Оборванец

ОБОРВАНЕЦ

Глава 1. Дача

Он сидел за компьютером, когда я вышел из душа. Сидел в этой своей дурацкой худи с капюшоном, который вечно сползает на глаза. Что за мода такая! Мешок ей богу... Наушники — огромные, как у диджеев каких-нибудь спокойно скрывались под капюшоном этого недоразумения, являющегося одеждой. Я смотрел на его спину и думал: ну что я ему скажу? Опять начну — он снова сделает вид, что не слышит. Или услышит и скажет: «Я понял, пап» или просто: «Угу...». Это «понял» бесило больше всего. Потому что означало: «Отстань».

Я прошел на кухню, налил кофе. За окном — конец августа, жара спала, но солнце еще припекает. На даче картошку копать самое время. Я ему вчера сказал: поехали. Он ответил: «Я занят». Спросил: чем? Он посмотрел на меня так, будто я спросил, дышит ли он. Ну да, чем же еще — игрой. Танки, что ли, там или стрелялки...

Допил кофе, вымыл кружку убрал в шкаф. Заглянул в комнату.

— Я на дачу, — сказал я.

Никакой реакции. Пашка сидел, вцепившись в мышку. На экране что-то мельтешило, стреляло, взрывалось. Я шагнул ближе, сдернул наушники.

— Я сказал: я на дачу.

Он повернулся. Спокойно так, будто ничего не случилось. В глазах — ноль эмоций.

— Я услышал.

— Мог бы ответить.

— Я занят.

— Чем? — спросил я, хотя знал ответ.

Он показал на экран. Там какой-то боец в прицеле держал врага. Игрушка.

— Я вижу, — сказал я с сарказмом. — «Боец». В укрытие зайди, а то подстрелят.

Он посмотрел на меня. Взрослый уже, семнадцать лет. Ростом почти с меня. Только смотрит как чужой.

— Ты же не играешь, — сказал он. — Зачем тебе?

— Незачем! Я на дачу. Картошку копать. Мог бы помочь.

Паха пожал плечами:

— Я не просил тебя её сажать.

Вот это меня и бесило. Не то что он не помогает — ладно, пацан, компьютер. А это: «я не просил». Как будто мы соседи по коммуналке, а не отец с сыном. Как будто он здесь живет сам по себе, а я сам по себе.

—Вечером вернусь, — сказал я. — Еда в холодильнике.

— Я знаю, — сказал он.

Я хотел добавить что-то еще. Про то, что мог бы хоть раз, хоть изредка… Но не добавил. Надел бы наушники — и все равно не услышал. Развернулся и вышел.

Эх, матери нет… — воспоминания кольнуло сердце острой иглой. Уже четыре года как нет, а я всё не могу забыть...

Я не договорил эту мысль. Не знал, что говорить. Да и не хотел... Для Паши её нет, подростки иногда умеют ставить блок в памяти. Типа до и после... Сейчас у него было после, а до – ничего не было. А для меня… для меня она была там, в каждой ссоре с сыном, в каждой его усмешке, в каждом молчании, в каждом поцелуе, в каждой слезе после моего возвращения из командировок... А Паха... Он был похож на неё. Тем же упрямством, хотя бы... Оно же её и... Ай ладно, проехали...

В прихожей надел старые «Коркораны», которые таскаю еще с чеченских времен. Потрепались, конечно, но удобные. Кинул в рюкзак бутерброды, воду, сигареты. Посмотрел на себя в зеркало. Пятьдесят третий год, а держусь еще. Не считая возрастного пуза. Седина на висках. Глаза — усталые. Ладно, пойдёт...

Я вышел на улицу. Солнце уже припекало. До электрички двадцать минут пешком, если не спешить. Я пошел медленно, курил, смотрел по сторонам. Дворы спального района — одинаковые, унылые. Гаражи, качели, облупленные лавочки. Прохожих почти не было...

Я, конечно, мог бы на машине доехать. Но за четыре года, что мы с Пашкой одни, это уже превратилось в ритуал. Утро, электричка, неторопливая прогулка до вокзала, потом от полустанка до дачи три километра. Такая почти старческая медитация. Как там молодежь скажет: «чил на расслабоне» ... Да и машинку по тем просёлкам без нужды бить не хотелось.

Думал о Паше. О том, что мы с ним как чужие. После того как… после того, как Лерка исчезла из нашей жизни, он замкнулся. Раньше хоть спорил, огрызался, а теперь просто молчал. И я не знал, как пробить эту стену. Я ж пацанов воспитывал в роте, чего уж тут. А оказалось — не то. В армии у тебя устав. Приказал «делай раз» — сделали. А здесь… здесь он смотрит на меня и молчит. И я молчу. И стена между нами растет.

Я ведь его не бил, не унижал. Просто… не было меня. Служба, теперь вот опять, почти служба — начальник ВОХРЫ на местном заводе. И всё чтобы деньги были. Я же как думал: главное — чтобы сыт, одет, в школу ходил. А надо было… что? С ним сидеть? В эти его игры играть? Общаться, о чем? Об анимэ ихним? Я вас умоляю... Хотя... Не знаю.

Неторопливо выросло здание вокзала. Я докурил, бросил окурок в урну. И пройдя ленивый вариант досмотра у порядком уставшей охраны, прошел на перрон. Электричка уже стояла — новенькая, но внутри все равно воняет потом и дешевой едой. Я сел у окна, поставил рюкзак рядом, откинулся на сиденье. Народу было немного — раннее утро четверга, не час пик. Многие работают, а я вот отпуск пока взял. В вагоне тётка примерно моего возраста с сумкой-тележкой, мужик в спецовке, девушка с планшетом. И тишина. Только колеса стучат на стыках.

Я закрыл глаза. Думал о даче: надо картошку выкопать, крышу на сарае посмотреть, траву скосить. А может, и хорошо, что один. Никто не мешает, не задает глупых вопросов. Сам себе хозяин.

Поезд набирал скорость. Я смотрел в окно на убегающие назад многоэтажки, потом на поля, на лес. В голове было пусто. И это было хорошо.

***

Дача встретила меня своим (точнее моим) порядком. Участок ухоженный — я тут каждую неделю, картошка прополота, трава скошена, грядки ровные. Всё как надо. Только пусто. Соседние участки пустуют, хозяева приезжают по выходным, а в будни — ни души. Прошёл по участку, проверил. Порядок в дачных войсках!

Переоделся, взял лопату, пошел к картошке. Земля сухая, копать тяжело, но привычно. Картошка в этом году уродилась мелковатая — лето жаркое, дождей мало. Но ничего, на зиму хватит. Копал, складывал в ведра. Работал молча, без мыслей. Только пот, только спина, только солнце, которое последним августовским месяцем решило выдать все что оно может по полной.

К трем часам дня накопал пять вёдер. Такое себе, конечно... Ну плюс еще травку подкосил, ворота въездные подкрасил, всего понемногу поделал. Помидоры с огурцами еще раньше собрал — маловато в этом году, но есть. Крышу на сарае глянул — ничего, покатит. Запер дом, сел на крыльце, закурил.

Смотрел на лес вдалеке, на поле, на пустые соседние участки. Вокруг ни души. Всё правильно, всё сделано. А на душе тоскливо.

***

На платформе никого не было. Скамейка, столб с расписанием, урна. Сел, закурил. Солнце еще светило во всю, но было заметно, что и оно тоже собирается заканчивать свои осветительные работы в этом полушарии. Прохладно. Я натянул ветровку.

Электричка подошла через десять минут. Войдя в вагон, прошел и сел в самом его конце, у окна. Народу больше, чем утром —кто с дач, кто с работы, кто из Москвы. Но свободные места еще были.

Я поставил рюкзак рядом, достал телефон. Посмотрел — Паша не звонил. Я сам не стал звонить. Зачем? Скажет, что всё нормально, и повесит трубку. А мне от этого будет только хуже.

Поезд тронулся. Я смотрел в окно на неторопливо темнеющий вслед за начинающим понемногу опускаться солнцем лес, на поля, на редкие дома хиреющих деревень. В голове было пусто. Усталость после работы, дорога за стеклом, показывающая повторяющееся кино в оттенках зелено-серого. Хорошо.

Повернул голову прямо перед собой и взгляд уткнулся в него. Напротив, сидел парень, одним своим видом вызывающий резкий диссонанс с окружающей обстановкой.

Я посмотрел на него мельком и сразу отвел взгляд. Потом посмотрел снова. Потому что он был… неправильный. Кислотно-зеленая худи с каким-то черепом, джинсы рваные на коленях, грязные кеды. На плече — тактическая, как модно сейчас говорить, сумка, потертая, старая, даже так — сумочка. И она никак не вязалась с остальным. На голове — непонятного названия прическа, типа «как встал, так и пошел», волосы давно не мыты, торчат в разные стороны. Здоровенные наушники, из которых долбило так, что я всё отлично слышал. В руках — смартфон, явно видавший виды... Ну прямо Новогодняя Ёлка в африканском племени. Посмотрел на его ноги и заметил, что левая нога как-то неестественно вытянута и согнута. Приходилось такое видеть... Не так, как у нормального человека.

Протез, что ли? Я присмотрелся. Походу дела — да, протез. До колена, наверное.Сам парень, то ли нарик, то ли просто неформал какой-то...

Он сидел прямо напротив. Смотрел в свой уставший от жизни смартфон, весь в себе. От него пахло — я даже не могу описать эти запахи. Не то перегар, не то сырость, не то просто... беда. Наверно, просто немытым телом, поморщился.

Опять подумал о Паше. О том, как он сидит дома в своей комнате, в наушниках, в этой своей худи. Такой же. Только этот — уже с протезом и, похоже, с концами. Мой что, так же? Сначала игры, потом эти компании, потом ногу где-нибудь потеряет, пьяный или обдолбанный, где ни будь, под поездом. И будет так же по электричкам шляться, пугать людей. Меня внутренне передёрнуло от таких мыслей...

Я всё смотрел на парня и не мог оторваться. Было в нем что-то… не знаю. Вызов, что ли. Или наоборот — безнадежность. Глаза красные, под глазами круги. Лицо бледное, худое. Ему лет двадцать — двадцать два, не больше. А уже — протез, и в глазах такая пустота, будто он в этой жизни все уже видел и всё ему надоело. Хотя с таким образом жизни... Немудрено.

Он почувствовал мой взгляд. Сначала не реагировал, листал телефон. Потом поднял голову, посмотрел на меня. Я не отвел глаза. Он поморщился, отвернулся к окну. А я, как баран, продолжал смотреть. Потому что не мог понять: что в нем меня так цепляет? Сравнение с Пахой? Или что-то еще?