раньше она занималась целительством, делала лимпию — очищение души через древние ритуалы.

— Это тот нынче популярный бред? — Хан постарался скрыть свое раздражение.

Женщина кивнула. Но Хан напирал:

— Слушайте, вашей матери сколько? Лет сто? Сто пятьдесят? Не стоит ей утруждаться.

— Вы не понимаете! — в ее голосе появились нотки отчаяния. — Она корит себя, Антонио постоянно вляпывается в передрягу за передрягой. Я не спорю, но это лишь маленькая благодарность старой женщины! Для нее вы как посланный ангел. Обещаю, это не займет много времени.

Хан скользнул взглядом в ложбинку её грудей, усыпанная капельками пота кожа замерцала от бликов свечей. Он потёр глаз и пробормотал:

— Ну, раз не займет.

***

Старуха двигалась по комнате, не поднимая глаз. Отхлестала травами, обрызгала чем-то душистым и едким, даже почитала молитвы. Но когда пришла очередь кинжала — Хан вскинул руку, только старуха не остановилась, зашипела сильнее и заскользила по его плечам то мокрой холодной ладонью, то острым металлом.

— Муэрте, — выдохнула она ему в ухо. Хан едва сдержался. Будто это она ему палец в ухо сунула!

— Муэрте… муэрте… — повторил он. Встал, небрежно отряхивая плечо. — Говорю, спа-си-бо. И от вас больше благодарностей не надо.

Спать Хан, разумеется, будет в одной комнате с Антонио.

***

— Муэрте, — шикнул порыв ветра ему в ухо. Хан подскочил. Он перевернулся в кресле и почувствовал, как пот потёк по животу. Вскочил и подбежал к лежавшему на одноместной кровати трупу. Иначе, Антонио было не назвать.

Они врача ему-то приводили?

Хан прощупал артерию — пульса не было. Как это возможно? Ведь сестрица говорила, что их брат — врач? Может, он приходил, когда Хан вырубился? Последнее, что он помнил, как оттолкнул старуху и поднялся в эту комнату. А дальше — белое пятно.

Хан склонился над телом Антонио и прижался к груди, вслушиваясь. Антонио не дышал.

Тревога стянула узлом кишки до самого паха. Хан судорожно выдохнул, вслед за ним выдохнуло и лежащее тело.

Он отшатнулся и вгляделся в темные глаза мексиканца.

— Мучачо, как ты меня напугал, — пробормотал Хан, на секунду закрывая глаза. — Ага, а теперь поговорим…

— Муэрте, — прошептал Антонио, выплёвывая столб пыли ему в лицо.

Хан моргнул и закашлялся. Попытался вдохнуть, выдохнуть. Мир крутанулся. Антонио смотрел на него сверху и улыбался. Хан оказался распластан на простынях. Дёрнулся в сторону — шею что-то удерживало, вжимало в кровать. Он поднял руки и захрипел передавленным горлом — его руки стали обрубками! Хан тянулся к шее удерживавшего его Антонио и не мог достать. Скользил туда-сюда, махал закровившими культями с размотавшимися бинтами, но даже на дюйм ближе не стал.

— Ты… — прохрипел Хан, чувствуя, как невидимая удавка всё сильнее вжимается в кожу, как передавливает артерии и гортань, ломает хрящи. Хан забился в конвульсиях. Артерии лопались внутри, желудок заполнила собственная кровь. Хан содрогнулся и изо рта полилась смешанная с рвотой бледно-красная масса.

В зашторенной комнате послышался хруст доламываемой шеи.

***

— Вот и славно.

Антонио подвел кайалом глаза и вышел на крыльцо. Бегавшая у лестницы ребятня жадно тянула к нему руки. Прикормленные — они знали, что и сегодня их ждет отличный заработок. Он вытащил из кармана комок зеленых десяток и кинул вниз.

— Как притащили его сюда, так и утащите, — приказал он, сталкивая вниз связанный узел с телом. Тот с глухим звуком покатился по ступенькам, с каждой — на ткани расплывались алые пятна.

— Чао, мучачо! – бросил Антонио и повернулся к матери. Несмотря на её нелепые попытки отпихнуть, он поцеловал седую макушку и пообещал:

— Мам, это в последний раз.

Антонио врал. Это раз не был последним, как и прошлые четыре. Обмен телом с помощью обряда лимпии сбоев не давал, а, значит, эту схему он будет проворачивать снова и снова. Пока жива мать. Потом придется заставить сестру. Антонио потянулся, разминая рыхловатое тело, принадлежавшее Хану. Разные тела, разные имена: Антонио, Тони, чтобы скрыть одно настоящее – Антонелли.

Наконец-то, спустя столько лет на него вышел узкоглазый. Давняя мечта сбудется. Он выйдет на азиатский рынок сбыта его собственного товара.