Обретения и потери. Часть 3. Опалённые войной

В 1812 году день Святой Троицы пришёлся на 10 июня. В те светлые часы посланник Франции граф Жак Александр Лористон вручил управляющему Министерством иностранных дел графу Николаю Ивановичу Салтыкову ноту с объявлением войны.

Наглый почин. Захватническое деяние благородных оправданий не имеет, оно черно по сути своей. И дикое варварство - обидеть Святую Русь, посягнув на неё в День Рождения Церкви Христовой, в день именин, когда беременная грядущим урожаем Земля-матушка отдыхает от сева. В ту пору русский люд не смеет и палочку воткнуть в благодатную, а тут нашествие грозит опустошением. Воистину: на начинающего - Бог.

Знаки вразумления подавались свыше. Бытует предание: в то время как Бонапарт верхом объезжал берег Немана, под копытом жеребца покрутился заяц, неприглядный серый русачок. Конь захрапел, резко попятился, взметнув передние ноги, чем невольно скинул всадника.

Доподлинно известно: Наполеон садился на лошадь очень неизящно. Заполнял собою седло подобно кулю с картошкой. При движении галопом болтался вперед, назад и в стороны. Более того, неоднократно падал, причем в ситуациях, когда любой другой кавалерист, наверняка, удержался бы в седле. Ладно бы, случалось в кутерьме боя, но император ухитрялся «летать» и во время конных прогулок. Свитой употреблялись все меры, чтоб избежать подобных некомильфо.

Лошади испокон почитаемы скотиной разумной. В распоряжение Наполеона поступали лучшие из лучших, красивейшие, выезженные до феноменального совершенства и выдержавшие зверские испытания. Бедных животных принуждали не шелохнуться, подвергая различным мучениям: били хлыстом по ушам, пытали барабанным боем, стрельбой из ружей и пушек, к ногам бросали неожиданные предметы. Говорят, овец, свиней подбрасывали. Только зайцев не предусмотрели. Напрасно.

Серый в гречку Туркмен являлся одним из идеальных коней, удостоенных честолюбивого седока. Однако, даже безупречный жеребец равнодушен к тому, какой титул, какие амбиции имеет восседающий на спине. На берегу Немана прыткий длинноух вынудил Туркмена. Конь взвился на дыбы. Наполеон вылетел из седла и через мгновение оказался на земле. Пал ниц, так сказать. Землица-матушка притянула-таки дерзкого воителя на поклон.

Природные ароматы, ударившие в корсиканский нос, должны были отрезвить горячую голову, а вид распростертого на траве монаршего тела явить генералам дурное предвестие: сие не Рубикон[1], сие Неман, за Неманом - Великая Россия, Святая Земля, Богородицей хранимая.

Ан нет! Ни Бонапарт, ни его высокородная свита не прозрели. Хозяин соскочил прытче того зайца. Ругнулся:

- Traitre[2]! Оправившись, приказал подать себе Нерона.

Ещё предзнаменование: коня на переправе сменил. Самоуверенный глупец!

Случилось. Вторжение «двунадесяти языков[3]» в наши пределы открылось в ночь на 12 июня.

Возбуждённая русская натура явила крайнее негодование на европейских пришельцев. К полудню в районе городка Ковно дремотно-жаркая погода сменилась фантастически, будто в одночасье снизошла глубокая осень. Надрывно заклубился высокий июньский небосвод. Плотные свинцовые облака как по велению незримого стража скучились и поделили небо.

Но стена тучного воинства не насторожила железного маршала Даву и великолепного Неаполитанского короля Мюрата. Солдаты, ведомые баловнем Афины, ослеплённые победами, обезволенные непомерным императорским тщеславием, продолжили скорый марш.

Меж тем, воздушный фронт надвигался на иноземные полки, словно чугунная крышка гигантского котла. С северо-востока потянуло могильным холодом. Жуткие порывы рвали галуны с высоких киверов, с заунывным посвистом метались вкруг мушкетных стволов и знамён, зачехлённых в спешке. Апофеозом небесного возмущения стал ураган с градом и снегом, который обрушился на сухопутную армаду.

Движение остановили. Наутро в кавалерийском лагере земля покрылась трупами лошадей, не перенесших холода. В ту ужасную ночь пало много более тысячи животных. Из-за неожиданного ненастья погибло и множество солдат, замерзших ещё по дороге к лагерю. Вступление на территорию Российской Империи привело наполеоновские войска в известное уныние.

Впрочем, это было всего лишь начало, то была прохладная встреча незваных европейских гостей.

Российская провинция оставалась в неведении долее двух недель.

Получив сообщение о нашествии, Франц Иванович Загорский отдал распоряжения по своей больнице, спешно оседлал коня и ускакал в Яковлево. Доктор застал Елизавету Алексеевну в кабинете покойного мужа за хозяйственными бумагами.

- Франц Иванович! Какая приятная неожиданность, - она отложила дела. Поднявшись навстречу, протянула обе руки, - рада, друг мой, очень рада.

Они поздоровались по-родственному, обменялись любезностями.

Уравновешенного подтянутого гостя выдала напряжённость в лице и тревога во взгляде.

- Присядьте, Франц, прошу. Что-то случилось?

- Случилось, Елизавета Алексеевна. Страшное нагрянуло. Война пришла в Россию.

После секундного замешательства она охнула и перекрестилась:

- Царица Небесная, заступись! Бонапарт всё же начал?

- Он, проклятый. Перешёл Неман в ночь на двенадцатое июня.

- О, Господи! Третью неделю война идёт, а мы ни сном, ни духом. Братья! Спаси и сохрани! Афонюшка едва-едва от ранения оправился, должен быть с гвардией Барклая в Литве. И Николушка, и Димитрий, родные мои в войсках. Охрани, Матерь Божия!

Лиза заплакала, вся съёжилась, отошла к образам и опустилась на колени.

Франц было подался к ней с желанием утешить, но, проникаясь женской тревогой, не смея мешать, деликатно вышел. Он зашагал по коридору, машинально пожимая пальцы, и какое-то время не замечал неприятного хруста костяшек. Уличив себя за бесконтрольным деянием, раздосадованно встряхнул руки и заложил за спину. Постоял. Без зазрения, по праву домашнего врачевателя приник к двери. Смиренно вслушиваясь в тихие рыдания, в просительный шёпот, он крестился и вторил молитве.

В долгом обращении к Богу Елизавета степенно отошла от потрясения. Франц выждал момент, когда всхлипывания утихли, и вернулся в комнату. Помог Елизавете подняться, усадил в кресло.

Она тяжело вздохнула, теребя влажный платок:

- Что же теперь будет?

- Стеною встанем. Как иначе? Безусловно, победить Наполеона непросто, но и Россию не одолеть.

- Да, да. Братья писали батюшке: в армии присутствует бодрость духа. Солдаты желают приблизиться к неприятелю, чтоб отмстить прежние неудачи. Из столицы, от Аркаши, поступали разноречивые вести.

- Наслышан. В Петербурге слухи беспрестанные ходили, один другому противоречащие: то мир, то война. Давно ли к вам писал Аркадий Алексеевич?

- В конце мая Аркаша сообщал, что неведомо: мир ли продлится или будет разрыв. Ох, куда как скоро прояснилось. Франц, откройте подробности.

- Курьер прибыл из губернии. В уездном собрании читали бюллетени армейские, издаваемые в столице. Пересказывали рескрипт государев на имя Салтыкова. Как только узнал тревожные новости, не помедлил к вам. Лиза, наши позиции на границе оставлены. Шестнадцатого Бонапарт был в Вильно.

- А государь?

- Отъехал накануне, с ним многие выехали. В бюллетенях гладко писано о медлительности французов, даже с гордостью о наших успехах. Дело же показывает совершенно противное. Из других источников доподлинно известно: силы, вторгшиеся в наши пределы, колоссальны. Не мне рассказывать, что неприятель самый хитрый, самый удачливый, самый искуснейший полководец в свете. Пророчествуют войну долгую, оборонительную. Полагаю, чтоб отстоять Отечество, надобно поддержать армию многочисленным ополчением, надобно всем напрячься.

Елизавета Алексеевна решительно поднялась, в порыве сцепила руки у лица.

- Да! Поддержать, – отошла к столу, оперлась ладонями, пристукнула по столешнице, невольно повторив жест отца. Вскинула голову и развернулась: - Обязана поддержать родных братьев, на поле брани стоящих! Чем? Должно быть, пожертвования собирать станут. Деньги имеются. Фураж потребен будет. В ополчение - мужики крепкие с полной амуницией. Прикажу готовить сухари. Надлежит теперь же уведомить управляющего…

Доктор прервал её:

- Лиза, вы умница! Ситуацию понимаете. Но повремените управляющего звать. Проводите меня, потом уж…

- Проводить? Друг мой, вы только что приехали?! Останьтесь. Ну, хоть обедать. Прошу, Франц, вы у нас гость нечастый и всегда желанный.

- Собственно, я не в гости, - он смущённо дёрнул плечом. - Заехал на минуту, проститься с вами.

- Проститься?! – растерянность вновь отразилась на лице. Елизавета скомкала платочек. Приблизилась к нему: - Франц, что вы замыслили?

- Нынче еду в свою деревню. Надобно дела привести в порядок. Завтра в Москву отправлюсь.

- Не понимаю. Зачем в Москву? И так скоро?

Невесело улыбаясь, он взял её за руки.

- Чтоб быть полезным. Быть ближе к фронту и при первой же возможности вступить в ряды армии.

- Отчего же в Москву? Теперь ополчение и у нас соберут. С нашими и отправились бы. Помню, батюшка говорил…

- В Москве пригожусь скорее.

- Вы полагаете, Наполеон пойдёт на Москву? – Елизавета в смятении прикусила нижнюю губу.

- Вероломные планы неизвестны. Но я опаздываю на две недели. Раненых, должно быть, не счесть.

- Франц, прошу, пожалуйста, останьтесь хотя бы на день.

- Благодарю вас, Лиза, - обречённо вздохнул и, прищурившись, тихо продолжил: - Давайте условимся, дорогая моя: вы накормите меня вашим чудесным печеньем и пирогами, когда вернусь с победной весточкой. Нынче отпустите на ратное дело с сердечным благословением.

В каком-то несознательном, упрямом отчаянии Елизавета Алексеевна пыталась задержать доктора.

- Останьтесь, Франц.

Он с жаром прижал её руки к губам.

- Медлить не можется. Дорога дальняя. Поеду. Помолитесь за меня, Лизонька. Бог даст, свидимся.

С тяжёлым вздохом она троекратно окрестила:

- Спаси и сохрани, Господи! Оберегай, Царица Небесная! - смиренно преклонённую голову по-матерински поцеловала в лоб. - Как за братьев, денно и нощно молиться стану.

- Благодарю. Берегите себя и Машеньку, - он вновь грустно улыбнулся, пожимая её руку: - Постарайтесь не хворать до моего возвращения.

Когда он садился на коня, Елизавета Алексеевна спохватилась. «Вот так отпускаю? Надобно собрать в дорогу тёплые вещи, бельё, провиант. Проследить-то за Францем некому. Камердинер не расторопен…»

- Франц Иванович, вы отъезжаете в Москву завтра поутру?

- Надеюсь, в пути встретить полдень. Сердце рвётся. Не могу медлить.

- Рано утром приеду в Чембар. Хочу проводить вас. Дождитесь, Бога ради!

От обещания возможной встречи перед разлукой худое лицо просветлело. Он снял шляпу, прижал руку к груди, склонился:

- Дождусь. Непременно дождусь! – и пришпорил коня.

Лихой пустился с места в карьер, поднимая с дорожки желтовато-пыльное облако соцветий и мелких сухих листиков. Липа в этом году отцветала рано…

Вечером того же дня посыльный доставил в Яковлево куверт от Натальи Алексеевны. Она уведомляла сестру, что теперь следует писать на городской адрес. По обыкновению, лето Столыпины проводили в деревне, но в связи с боевыми действиями в западных губерниях Григорий Данилович перевёз семейство из Городищенского имения в Пензу, где возникли неотложные дела по службе.

Наташа пересказала дурные вести, поведала о своих чувствах и предположениях брата Аркадия Алексеевича, служившего в ту пору при министерстве.

«… Не высказать словами, как потрясло случившиеся. Сердца кровью обливаются. Война – горе, бедствие великое, на Отечество сошедшее. С надеждой уповаем на Высшее заступничество, на мудрость Государеву, умение наших главнокомандующих да храбрость беззаветную русских воинов.

Почти одновременно со страшным известием до нас дошло письмо от Аркаши, кое писано ещё в безмятежные первые числа июня. Перескажу, сестрёнка, дабы отметить светлую голову да верные предчувствия нашего братца.

С марта Аркадий искренне горюет по поводу незаслуженного отлучения от двора да отправления в ссылку честнейшего Михаила Михайловича. В подробности вдаваться не стану, тебе о Сперанском ведомо.

Новость являет наблюдаемое в столице. Штатское и военное окружение государя явственней прежнего разделилось на два лагеря. Одни ратовали, чтоб наша армия предупредила бы Наполеона в Пруссии. Другие противились сей стратегии. Дескать, выгоднее обороняться, впустивши неприятеля в российские границы. Теперь сии споры беспредметны совершенно. Господь Бог вверил судьбу Отечества в руки наших солдат.

Аркаша передавал известия, приходившие в столицу из Вильно, где тогда находился Государь. Александр Павлович объезжал войска да новые крепости. Нашёл всё в наилучшем порядке. На границе занимались разводами да празднествами. Полагаю, офицеры не гнушались общепринятым волокитством. Брат заметил, при внешней неопределённости, то было крайне беспечно. Единственное разумное действо: после инспекции высочайше повелели сжечь мосты через Неман. Сожгли без промедления. Со слов брата: в тех местах наш берег выше противного, на переправе много французов погибнет, не поправши родимой земли.

Поначалу Аркадий надеялся: по крайней мере, армейские офицеры озаботятся приграничной обстановкой, да Государь, даст Бог, всё разглядит, уразумеет. Брат писал пророчески: глубокая тишина есть предтеча жестокой бури. В завершении письма напрямую высказал опасение: «…Есть основание полагать, что готовность на границе мнимая. Готовность - лестные надежды, потому как показуха – болезнь известная…»

Прав был Аркашенька, словно в воду глядел! Рухнули надежды. Наша армия бесславно отступила от границ. Вражьи силы попрали русские земли.

Лиза! Слов не нахожу, чтоб описать тебе заливающие душу обиду, досаду, стыд, горечь.

Мой Григорий Данилович весь в заботах, дома бывает редко. Занят организацией комитета. Предположительно будут собирать пожертвования. Гриша полагает, что мартовского набора рекрутов крайне недостаточно, в скором времени грядёт сбор ополчения, где мой любезный намерен быть в первых рядах. Доблестью переполнен. Страшусь за мужа.

Узнав о вторжении, батюшка Алексей Емельянович плакал украдкой. Теперь беспрестанно сетует, что немощен для армейской службы. Сердцем болеет за Отечество.

Лиза, как не печалиться!? Бюллетени, из Петербурга привезённые, извещают о наших победах, будто бы Наполеон уж бит не раз, но тому решительно нет подтверждений. Паче верится народным слухам о начавшейся панике, о беспорядках в приграничных губерниях.

Вообрази, сестра, до чего ужасно вблизи фронтов ожидать приближение вражеских войск, опасаться за жизнь детей, предчувствовать разорение, бежать со скарбом неведомо куда. Представлю себя в тех местах - кровь стынет. Бедные люди! Укрепи их, Царица Небесная!

Батюшка полагает, что следует ожидать генерального сражения, кое решит исход бонапартова вероломства…»

По прочтении Елизавета Алексеевна вернулась в столовую, где Мария Михайловна увязывала в чистые холстинные куски необходимое для доктора Загорского. Мать задумчиво оглядела разложенное на столе и оценила дочкины старания:

- Высушенные травы, готовые настойки, отглаженная ветошь для перевязки – всё сгодится в госпитале. Надобно ещё что-то лично для Франца Ивановича. Продолжай, Машенька, я скоро, - она решительно направилась в гардеробную покойного супруга.

В небольшой комнатке туалетный столик и зеркало дольше двух лет оставались под тёмным кисейным покрывалом. Прочее стояло, лежало на своих местах, как если бы опрятный хозяин вышел несколько минут назад и в скором времени непременно появится вновь. Здесь всё хранило тепло рук Михаила Васильевича.

Закрывая за собой дверь, Елизавета обвела взглядом небольшое помещение. Вздохнула. Молитвенно перекрестилась и тихо заговорила:

- Прости, Мишель, нарушу твой порядок. Беда привела. Думается, ты не воспротивишься, если я передам Францу что-нибудь из тёплых вещей. Наш друг воевать собирается. Хочется по-сестрински собрать его в дорогу. Сие тебе ведомо…

Она подошла к массивному шкафу, бережно тронула изысканную виноградную розетку, украшающую резной фасад. От лёгкого прикосновения незапертая дверка самопроизвольно отошла и приветно скрипнула. Принимая добрый знак, вдова благодарно склонила голову. Распахнула шкаф.

- Знала, ты одобришь…

Елизавета достала несколько пар шерстяных носков и перчаток, пуховый шарф, плотную накидку английского сукна и башлык.

- Осень грядёт. Сдаётся, наш доктор в госпиталях до зимы задержится, - перебрала, придирчиво осмотрела носки и перчатки, - всё почти новое. Ах, нет! Вот здесь небольшая штопка… Дырочку сама зашивала.

Елизавета Алексеевна, не глядя, присела на край пуфа, прижала перчатку к губам, вспоминая, смежила ресницы: «Мы гуляли по парку. Ты решил сорвать для Машеньки еловую веточку с красивой шишкой, снял перчатку с руки да невзначай зацепил за сучок. То случилось в восьмом году, в конце октября. Будто вчера…».

Ласкаясь щекой к пуховой вещице, она заключила вслух:

- Эту пару не отдам. Слишком дорога. Помнишь, Мишель, когда мы вернулись с прогулки, ты посетовал: «Был не аккуратен. Прикажи, голубушка, чтоб починили…» Перчатки мягкие, вязаны из козьего пуха. Не доверила горничной тонкую починку. В тот же вечер сама залатала дырочку. Ты застал меня за шитьём. Казалось бы, пустяк совершенный, а ты пришёл в неописуемый восторг, нашептал ласковое…

Елизавета Алексеевна бережно, пальчик к пальчику, сложила перчатки и вернула на полку. После сняла со столика траурное покрывало, с трепетом взяла давно молчавший серебряный колокольчик, поцеловала и встряхнула.

Разгорячённая Дашутка заглянула через минуту.

- Звали-с, барыня?

- Отыщи Максима Ивановича, пришли ко мне.

- Чего его искать-то!? Максим Иваныча искать не надобно. Максим Иваныч туточки. Давненько дожидатся. О-озабоченный. Видать, справил, чего велели, сызнова спросить желат.

- Бога ради, говори меньше. Дел множество. Максим пусть заходит. Сама ступай, принеси новые полотенца, потом вещи уложишь.

- Барыня, утирки-то расшитые брать, аль попроще?

- Расшитых возьми штук семь и простых дюжину. Выбери те, что размером больше. Доктору пригодятся.

Служанка выскочила, а в дверном проёме возник порученец.

Елизавета Алексеевна махнула:

- Максим, подойди! Взгляни, выбрала кое-что. Какие ещё вещи могут пригодиться Францу Ивановичу?

- Бельё.

- Бельё неловко собирать. Подумай, помимо белья, что потребно в военное время.

Задумавшись, бывший камердинер по привычке затеребил мочку левого уха.

- Ну-у, курит Франц Иванович не особо. Не примечал за ним большой тяги к трубке. Однако ж, в походах к сему баловству пуще пристращаются. Табак, пожалуй, лишним не станет. Сам не выкурит - народу отдаст.

- Положи, сколь посчитаешь нужным. Я в этом ничего не смыслю. Только выбери самый лучший, тот сорт, что Михаил Васильевич пользовал.

Порученец учтиво поклонился.

- Всё исполню, Лисавета Алексеевна.

- Постой, Максим! Может и вина? Известно, крепкое в медицинских целях используют.

- Аки водится, в нутро для душевного расслабления, наружно для всякой гигиены. Хотел вам помянуть…

Она всплеснула руками:

- Так, что ж не помянул?! Пойди, всё собери и сразу укладывай в коляску, готовь к отъезду. С рассветом выезжаем в Чембар…

В эту короткую летнюю ночь Елизавета Алексеевна не сомкнула глаз. Завершив сборы, она села писать родным. За дневной суетой тревога, навеянная вторжением, отступила ненадолго, а теперь вновь сковала цепью переживаний за младших братьев, которым пришлось сдерживать наполеоновскую армаду.

В восьмом часу утра перегруженный экипаж помещицы Арсеньевой подкатил к дому доктора Загорского. Её ожидали. Франц Иванович выскочил навстречу и помог сойти.

- Елизавета Алексеевна, здравствуйте, дорогая!

- Здравствуйте, любезный друг, – она почувствовала, вот-вот расплачется. Дабы унять слёзы, закусила губы. Вуаль, отброшенная на поля соломенной шляпки, затрепетала. Отыскивая рассудительную ниточку, Елизавета сбивчиво повторила: – Здравствуйте. Здравствовать. Здравствовать долгие лета. Любезный друг, здоровья вам крепкого, терпения, удачи в благородных деяниях.

Поддерживая её, он добродушно ободрил:

- Ничего, ничего. Справимся, Елизавета Алексеевна, справимся…

Она сглотнула неотвязную влагу, глубоко вздохнула и тихо пожалобилась:

- Время настало, язык не поворачивается назвать утро добрым. Франц, как жить?

- Справимся с нашествием, всё к добру повернётся. И утренники, и дни, и вечера вновь добрыми станут. Прошу вас! Счастлив увидеться с вами, - трепетно поцеловал её руку и повёл в дом.

В столовой накрыли к завтраку. Они не притронулись к еде, испросили кофе со сливками.

Елизавета принялась пересказывать весточку сестры. Потягивая из фарфоровой чашечки, Франц не сводил зрачков с гостьи, будто бы внимательно слушал. Он принуждал себя слушать. Надо сказать, получалось с трудом. Беседа шла своим чередом. Елизавета Алексеевна не замечала, как непросто доктору отгонять от себя навязчивые мысли.

«…Лиза в моём доме! Мог ли представить здесь Лизу, свободную от супружества?! Желал страстно. Долгие годы мечтал, чтоб Елизавета хозяйкой сидела за этим столом. И вот она здесь! Лиза здесь только потому, что мне надобно уезжать. Бог весть, сколько не увижу её. Может статься, никогда более не увижу и это последний шанс сказать, как она дорога мне. Другой такой драгоценной минуты уж в жизни не случится…»

Завершив повествование, Елизавета Алексеевна обратилась к доктору, чем невольно прервала его тайные думы:

- Франц, как вы полагаете, главнокомандующий способен дать генеральное сражение?

Он отставил чашку, покрутил ею по блюдцу, сосредотачиваясь на вопросе:

- Ваш покорный слуга не имел чести личного знакомства с Барклаем де Толли, потому не берусь судить о его качествах. Понаслышке известно, Барклай командовал егерским полком, затем бригадою, в прошлой войне был ранен. В свою бытность губернатором Финляндии вошёл в большой фавор. На посту военного министра старался для усиления армии. Нынче Барклай закономерно на первых ролях. Многие в столице считают его выскочкой. Однако, ваш братец Аркадий Алексеевич заметил верно, свет вечно разделён: кто-то восхваляет, кто-то хулит. Я же смею предположить: средь русских военачальников на равных с Бонапартом может сойтись лишь Михайло Кутузов. Посему уповаю на мудрость нашего императора в распределении ролей для решения российского жребия.

- Да, да! Граф Голенищев-Кутузов…

Елизавета продолжила рассуждения о доблестном генерале от инфантерии.

Бедный Франц устыдился чувственных мыслей, от того кровь прилила к лицу. Руки, напротив, похолодели. Чтоб как-то скрыть смятение, он поднялся на ноги. Следуя обыкновенной привычке, неспешно прошёлся по комнате, при этом нервно пружинил жилистые пальцы. Время от времени Франц Иванович в задумчивости проговаривал что-то, давая понять: он слушает со вниманием. Сам же ругал себя и вновь думал о Елизавете: «Господи, с ума схожу! В тяжкую годину о сердечном помышляю! Лиза – существо домашнее, далёкое от политики, и её заботит святое. Обеспокоена судьбой братьев, обо мне печётся, об Отечестве. А я?! Так низок в своих чувствах. Бежать, бежать дальше от неё, от себя, идиота! Надобно на службу поступить, надобно занять должное место в российском воинстве. Стану защитником Лизы и Машеньки. В них моё Отечество. Жизни не пожалею, для скорого изгнания врагов, для приближения победного дня, когда исчезнет печаль из небесных глаз. Уезжать. Уезжать, не мешкая! Промедлю - не сдержусь. Упаду на колени, не дай Бог, признаюсь. После не прощу малодушия…»

В столовую прошёл камердинер. Чтоб привлечь к себе внимание, потоптался, переставляя колесоватые ноги, покашлял в кулак. Появление слуги выручило. Франц оставил свои пальцы в покое, извинившись перед дамой, живо поинтересовался:

- Семён, всё ли готово?

- Как наказывали, барин. Добро да провизия уложа. Чего Лисавета Лексевна изволила привесть, вместилось, слава Богу. Можа ехать.

Похлопывая Семёна по плечу, доктор подмигнул и с напускной весёлостью передразнил вечную приговорку своего камердинера:

- Можа, можа, раз добро уложа…

Елизавета обречённо вздохнула, взглянув на него:

- Вот и всё… Вы будто рады. Простите, заговорила вас глупая.

- Лиза, зачем вы так?!

- Оставим. Франц Иванович, присядьте на дорогу.

Доктор подчинился. Пододвинув стул, сел рядом. Несколько мгновений они молчали. Уступая нахлынувшей нежности, он разрешил себе самую малость, взял её прохладную руку и вкрадчиво спросил:

- Позвольте писать вам.

Она встрепенулась:

- Ах, конечно, конечно! Франц, прошу, умоляю, пишите непременно! О себе, обо всём пишите. При первой же возможности пишите. С дороги пишите, в Москве устроитесь – пишите. Ждать буду ваших писем. Отвечать, не мешкая.

- Благодарю! Вы для меня…- он осёкся. Вгляделся в её светлые глаза и порывисто выпалил: - Вы, Лиза, и ваша дочка - самый родные для меня на всём белом свете!

Она положила руку поверх его руки. Печально улыбнулась.

- И вы для нас родной, Франц! Для меня - брат, для Маши - дядюшка.

Чувствуя, что расставание становится невыносимо тяжким, Франц Иванович решительно поднялся и скомандовал:

- Пора!

Лекарской поклажи набралось с избытком, потому снарядили два экипажа. Вторым пришлось задействовать видавшую виды, но ещё добротную коляску покойного Ивана Александровича Загорского. В придачу снарядили повозку, груженную мешками овса и дополнительным провиантом, что привезла госпожа Арсеньева.

Соседи вышли проводить доктора. Елизавета с порученцем взошли на пригорок, чтоб дольше видеть отъезжающего. Она долго смотрела вслед. Пока зрение различало махавшего шляпой Франца, нашёптывала мольбы, осеняла крестообразно удаляющийся маленький обоз.

[1]Рубикон – небольшая река на Апеннинском полуострове. До 42 г. до н.э. служила древней границей между Италией и Римской провинцией Цезальпийская Галлия. Со времён Гая Юлия Цезаря выражение «перейти Рубикон» означает некое бесповоротное решение.

[2]Фр. Предатель!

[3]Армией «двунадесяти языков» называли армию Наполеона, собранную для вторжения в Россию в 1812г. На самом деле языков было более двенадцати. Под знамёна Наполеона собрались войска всех покорённых стран Европы.