Обручённая с морем

Пролог

Корабль отошёл от берега. Я обернулся, глядя туда, где стояла любимая. Невеста. Почти жена. От попутного ветра надувались паруса, и корабль без помощи гребцов легко шёл по Русскому морю. Я поднял руку и крикнул:

— Леляна, голубушка! Имя твоё на устах моих и в сердце!

Она прижала руки к груди и побежала вперёд, касаясь ногами пенных волн. Старый Свен, дядька Леляны, чьими умениями был построен наш крепкий корабль, похлопал мозолистой рукой по плечу:

— Будет, княжич. Плыть пора, люди ждут.

Я сбросил его руку. Зачем мешает любоваться любимой перед разлукой?

Леляна — будто ручеёк бежит по камушкам. Льётся, светом дня сияет, блеск воды отражает. И вот её уже не разглядеть. Растаяла, исчезла на глазах.

Чудно было смотреть, как берег становится тонкой полоской, а Бойград превращается в маленькую исчезающую точку.

Я вернулся на корму корабля и всмотрелся вдаль. По велению отца еду продать свои товары, купить или обменять на чужие, и вернуться в своё княжество, в дом отчий. Удача — мой верный спутник. Не было ещё такого, с чем бы я, сын князя Святослава, не справился.

***

Я вылетела из дому, едва услышав крики горожан:

“Княжич!”

“Княжич возвращается!”

Горожане, минуя высокие ворота, тоже торопились к берегу. Год назад наш князь отправил сына своего, Яромира, в плавание по торговому пути, снарядив могучий корабль шкурами и мехами звериными, да гончарными товарами. Это было первое плавание Яромира.

На ходу заплетая волосы в косу, я спешила, не чувствуя боли в боку от быстрого бега: "Только бы успеть, только бы встретить любимого первой", — билась воробушком мысль, пока я пробиралась через толпу, ближе к берегу, не замечая ни усталости, ни любопытных взглядов. Я боялась опоздать, боялась, что корабль причалит, а меня ещё не будет рядом.

На берегу уже собрался люд, и все знали, кто я: Леляна, невеста княжича Яромира. И все знали: как только сын княжий вернётся из дальнего плавания, будет наша свадьба! Горожане оборачивались, провожая меня глазами, а старушки благословляли. "Вот она, та, что ждала смиренно и преданно”, — говорили между собой горожане.

Но мне было не до них — уже виднелись белым пятном паруса. Каждый миг приближал к моменту долгожданной встречи, и страх не успеть постепенно сменился уверенностью: плавание по торговому пути завершилось. Целый год уж миновал с того дня, как я проводила Яромира в страны заморские, и этот год был очень длинным.

Едва добежав до берега, я увидела княгиню с князем — родителей Яромира. Они стояли у самой кромки воды. Будущая свекровь держала в руках румяный каравай на расшитом красным рушнике — символ гостеприимства и благословения. Она заметила меня, тепло улыбнулась и протянула руку.

— Леляна, дитя моё, подойди. Как будущая сноха княжьего дома, встань рядом, — промолвила она мягко, но с достоинством.

Князь глянул на меня и нахмурился, но всё же кивнул. Родители жениха были добры ко мне. Щёки заалели от смущения, и, низко поклонившись им, я шагнула вперёд. Интересно, что печалит князя? Великий князь много времени проводил за делами государственными, вопросами политическими. Я вспомнила приказ, о котором давеча шептались в княжьем доме — усилить охрану города.

Тревожная мысль упорхнула беззаботной птичкой, ведь вернулся Яромир! Словно и не было солнца весь этот год, пока он плавал по странам чудным. Я порывисто вздохнула, стоя плечом к плечу с теми, кто станет моей семьёй и ощущая их поддержку в этот трепетный миг.

Княгиня ободряюще улыбнулась, и я, набравшись смелости, прошептала:

— Княгиня-матушка, я так спешила, что очелье дома забыла. То самое, которое мы в тереме вашем ладили на прошлой седмице.

Княгиня чуть наклонилась и ответила со смешинками в глазах:

— Я тоже! Невелика беда, дитя моё, никто и не заметил.

Благодушный настрой княгини успокоил, и я замерла, глядя на приближающийся корабль. Княгиня сжала мою ладонь, словно передавая мне силу и уверенность, а князь гордо выпрямился, готовясь встретить сына. Это единство было нерушимым, словно мы всегда были одной семьёй.

Весь этот год, в ожидании возвращения дорогого человека, я часто предавалась мечтам, как Яромир вернётся и станет рассказывать о странах и народах, живущих за морем. Воображала, с каким весельем он поведает мне тайны и обычаи о других людях, у которых другой бог.

Не то, чтобы я ничего не знала об этом, но когда мы болтали, гуляя по побережью или толпились ради забавы на шумном рынке, я любила смотреть на озорной прищур любимых глаз, на улыбку, затмевающую солнце. Мне было любо слушать смешные присказки и чувствовать свою ладошку в его крепкой, тёплой ладони. Сотни ясных дней и тысячи ночей нас ждут впереди. Я вздохнула, ощутив, как напряжение покинуло меня, как с плеч свалилась годовалая тяжесть. И улыбнулась.

***

Корабль медленно приблизился к берегу, скрипнул снастями и бросил якорь. Толпа замерла в ожидании, и мне показалось, что время остановилось.

И вот по трапу сошёл Яромир — светлые, чуть вьющиеся волосы отросли и развевались на морском ветру, плечи раздались ещё шире, а поворот головы стал ещё горделивее. Я улыбнулась. Каждый шаг его был уверен и горд, каждое слово его было важным, словно он не просто вернулся домой, а принес с собой целый мир. Он коротко отдал приказ снести на сушу дары и товары заморские, коими был забит весь трюм.

Проворные гребцы забегали туда-сюда, выгружая на берег сундуки дивной красоты. При этой картине среди горожан пролетела волна одобрительного гула — люди знали, что князь каждому двору дар подаст, как и князь знал, что не мечом, не речами сладкими, а справедливостью его и вниманием завоёваны сердца людские.

Сундуки, до отказа набитые товарами и припасами, сразу грузили в повозки и отправляли в княжий терем. Но прежде писарь делал пометки на бумаге, внимательно подсчитывая привезённый товар.

Когда любимый широким шагом, направился к нам, я забыла о сундуках, корабле и… как дышать, лишь зажмурилась и прижала руки к груди, стараясь успокоить сердечко: в самом имени жениха был заключён весь мой мир: Яро — Мир!

Сердце выскакивало из груди, а щеки пылали от чаемого взгляда его ясных глаз. Яромир подошёл к родителям и поклонился. И только сейчас я заметила, что за его спиной стоит девушка… неземной красоты. Толпа ахнула, то ли от прекрасного вида заморской девушки, то ли от понимания, что любимый вернулся… не один.

Я присмотрелась к гостье: длинные чёрные волосы были накрыты прозрачной тканью и струились по плечам, уходя водопадом за спину, а изящное белоснежное платье переливалось — само золото вплели в узор ткани. Позади неё стояла челядь, человек десять, с тюками. Пара женщин в тёмном, с закрытыми лицами, и мужчины в светлом, а на головах тюрбаны.

Я всё ещё стояла рядом с княгиней и не находила сил пошевелиться. Девушка осмотрелась, и наши взгляды встретились. Глаза её были темны как ночь, а во взгляде читался вызов всему миру. Красивая. И смелая. Пока Яромир вёл приветствие с родителями, она наклонилась чуть вперед и спросила с сильным акцентом:

— Ты сестрица его?

Я замешкалась, не ожидая вопроса. Тем более такого вопроса! И тут же на себя разозлилась, что вместо того, чтобы спросить у неё, кто ОНА такая, я прижухла, как заяц перед хищным зверем. И отчего, спрашивается? Я ведь невеста Яромира, и сейчас он представит меня любопытным гостям.

Яромир поклонился родителям, княгиня-мать подала каравай и, чуть склонив голову, обратилась к сыну:

— Смелому душой и море кланяется, и волны стелются пред ним!

Яромир принял румяный каравай, снова поклонился и уважительно ответил:

— Матушка, не храбростью, не смекалкой уцелел я в странах дальних. А милостью Божьей и связью душевною с тобою.

Князь обхватил за плечи Яромира и пробасил:

— Ты вернулся, сын! Значит, удача теперь бок о бок с тобою. И быть победе во всяком деле, на какое у тебя хватит отваги.

Он посмотрел на гостью и довольно улыбнулся, продолжая хвалить сына:

— Вижу, все мои заветы исполнены и не один вернулся ты. Но не здесь мы будем речи такие вести, а в доме. Не стойте идолами деревянными, прошли те времена старых богов. Теперь един Бог, и силён. Просьбу мою исполнил. Благодарить бы надо его. Князь отыскал глазами священника и попросил:

— Молебен надобно справить по случаю возвращения сына моего.

Служитель охотно кивнул и перекрестился.

При этих словах Яромир коротко глянул на меня и опустил глаза. Не повернул головы, не сказал приветствия, не улыбнулся, как бывало раньше. Княгиня-мать с удивлением воззрилась на мужа, но промолчала. В замешательстве, но не таясь поглядывала то на красавицу из стран дальних, то на сына. Видимо, она смекнула что к чему. Неужели Яромир выбрал себе другую? А он просто глядит на меня, ни улыбки, ни словечка доброго.

Боль стиснула душу, а стыд опалил лицо перед людом. В ушах отдавался гул толпы, а ноги отказывались двигаться. От равнодушия жениха сердце застыло холодом, а каждый вдох отчего-то давался с трудом.

Тем временем князь размашисто перекрестился и, не дожидаясь ответа, пошел к воротам города, в дом княжий, в полной уверенности, что мы проследуем за ним. Люди, обступившие нас, повторили крест за князем, как и княгиня — она быстро осенила себя крестным знамением и, схватив меня за руку, поторопилась за князем. Как жаль, что батюшки здесь нет моего, но не ведал он, что именно сегодня княжич вернётся. Потому и уехал на охоту. Но спасибо княгине, она ни на миг не отпускала меня от себя.

Я оглянулась — сзади шёл мой жених с заморской красавицей, и замыкала процессию кучка её слуг. Нестерпимый укол ревности холодным жалом пронзил сердце — не со мной идёт Яромир. С ней. Не меня держит за руку. Её.

По рядам любопытных прошёл гул и шепотки пронеслись по берегу. Охваченная болью и стыдом, я почувствовала на себе сотни глаз. Щёки запылали, а небо закачалось, но я не подала виду, смело ступая рядом с княгиней.

***

В княжьем доме была суматоха, челядцы сновали туда-сюда, длинный дубовый стол ломился от всевозможных блюд, пахло дымом, жареными перепёлками и…грозой. Где-то вдалеке уже слышались раскаты грома, предупреждающие горожан о шторме. Шум волн слышался даже здесь, и весь город знал — ночью ворота Бойграда умоются волнами моря Русского и снова будет противостояние суши и воды.

Подобно тем волнам, что бились о камни, разрушались и мои надежды, а сердце, словно тёмными водами моря, затопило горем! Но я ждала, о чём поведает князь. Мне, Леляне, истинной дочери своих родителей и предков мудрых, не пристало вопрошать. Расспрашивать — словно раковины морские насильно открывать в поисках жемчуга. А терпение — суть, ракушка сама тогда откроется и явит дары свои. Или не явит — князь молчал.

Неизвестность тяготила. Чтобы занять себя чем-то, я стала рассматривать праздничное убранство дома, в котором была не один раз: пёстрые ковры на полу и стенах, белые длинные занавески на окнах. Когда только слуги успели?

В покоях были только мы с Яромиром, да князь с княгиней. Гостью заморскую со свитой проводили в отдельную башню, отдыхать с дороги и готовиться к пиру. Яромир встал рядом со мной, но молчал. Молчала и я. О чём хочет поведать князь?

Где-то в глубине души теплилась надежда, что мне всё придумалось. Что сейчас вот скажет князь что-нибудь такое, над чем смеяться потом буду, что подумалось мне о глупостях всяких. А княгиня-мать не отличавшаяся терпеливостью, орлицей беспокойной кружила над мужем, как над степным орлом. Хоть она и тихо говорила, я всё равно услышала шипящие нотки в её голосе:

— Ты что удумал, свет мой ясный-красный. Р-распрекрасный!

От едких слов её, глаза князя сверкнули молнией, или может, то на улице молния блеснула. Князь оборвал её:

— Молчать! Стрекотать сорокой будешь за работой ткацкой с другими сороками. А здесь я говорить буду!

Слуги мигом испарились, опасаясь гнева хозяина, а княгиня даже не дрогнула. Сложила руки на груди и сказала хлёстко:

— Говори!

Князь недовольно крякнул, и, насупив брови, обвёл всех взглядом, в конце посмотрел на меня. Жалость в его глазах сказала мне о многом, и словно во страшном сне я услышала слова:

— Леля, свет наш, послушай что скажу: пока Яромир в плавании был, лазутчики донесли, что враг придёт к нашим границам с войною. И не кто-нибудь, а сын брата моего названного — Карач. Знает ведь, что против его войска мы жалкие куропатки.

Княгиня вскрикнула и закрыла рот ладошкой. Видно, князь ей не говорил об этой страшной новости до возвращения Яромира. Я услышала, как стоящий рядом Яромир, засопел тяжело — ярость скрывал, понятное дело. Князь тем временем молвил:

— Я послал трёх гонцов, а с ними бояр наших, разыскать сына и поведать об новости этой. И вручил им волю мою: не возвращаться, пока не договорятся о браке политическом Яромира и благородной девы османской. Бояре справились на славу, султан согласился. — Князь довольно крякнул.

Я с надеждой посмотрела на жени… Яромира. Наши взгляды встретились, но лишь на миг. Княгиня к тому времени взявшая себя в руки, снова запричитала, и Яромир отвёл глаза.

— Но Святослав, муж мой, ведь они… они… иноверцы!

Последнее слово она прошептала.

Князь, видя в каком она состоянии, уже мягче сказал:

— У султана не счесть какое войско! Отрядит он нам большой флот.

Княгиня села на лавку. В глазах её читался испуг, страх первобытный. Будто услышала она, что приплыть должна не армия османская, а бесы!

— Но… у него гарем! Очнись, Святослав! Вместе с его армией горе придет на землю нашу!

Князь махнул рукой, словно мечом рассекая воздух:

— Не бывать этому! Не случится горя! Айша — дочь племянницы самого визиря! Это будет очень почётный политический союз!

Княгиня не унималась:

— Дочь племянницы почётного визиря?! Тогда женим на ней двоюродного брата троюродной бабки егеря Фомы! Зачем сразу нашего сына?!

Глаза княгини-матери пылали гневом. Гневно раздувал ноздри и князь. Жалость в его глазах сменилась яростью. С какой-то дикой решимостью он глянул на меня! Голос прогремел больно, жестоко:

— Свадьба назначена через две седмицы!

Я раненой пташкой вылетела из покоев! Хотелось убежать подальше! Ещё дальше от страшных слов и жалеющих взглядов. На пороге услышала крик Яромира:

— Леляна! Лелянушка, погоди!

Не обернусь! Я гордая!

Но обернулась… и увидела, как отец Яромира ухватил его за руку, не пуская за мной вослед. Выбежала со двора, уже не сдерживая рвущиеся наружу всхлипы. Только когда начала задыхаться от быстрого бега, поняла, что на улице ливень. Небо обрушило свои слёзы, горюя о моей несчастливой доле. Как жить без него? Как дышать без него? Не смогу! Не знаю, как! Не хочу!

***

Влетела в дом, мимо пустых комнат, прямо в свои покои и упала плашмя на кровать. Ну почему именно сегодня отец уехал на охоту? Не дал бы он меня в обиду, не стерпел бы, коли узнал, что Яромир басурманку привёз в качестве невесты.

Одной было невмоготу. Рыдания душили, обида жгла сердце, а отчаяние холодной змеёй заползло в душу. Не в силах встать, я слушала звуки шторма, в которых сначала еле различимо, а затем уже явно слышался зов. Повинуясь ему, я вышла из дома и пошла к морю.

— Открой ворота!

Голос хриплый, будто не мой. Стражник, уже смотревший дивные сны, вдруг вскочил и возмутился:

— Н-но как-же это? Ночь ведь?

— Открой сказала! А то Яромиру пожалуюсь!

Видно, увидел он в моём взгляде нечто такое, против чего не стал спорить. Или речь о княжиче напугала его. Тихий лязг, и ворота скрипнули, выпуская меня на пристань.

— Закрыть бы надо, ворота-то, свет-девица?

Я не ответила. Не оглянулась. Жадно всматриваясь в высокие гребни волн, шла навстречу морю.

Звука закрывающихся ворот не последовало. А может, шум шторма заглушил его. Низкое небо гневалось, посылая яркие молнии, а ветер словно хотел остановить, бил в лицо и грудь, мешая быстро идти. Я остановилась у обрыва — море бушевало да пенилось. Поняла я — в нем найду утешение последнее. Но, если ступлю в воды буйные, никогда больше не увижу ни любимого, ни батюшку, ни свет белый. Но на что мне всё это, коли нет сил обиду стерпеть? Сердечко раненой птицей так и норовило выпрыгнуть из груди. Век мучиться придётся, глядеть на любимого и его новую жену.

Закрыв лицо руками и подавив рыдания, я помедлила, а затем бросилась в пропасть пенных волн.

Море распахнуло объятия и приняло меня. Волны, гладкие и прохладные, обвили моё тело, нежно лаская и унося в спасительную бездну, подальше от предательства и горя. На древнем языке стихий они шептали мне слова утешения.

Борясь с желанием податься наверх и выплыть на берег, я взмолилась, обращаясь к морю в немом крике:

Смыть бы позор свой в пенных пучинах

Забыть бы навечно о боли земной,

Спрячь меня, море, в тёмных глубинах,

От лжи Яромира навеки укрой...

Горячие слёзы обжигали даже в воде, нарядное платье из подаренного самой княгиней отреза дорогой парчи то обвивало тело, то раскрывалось прекрасным дивным цветком, танцуя последний танец в морском вихре. Вода сначала обнимала, дарила покой и тишину. Шёпот, любопытные и сочувствующие взгляды остались там, где не было мне больше места.

Море играло с моими волосами, цвет которых так любил Яромир — тёмный янтарь в сумерках и расплавленное золото при свете дня. Эти воспоминания беспощадно пронзили кинжалом моё сердце и море, словно желая избавить от мук, сотней ледяных игл вцепилось в тело и потянуло на дно.

Холодные штормовые вихри закружили волосы водоворотом. Но вместо немого крика из моего горла вырвались пузыри воздуха и весело затанцевали в тёмных водах Русского моря. И темнота поглотила меня.