Обратный отсчёт

Почтальон принес коробку утром. Аккуратная, картонная, без обратного адреса. Доктор Кэнзи Танака — имя, под которым он скрывался последние полвека, — принял ее с легким любопытством. В его возрасте, девяносто три года, почта приносила в основном счета и рекламу похоронных бюро.

Внутри, упакованный в стружку, лежал один-единственный предмет. Человеческий глаз. Он был идеально сохранен, словно только что извлечен. Радужка — темно-каряя, зрачок — бездонный и ясный. Он смотрел. Не остекленевшим взглядом мертвой ткани, а с живым, осмысленным вниманием. В нем была бездонная глубина, в которой плескалась целая вселенная страдания.

Из коробки выпала маленькая, набранная старомодным типографским шрифтом записка: «Эксперимент не окончен».

Ледяная игла страха вошла в грудь Танаки, чего он не испытывал с августа 1945-го. Он швырнул коробку в мусорное ведро, запер все двери и задернул шторы. Это была шутка. Чья-то больная, кощунственная шутка. Он был чист. Он ушел от ответственности. Он выстроил свою послевоенную жизнь как неприступную крепость, и вот теперь какой-то сумасшедший решил постучаться в его ворота.

Но на следующий день глаз смотрел на него с витрины булочной. Тот же самый, с той же пронзительной узнаваемостью. Танака замер, сжимая трость. Прохожие спокойно покупали хлеб. Они ничего не видели.

Вечером, лежа в постели, он услышал шепот. Сначала тихий, едва различимый. Потом громче. Не один голос, а множество — мужские, женские, детские. Они говорили на китайском, русском, корейском. Он понимал все.

«Доктор… почему без наркоза?»
«Так холодно… пожалуйста, остановите…»
«Мама… где мама?»

Он вжался в подушку, зажимая уши. Это был стресс. Старость. Склероз. Все что угодно, только не то, о чем он подумал.

На третьи сутки начались физические проявления. Проснувшись, он увидел на своей иссохшей, покрытой пигментными пятнами коже груди длинный, аккуратный шрам. Фиолетовый, свежий. Он проходил точно по линии, по которой он сам когда-то, в далеком ангаре в Пинфане, вскрыл грудную клетку молодому китайскому крестьянину, чтобы продемонстрировать студентам работу живого сердца. Анестезии не было.

Он ощупал шрам дрожащими пальцами. Под кожей пульсировала боль. Реальная, жгучая.

С этого момента его жизнь превратилась в методичный, точно спланированный кошмар. Он стал собственным «бревном» — марутом.

Он больше не спал. Каждую ночь его тело становилось полем для невидимых экспериментов. Однажды он проснулся с дикой болью в руке. Кожа от запястья до локтя покрылась страшными багрово-синими пятнами, точно его конечность долго держали на морозе в сорок градусов, а потом отбивали деревянным молотком, изучая стадии обморожения. Он чувствовал, как кристаллы льда разрывают его клетки. Это была «проба на морозостойкость».

В другой раз его скрутила знакомая, до мелочей узнаваемая боль в животе. Схватки, жар, кровавый понос. Симптомы бактериологической дизентерии, возбудителя которой он сам когда-то подсыпал в пищу группе «образцов». Он лежал на холодном кафеле ванной, корчась в агонии, и слышал довольный шепот: «Наблюдение №14. Инкубационный период — 6 часов. Клиническая картина соответствует ожиданиям.»

Он вызывал врачей. Те разводили руками. Анализы были идеальными. Давление, как у космонавта. Сердце, несмотря на возраст, работало исправно. Никаких признаков инфекции или обморожения. Один молодой эскулап, глядя на его синюю, опухшую руку, предположил «психосоматику» и посоветовал обратиться к психиатру.

Танака понимал, что это не галлюцинации. Это была месть, доведенная до научного совершенства. Духи его жертв, объединенные общим страданием, научились влиять на биологическую реальность. Они проводили над ним его же методы: вивисекцию без скальпеля, заражение без бактерий. Они вели протокол.

Он пытался бежать. Уехал в другой город, поселился в дешевом отеле. Но на следующее утро на его спине проступили длинные, глубокие ссадины, точно его волокли по гравию. Он вспомнил русского партизана, которого привязывали к лошади и таскали по плацу, изучая устойчивость кожного покрова к механическим повреждениям.

Он был привязан к ним не местом, а собственной виной. Это был его личный, мобильный ад.

Вернувшись в свой дом, он нашел на столе листок бумаги. На нем были каллиграфически выведены цифры: 72/4. Он узнал этот почерк. Это был почерк его ассистента, покончившего с собой в сорок пятом. Формат — номер партии и количество «единиц» в ней.

Он понял, что это — количество экспериментов, которые ему предстоит пережить.

Однажды утром, моя руки, он замер. На внутренней стороне запястья, там, где у него всегда была чистая кожа, теперь красовалась татуировка. Простые, черные цифры: 118. Он узнал этот номер. Это был крепкий маньчжурский лесоруб, который прожил дольше всех в его «серии» по испытаниям на прочность костной ткани. Танака лично наносил ему этот номер.

Теперь номер был на нем.

Он стоял перед зеркалом, глядя на свое отражение. Старый, трясущийся человек с глазами, полными животного ужаса. На его теле цвел сад из шрамов, синяков и ожогов, точно соответствующих травмам, которые он нанес другим. Он был ходячим архивом своих преступлений.

Он понял окончательно. Он больше не доктор. Он — «бревно». Марута №118. Объект. Эксперимент не окончен. Он только начался.

Он подошел к окну. Напротив, в парке, стояла группа людей. Они были одеты в лохмотья, некоторые — с явными следами перенесенных экспериментов. Они не смотрели на него. Они стояли молча, скрестив руки на груди, как ученые, наблюдающие за подопытным кроликом в лабиринке. В их позах была холодная, безжалостная объективность.

Последнее, что увидел Кэнзи Танака, прежде чем сознание поглотила тьма, была его собственная рука с номером 118, тянущаяся к ящику с хирургическими инструментами, которые он хранил как сувениры. В его мозгу звучал тихий, методичный голос, его собственный голос из прошлого: «Фаза вторая. Изучение болевого порога и инстинкта самосохранения у объекта при непосредственном участии объекта в процедуре…»

Через три дня соседи вызвали полицию. Доктор Кэнзи Танака был найден в своей гостиной. Вскрытие показало, что он умер от внезапной остановки сердца. Его тело было абсолютно здоровым для его возраста. Не было найдено ни ядов, ни признаков насилия.

Единственной аномалией, которую отметил патологоанатом, было выражение лица покойного. Его черты были искажены немым криком такого чистого, абсолютного ужаса, что опытный врач, видевший за свою карьеру сотни смертей, на несколько секунд отвернулся, чтобы отдышаться. Создавалось впечатление, что старик увидел саму сущность ада. И узнал в ней свои собственные, давно забытые методички.