Обратный ход

Семь

Дахтер'рууг

Мир полыхал.

Тархту уничтожен, как скоро будут уничтожены и прочие города. Сама земля, рожавшая слабаков и трусов, сгорит, и снопы искр обожгут угрюмое небо.

Тот, кто был человеком раньше, улыбался, наблюдая из-под вросшего в кожу шлема за агонией города. В нем не осталось жалости, тоски и воспоминаний, только праведная ненависть. Трансформация прошла идеально. Сосуд полон. Впереди эпоха крови, огня и свободы.

Возрожденный бог сделал шаг через пламя, и мечи, ставшие частью его плоти, гулко зазвенели, возвещая приход нового времени.

Шесть

Айвис

Зал призыва напоминал гигантскую перевёрнутую чашу из дымчатого хрусталя. Мерным дыханием пульсировали стены. Они казались живыми — лепестки огромного цветка с сердцевиной — тускло мерцающим алтарём.

Айвис шел к нему, и с каждым шагом сомнения, тревоги и страхи покидали душу. Он достиг, справился, оказался самым достойным. И теперь призыв будет услышан и бог снизойдёт в тело его, как в пустой, готовый для принятия сосуд. Вдвоем они начнут эпоху, будут править и направлять. А для себя Айвис получит дар - тот самый, единственно важный.

Айвис преклонил колени, надрезал кинжалом руку. Капли крови забарабанили по матовой поверхности алтаря, и там, где они касались камня, появлялись, слизывая красную влагу крохотные язычки пламени. Должно ли быть так? Слишком мало им рассказывали о призыве. Сакральное, интимное у каждого свое — оговаривались учителя. "Вы должны напоить алтарь своей кровью, вознести молитву. И тогда один из богов, тот, для кого ваше тело и сердце будет лучшим пристанищем, — снизойдет и наполнит".

— Ихто! Хранитель древнего знания, услышь меня. — забормотал Айвис. — К тебе взываю! Мир изголодался по строгости и праведности. Я готов стать руками твоими, суровым пастырем для заблудших в телесных удовольствиях овец.

Воздух загустел, уплотнился. Спины Айвиса коснулся жар, как из распахнутой двери огромной печи. На алтаре появился обрывок цепи в пятнах ржави. Атрибут бога? Но ведь атрибутом Ихто является книга или чаша для жертвоприношений. Такое случалась, что к избранному снисходил не тот, кого он призывал, а более подходящий для его души. Айвис сглотнул горький колючий комок, подкативший к горлу – ни один из двенадцати, кроме Ихто, не сможет одарить свой сосуд той самой способностью.

Сзади раздались тяжёлые шаги. В такт им подрагивал пол. Багровые всполохи заскользили по стенам. Айвис потянулся к цепи, пытаясь вспомнить, кому она может принадлежать. Сиу — богу справедливости? Нет — у него обоюдоострый меч. Тхла — бог власти, владеет скипетром. Чайнсу... Пальцы избранного коснулись металла и обожглись. Огромные раскаленные ладони опустились на его плечи.

И тогда Айвис понял. Не один из двенадцати пришёл на его зов, а тот, кто остался лишь в древних страшных сказках, не дремлющий между перерождениями, а плененный в геене огненной собственными братьями и сестрами, тот, кому не возносили молитв и чьим именем проклинали. Бог хаоса, ненависти и разрушения шагнул в тело Айвиса и заговорил с ним, прежде чем поглотить полностью.

— Спасибо тебе, смертный, что впервые за много тысячелетий дал мне свободу. Прими же дары мои, сосуд. Имя им боль и забвение.

Маэт

Время растянулось, размазалось. Сколько прошло с момента перехода — час? День? Или тысяча лет? Маэт обеспокоенно смотрела на Айвиса, слишком серьезного и сумрачного, не похожего на самого себя.

Айвис замер и обернулся к ней.

— Конечно, не имеет. Мы достойны оба.

Несмотря на слова, в голосе его звучала фальшь. Острой иглой кольнула она девушке под сердцем, но, отгоняя опасения, Мает шагнула вперёд и обняла его. От Айвиса пахло гарью и пеплом, она ощутила этот запах сразу после перехода, но сейчас он усилился, стал практически нестерпимым.

— В ночь накануне мне снилось поле и ростки пшеницы, устремлённые к солнцу. Богиня плодородия - очень хороший хозяин для нашего мира. В эту эпоху не будет войн, женщины будут рожать здоровых детей, а их мужья легко прокормят потомство. А знаешь, какие у нее дары для сосуда? Я буду исцелять болезни, залечивать любые раны, и наш союз окажется долгим и счастливым. Позволь мне пройти.

Айвис окаменел. Маэт ощущала, как горячий ток, струящийся по ее телу, проступает на коже капельками нектара. Аромат цветов одурманивает и подчиняет своей воле. Разве можно что-то противопоставить жажде новой жизни, текущей сквозь нее?

Ее жар объял Айвиса, отразился в нем, его руки опустились на ее плечи. Сухие, потрескавшиеся губы потянулись к влажным и полуоткрытым. Маэт прикрыла веки. Он сделал шаг вперёд, и она, подчиняясь его напору, качнулась назад, и ещё, пока не упёрлась лопатками в прохладу стены. Томление кружило голову. И вдруг он отстранился и отступил. Распахнув глаза, она наткнулась на его взгляд, чужой и равнодушный, вовсе лишенный желания.

Маэт дернулась вперёд и почувствовала, что ее спина не может оторваться от ставшей вдруг липкой поверхности, а от копчика расходится онемение. Она успела посмотреть на свои враз отяжелевшие, скованные неподвижностью руки, но поднять лицо ей уже не удалось. Окаменевшая шея не дала повернуть головы и увидеть безумную улыбку, расползающуюся на лице Айвиса.

Четыре

Айвис

Здесь странно, гулко и так отлично от внешнего мира. Им мало рассказывали об испытании. Только предупреждали не бояться — смерти здесь нет, и, угодив в ловушку, они очнутся в Тархту, живые, здоровые, просто выбывшие из гонки.

Дворы богов оказались похожи на сновидение. Зыбкие образы, приглушённые краски. Здесь можно было оторваться от пола и полететь или мизинцем толкнуть огромный валун, так, что он покатится. И слишком просто оказалось уверовать в собственные силы, попасться в ловко расставленные силки.

Первым стал Сти, беспечно наступивший на чуть отличающийся по цвету мраморный квадрат пола. Взметнулись тонкие фиолетовые лианы, оплели лодыжки. Он успел ещё подмигнуть остальным, пожелать им удачи, прежде чем лианы утянули его куда-то вниз, вынося за пределы Зазеркалья.

Застыла стеклянной статуей Ивил, заглядевшись на своё искривленное отражение, и резкий порыв ветра разметал скульптуру на сонм блестящих искр.

Айвис только чудом трижды избежал ловушек. Дважды сам обратил внимание на немного искаженную реальность, и один раз Маэт не дала ему коснуться ручки двери из медового обсидиана, которая через миг обернулась шипящей коброй.

Маэт

Огромное зеркало, ведущее во дворы богов, возникло на центральной площади ещё вчера, сразу после того, как старый сосуд бога мирно почил в своей постели. Эпоха его правления была счастливой, но слишком уж размеренной и праздной. Люди жаждали перемен, движения, роста. Оттого и зеваки, заполонившие площадь ещё до рассвета, голосили и шумели особенно звонко и весело.

Маэт ощущала себя наполненной лёгким газом, пузырьки которого кружили голову восторгом и радостным предвкушением. Может, именно она приведет в мир богиню. А даже если и нет? Она уже стала одной из семи избранных. И когда обряд будет закончен, займет почетное место среди сильнейших и богатейших людей Тархту.

А ещё она побывает во дворах богов – невероятном Зазеркалье, и узрит истинные чудеса. И не одна, а с возлюбленным. Море приключений — плоть для рассказов их будущим детям. Ведь даже сосуду бога не запрещается вступать в брак со смертной – верной, надёжной и любящей подругой.

Первый из избранных шагнул внутрь зеркала. Вспыхнул амулет прохода на его шее. Толпа закричала громче. За ним шагнул второй, потом третий. Маэт почувствовала, как Айвис крепко ухватил ее за руку. Сам он вглядывался назад, в людское море. Маэт тоже обернулась. Расталкивая зевак, к зеркалу бежал учитель, размахивая руками. Что-то кричал, но расслышать в таком шуме было невозможно.

Четвертый, пятый уже прошли. Они остались вдвоем.

Учитель практически достиг свободного пятачка вокруг прохода. Маэт напрягла уши, чтобы уловить, что он кричит — но до нее долетели лишь обрывки.

—...новите… ступление… нужно… становить…

Резкий рывок Айвиса дёрнул Маэт вперёд. Миг — и Зазеркалье приняло их.

Два

Айвис

Утро было тяжёлым. Гудела, как при простуде, голова. Айвис вгляделся в свое отражение в зеркале, положил ещё слой бежевой маскирующей мази на лоб — сегодня все должно быть идеально и проклятый шрам не посмеет ему помешать. Стряхнул ворох остриженных волос с плеч. Взял со стола амулет прохода. Вышел из комнаты, не оглядываясь.

Айвис не ответил, но и не отстранился, потрепал Маэт по волосам, поцеловал в щеку под одобрительные смешки сокурсников.

После трапезы появился учитель. Отводил каждого из семи избранных в сторону, спрашивал тихонько о снах.

Айвис знал, что правду говорить не нужно.

— Я видел безбрежное спокойное море и корабль с золотыми парусами, шедший по нему.

Учитель заулыбался.

— Я знал, знал, что не напрасно выбрал тебя! Бог странствий и новых открытий Улево говорил с тобой. Давно он не сходил к смертным, а наш мир так нуждается в эпохе свежего ветра! — Помрачнев, он спросил: — Я не видел твоего брата во время завтрака, может, мне стоит поговорить с ним, утешить?

— Нет! — быстро и жёстко отрезал Айвис. — Он слишком зол и расстроен. Ему лучше побыть в одиночестве, — спохватившись, он произнес уже мягче: — Не тревожьте его хотя бы до окончания обряда, ему нужно смирить гордыню и найти мир в сердце.

С сомнением учитель покачал головой. Кажется, слова Айвиса его не убедили.

Один

Каер

Айвис так и светился самодовольством. Каера передергивало, когда он смотрел на брата. Вдвоем они возвращались с ритуала избрания. Один — радостный, горящий, сжимал в руке амулет прохода за зеркало. Второй в бессильной ярости до крови прикусывал нижнюю губу.

Та же привычная и простая в своем убранстве комната, так и не ставшая для них родной за пять лет обучения. Последнюю ночь им суждено провести здесь, а завтра — шанс стать богом для одного и дотла выгоревшие надежды для другого.

Каер метал на стол лёгкий ужин. Привычно разливал по глиняным кружкам душистый травяной отвар. Айвис, по обыкновению, витал в облаках, но сегодня его улыбка выглядела слишком уж приторно-блаженной.

Одинаковые лицом, нравом близнецы отличались друг от друга, как день и ночь. Собранный, угрюмый и сильный Каер – отличник по всем дисциплинам, не имевший друзей и не подпускающий к себе никого близко, и неженка Айвис, прогульщик и лодырь, но зато душа любой компании и любимец женщин.

"Почему он, а не я? Он не дойдет, не справится, а если вдруг каким-то чудом доберется, кто откликнется на его зов?" — Пальцы Каера подрагивали, когда он, как и должно старшему, преломил хлеб и вознёс трапезную молитву богам.

— Айвис, — негромко позвал он, когда ужин был закончен.

— Ты же помнишь, кого должен призвать? Мы дали клятву, оба.

— Каер, я… — Айвис запнулся, подбирая слова. — Мы были тогда детьми, раздавленными горем. Но сейчас я вырос и думаю иначе. Не стоят дары сосуду от Ихто целой эпохи суровых испытаний и аскезы для всех.

Айвис опустил голову, спрятал глаза от гневного взора брата.

— Знаешь, Каер. Может, именно поэтому учитель выбрал меня. Он увидел одержимость в твоём сердце. А будущий сосуд должен быть чист и прозрачен. И прозрачными должны быть помыслы его.

Каер вздрогнул.

— Ты рассказал ему? Никто кроме тебя не знал. И поэтому амулет не достался мне?

— Каер. Ты бредишь образом матери. Восемь лет прошло, а ты до сих пор не можешь отпустить.

— Молчи! Ложись, братец, спать. Сон - важная часть обряда, начало пути. А я прогуляюсь - что-то мне невыносимо жарко в одной комнате с предателем и трусом.

— Но...

Покидать жилые помещения после заката было под запретом, но Каер знал тайные ходы и черные лестницы, по которым можно добраться до заброшенной восточной башни, не попавшись никому на глаза.

Он сидел на краю башни, вглядываясь в вечернюю суету Тархту. Люди веселились, праздновали, повсюду горели разноцветные огни. Смена эпох и приветствие нового бога — событие великое и радостное. Он же вспоминал годы и дни обучения, которые слились в единый однообразный ком. Каер не позволял себе оглядываться и отдыхать, чтобы во всем оставаться лучшим. Чтобы точно попасть в число избранных. Чтобы… его мысли споткнулись и скакнули назад. Глубже. К смерти, клятве, детским молитвам.

Он вернулся после полуночи. Айвис спал на спине, и лицо его в тусклом свете масляной лампы было безмятежно и спокойно. Каер склонился над ним. разглядывая знакомые черты. Только шрама на лбу и длинной челки, скрывавшей его, у младшего брата не было.

— Прости, — прошептал Каер. Он достал кинжал. Росчерк по шее. Глаза, распахнувшиеся в ужасе. Ладонь, зажавшая рот, не дающая прорваться предсмертному крику. — Если мой бог позволит, я оживлю и тебя тоже.

Каер держал в руке амулет прохода, пока красные искры не погасли в его дымчатой глубине и он вновь не стал голубовато-прозрачным.

Сон перед обрядом — важная часть: начало пути. В нем, как говорил учитель, будут явлены образы того, кто откликнется на призыв сосуда. Каер лег и ещё раз зашептал молитву, теперь обращаясь только к одному из двенадцати — хранителю знаний, суровому аскету Ихто. Тому, кто призывает умерщвлять свою плоть и казнить сластолюбцев и прелюбодеев. Тому, кто дарует сосуду, принявшему его, способность возвращать ушедших.

Мир полыхал.