Обратный отсчёт ненависти

Зал отеля «Империал» напоминал гигантскую шкатулку, выложенную изнутри светом, позолотой и человеческим тщеславием. Воздух был густ от аромата редких престижных духов, дорогой кожи и безупречно замаскированных амбиций. Сотня самых влиятельных лиц города, от наследников старых состояний до акул венчурного капитала в кроссовках, замерла в едином порыве.

Их внимание, этот редкий и капризный ресурс, было сейчас приковано к одной точке на небольшом возвышении, стилизованном под театральную сцену. Элис Верес позволяла себе наслаждаться этим примерно три секунды. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы сделать микро-паузу и позволить последней фразе повиснуть в тишине и мягко опустить ресницы, делая вид, что скромно отводит взгляд. Это был отработанный жест, часть хореографии власти. Софиты, отрегулированные её же командой до идеального освещения в 3200 К, лили на нее не просто свет, а жидкое золото. Такой свет был тёплым и создавал приятное уютное освещение. Оно превращало ее платиновые волосы, уложенные в безупречный низкий пучок, в сияющую тиару. Изумрудно-зеленое платье, сшитое по меркам снятым неделю назад, не просто сидело по фигуре. Оно было ее второй кожей. Ассиметричный разрез на бедре с тщательно рассчитанным риском, а вырез сзади, доходящий до талии, вызовом, брошенным всем этим почтенным спинам в смокингах.

«...И поэтому «Верес-Холдинг» видит будущее не в бездумной эксплуатации ресурсов, а в симбиозе с инновациями, — ее голос, низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, раскатывался по залу, гипнотизируя. — Мы не строим будущее. Мы его выращиваем. Капитал — это не цель. Это питательная среда». Она видела, как кивают седовласые промышленники, как задумчиво щурятся молодые технократы. Ее слова попадали в цель. Проект «Феникс» — редевелопмент старого порта в эко-умный квартал — был её идеей, её детищем. И он должен был стать её безоговорочной победой. В трех шагах слева, в акустической и визуальной тени от массивной колонны, обитой шелком цвета бордо, стоял Лев Орлов. Его поза была образцом служебного нейтралитета: спина прямая, взгляд прикован к экрану планшета, который он держал чуть ниже уровня груди. Его черный костюм от Tom Ford был настолько безупречен, что казался лишенным фактуры, просто силуэтом, вырезанным из темноты. Рубашка совершенного белого цвета подчёркивала острые линии профиля. Свет едва касался его профиля — резкого, с прямым носом, сильной челюстью и губами, сложенными в тонкую, невыразительную линию. Он мог сойти за очень дорогую, очень детализированную статую, охраняющую свою госпожу. Только Элис, знавшая каждую его микро-мимику (это было ее личное, патологическое хобби), видела признаки жизни. А вернее, признаки кипящей под спудом ненависти. Тонкая, почти невидимая нервная пульсация жевательной мышцы на его щеке. Ритмичное, слишком ритмичное движение указательного пальца по краю планшета. И главное — глаза. Серые, как промозглый ноябрьский асфальт перед дождем, они были подняты под таким углом, что могли видеть и сцену, и зал, не будучи пойманными на прямом взгляде. В них не было ни восхищения, ни скуки. Там была холодная, выверенная до нанометра дистанция, за которой скрывалась бездонная, тихая ярость. «Он считает секунды, — пронеслось у неё в голове с привычной, горькой усладой. — Считает, сколько еще ему терпеть этот фарс. И ненавидит меня за каждую из этих секунд вдвойне». Аплодисменты, когда она закончила, были не просто громкими. Они были плотными, тяжелыми и оглушительными. Она позволила улыбке , - той самой, отточенной на сотнях таких мероприятий, безупречной, натянутой как струна, и такой же холодной — озарить ее лицо. Она искала в толпе глаза Марка, своего друга детства и адвоката семейного траста. Он стоял у барной стойки, держа бокал с минералкой, и смотрел на неё с тёплой, почти отеческой гордостью. Рядом с ним, опираясь на трость с набалдашником из горного хрусталя, стояла её тётя Виолетта.

На лице Виолетты играла сложная эмоция — смесь зависти, одобрения и вечного, неиссякаемого расчёта. Но взгляд Элис автоматически, против воли, снова скользнул к Льву. И поймал его. На долю секунды он оторвался от экрана и встретился с ней. В этих серых глубинах она прочла то, что читала всегда: леденящее презрение, отточенное, как алмазный резец. И что-то ещё… Предвкушение? Нет. Скорее, терпеливое ожидание конца. Официант в белоснежных перчатках замер рядом с ней, держа серебряный поднос с двумя бокалами шампанского «Кристалл». Ритуал. Лев, не глядя, взял ближний бокал. Его длинные сильные пальцы, пальцы пианиста или, как она иногда с ужасом думала, хирурга, на мгновение сомкнулись на хрустальной ножке с такой силой, что Элис почти физически ощутила, как хрупкое стекло вот-вот треснет. Он повернулся и протянул бокал ей. Их пальцы не соприкоснулись. Они никогда не соприкасались. Между кожей и кожей всегда оставалась миллиметровая пропасть воздуха, заряженная статическим электричеством взаимного отвращения. «Ваш триумф, мисс Верес, — произнес он так тихо, что слова достигли только её. И добавил, ещё тише, с ледяной интонацией: — Наслаждайтесь. Пока можете». Адреналин от успеха смешался в её венах с привычной горечью. Она приняла бокал, едва кивнув. «Всегда наслаждаюсь, Лев, — парировала она тем же смертоносным шепотом, поворачиваясь к нему на каблуках-шпильках. — Особенно видом вашего бессилия. Оно такое… благообразное». В его глазах на долю секунды мелькнула искра. Не гнева. Гнев был бы честнее. Это было что-то более острое, более личное — оскорбление. Идеально. Она хотела его задеть. Нуждалась в этом, как в допинге. Доказать себе, что он всё ещё реагирует. Что он не стал полным роботом. Она повернулась спиной к нему, к его леденящей ауре, и подняла бокал, обращаясь к залу. — За будущее! — её голос прозвучал звонко и ясно. — И за смелость его строить! Взмах. Блеск хрусталя под светом. Она поднесла бокал к губам. Первый глоток шампанского должен был стать апофеозом вечера, точкой, золотой и игристой. Но вместо тонких нот цитруса и бисквита на язык ударило что-то другое. Лёгкая, едва уловимая горечь, спрятанная в пузырьках. Как будто в игристое вино капнули настойкой полыни. Элис едва не поморщилась, но вовремя поймала себя. Может, просто показалось? Нервы? Она давно не ела, готовясь к выступлению… Она сделала второй, меньший глоток, пытаясь распробовать. Горечь оставалась. И тут мир вокруг дрогнул. Не физически, а восприятием. Края зрения, обычно такие четкие, начали расплываться, затягиваясь серой, мерцающей пеленой, словно плохо настроенный телевизор. Блестящие лица в зале поплыли, слились в пятнистый калейдоскоп. Гул голосов, смех, звон бокалов — всё это накатило на неё волной, искажённой и громкой. Её собственное сердце вдруг заколотилось где-то в горле, отчаянно и гулко, заглушая все остальные звуки. «Нет. Только не сейчас. Не здесь, чёрт возьми». Паника, острая и животная, сковала диафрагму. Она попыталась сделать незаметный шаг назад, к устойчивости, к спасению, но ноги внезапно стали ватными, непослушными. Бокал дрогнул в её неестественно холодных пальцах, и несколько золотистых капель упали на мраморный пол, оставив жирные, тёмные пятна. Это заметил только он. Лев оторвал взгляд от планшета с молниеносной реакцией хищника, уловившего сбой в ритме стада. В следующее мгновение он был рядом. Его движение было стремительным, но плавным, лишённым суеты. Его рука, твёрдая, тёплая даже через тонкую ткань её платья, сомкнулась на её локте не с силой, а с неумолимой решимостью. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от её уха. Со стороны это выглядело как интимный шепот доверенного лица, обсуждающего срочную сделку. — Вы выглядите так, будто только что подписали контракт с весьма сомнительными партнерами, — прошипел он, и в его голосе, сквозь привычную, отточенную язвительность, прозвучала стальная, командная нотка, которую она слышала лишь пару раз за все три года. — На два градуса бледнее обычного.

— Ваши зрачки расширены. Мелкая дрожь в левой руке. Это не волнение. Идём. Сейчас же.

— Не смей приказывать… — начала она, но голос предательски сорвался, став тонким и хриплым.

— Смей и еще как, — отрезал он, уже разворачивая её от толпы, принимая часть её веса на себя так ловко, что это выглядело как галантная поддержка. Он ловко выхватил свой телефон левой рукой, не отпуская её правой, и нажал одну кнопку. Поднеся аппарат к уху, он громко, на весь первый ряд, сказал: — Да, я слушаю. Понимаю. Срочный звонок из Цюриха по сделке «Феникс». — Он сделал театральную паузу, глядя на Элис с фальшивым сожалением. — Мисс Верес, к сожалению, вам необходимо пройти на аудиенцию. Это касается гарантий по кредитной линии. Он вел её, почти неся её ослабевшее тело, сквозь лёгкий шум недоумения, который пробежал по ближайшим гостям. Его улыбка, профессиональная, вежливая, абсолютно пустая, работала как щит. Он кивал направо и налево, бормоча: «Простите, неотложное… Цюрих…», прокладывая путь к неприметной двери в стене, задрапированной тканью. Дверца лифта для персонала с глухим стуком закрылась за ними, отсекая праздничный гул зала. Иллюзия рухнула вместе с остатками её сил. Элис резко вырвала руку из его хватки, отшатнувшись к холодной металлической стене лифта. Она прислонилась к ней, закрыв глаза, пытаясь совладать с волнами тошноты и головокружения. Дыхание срывалось, тело трясло крупной, неконтролируемой дрожью. — Не прикасайся ко мне, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, ненавидя слабость в собственном голосе. Лев стоял напротив, в другом углу маленькой кабины. Он не нажимал кнопку. Он просто смотрел. Его аналитический, исследующий взгляд скользил по ее лицу, шее, открытым плечам, рукам. Он не выглядел испуганным или обеспокоенным. Он выглядел как криминалист на месте преступления. Рассчитывающим. Фиксирующим.

— Если вы потеряете сознание здесь, произнес он размеренно, мне придется либо вызывать скорую через общий хаос наверху, что создаст ненужный ажиотаж и обрушит акции «Верес-Холдинг» как минимум на три процента к утру. Либо таскать вас на себе через служебные коридоры, что, согласитесь, не соответствует вашему имиджу. Ни тот, ни другой сценарий не прописаны в моем контракте в разделе «Дополнительные обязанности».

— Твой контракт… — она закашлялась, в горле першило, — твой контракт обязывает тебя выполнять мои приказы, а не таскать, как… как тюк!

— Мой контракт, — его голос упал до опасного, шелестящего шепота, который заполнил тесное пространство лифта, — обязывает меня обеспечивать вашу функциональность до полного истечения срока действия документа. Каждую секунду из тех шестидесяти трёх миллионов секунд, что остались. — Он сделал шаг вперед. Не большой. Всего один. Но в замкнутом пространстве это было вторжением. — Если вы умрёте раньше, все условия аннулируются. Архивы запечатаются навечно. Моя цель станет недостижимой по вашей вине. Второй раз. — Он наклонился, и его лицо оказалось так близко, что она чувствовала тепло его кожи и чистый, холодный запах его одежды. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, та самая первозданная, нестираемая ненависть, которая и скрепляла их эти три года, как уродливый, но прочный шов. — Я не допущу, чтобы вы так легко от всего этого ушли, Элис. Вы должны отдать мне то, что положено. До последней капли расплаты. Понятно? Он не ждал ответа. Резко выпрямившись, он нажал кнопку «B3» — подземный паркинг. Лифт с тихим гухом рванул вниз. Элис, стиснув зубы до боли, заставила себя выпрямиться. Она оттолкнулась от стены, выровняла плечи, втянула живот. Дрожь не прошла, но она заковала её в железную оболочку воли. Она не позволит ему видеть её сломленной. Никогда. Лифт остановился, двери разъехались, открывая вид на бетонный простор приватного паркинга, пахнущий бензином, маслом и сыростью. В двадцати метрах, чётко, как по часам, замер её бронированный Maybach, фары выключены. Шофёр Игорь уже вышел и держал открытой дверцу.

— Машина подана, — отчеканил Лев, вновь превращаясь в безупречного, бесстрастного ассистента. Он жестом указал на автомобиль. — Постарайтесь не умереть по дороге в резиденцию. Это создаст мне массу ненужных бумаг, объяснительных и, весьма вероятно, бесед с полицией. Элис, не удостоив его ответом, сделала первый шаг. Каблуки отчаянно цокали по бетону, эхо разносилось под низкими сводами. Она шла, выпрямившись, глядя прямо перед собой, но каждым нервом чувствуя его взгляд у себя в спине. Он не шел за ней. Он наблюдал. Когда она поравнялась с машиной и Игорь, с каменным лицом, помог ей устроиться на мягком кожаном сиденье, она не выдержала и бросила взгляд назад. Лев все так же стоял у лифта, освещённый тусклым светом неоновой лампы. Он смотрел не на неё. Он смотрел на что-то у себя в руках. На свой планшет. На свой телефон. Потом его взгляд медленно поднялся и встретился с её взглядом через тонированное стекло. Ни ненависти, ни злорадства. Только тяжелая, непроницаемая дума. Дверца захлопнулась, поглотив её. Игорь сел за руль, и Maybach бесшумно тронулся с места, направляясь к выезду. Лев остался один в полумраке паркинга. Он поднес телефон к уху. — Да, это Орлов. Отменяем все встречи мисс Верес на завтра. Перенесите на послезавтра, с пометкой «при условии самочувствия». Да. Нет, пищевое отравление. Устрицы. — Он положил трубку. Затем он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий пластиковый пакетик с zip-локом и маленькие щипцы. Вернувшись к лифту, он опустился на одно колено. На сером бетоне, рядом с тем местом, где она стояла, лежала одна-единственная капля шампанского, не успевшая высохнуть. Аккуратно, с сосредоточенностью хирурга, он взял пробу, запаковал ее и положил в карман. Его пальцы снова сжались в кулак, но на этот раз не от ненависти к ней. От чего-то другого. От инстинкта. От щелчка в хорошо отлаженном механизме мышления, который говорил: «Аномалия. Угроза. Расследовать». «Война, — подумал он, глядя на исчезающие в темноте красные огни «Майбаха». — Кто-то только что объявил тебе войну, Элис. И это… меняет уравнение». Он больше не был просто тюремщиком, ждущим освобождения. Он стал единственным часовым у клетки со своей самой ценной, самой ненавистной пленницей. И почему-то мысль о том, что кто-то другой посмеет посягнуть на то, что принадлежало ему по праву мести, вызывала в нем неожиданную, яростную волну протеста. Война, действительно, только начиналась. И он, как ни парадоксально, был теперь на её стороне. Пока что. Но «пока что» — понятие растяжимое.