Общий вагон. Продолжение (фанфик)

Поезд № 047 Москва — Владивосток прибыл на конечную станцию в 4:17 утра 12 февраля 1996 года.
Торможение длилось целую вечность: сначала лязгнули колодки, потом вагоны начали перестукиваться между собой, как пьяные мужики на свадьбе, потом всё затихло, и только где-то внизу, под вагоном, продолжало шипеть гидравликой и постукивать остывающим металлом. В общем вагоне эта тишина казалась почти нереальной — после трёх с половиной суток непрерывного гула, криков, матерных песен и храпа.

Двери открылись с тяжёлым, металлическим стоном. Внутрь хлынул холодный, влажный, солёный воздух — настоящий дальневосточный коктейль: запах Тихого океана, мазута, мокрого снега, жареной рыбы, дешёвого табака и выхлопных газов от старых «пазиков», которые уже стояли на привокзальной площади, фарами освещая толпу.

Люди полезли наружу, толкаясь локтями, матерясь, теряя вещи. Кто-то споткнулся о чей-то огромный баул и растянулся в луже, кто-то сразу побежал к таксистам, кто-то просто стоял на платформе, растерянно моргая, как будто не верил, что это конец пути. Бабка в телогрейке, которая всю дорогу торговала варёными яйцами, теперь сидела на своём чемодане и плакала — то ли от усталости, то ли от того, что Владивосток оказался совсем не таким, каким она его представляла по рассказам зятя.

Он вышел последним. Не потому что ждал чего-то особенного. Просто ноги затекли так, что первые шаги давались с хрустом в суставах, как будто внутри кто-то включил мясорубку. Берцы — старые, кирзовые, ещё с афганских времён, с потрескавшейся подошвой и оторванной петлёй — тяжело стучали по металлической подножке.

В правой руке — потрёпанный «дипломат» цвета хаки, армейского образца, с облупившейся краской, вмятиной от чьего-то ботинка и надписью «Секретно» (уже давно стёртой).
Внутри — весь его теперешний мир:
— две пары носков (одна с дыркой на большом пальце),
— пара белья (серого, выцветшего),
— две банки тушёнки «Говядина тушёная» 1991 года выпуска (ещё с советской звёздочкой на этикетке),
— пачка «Примы» без фильтра (осталось 11 сигарет),
— зажигалка «Кристалл» с трещиной на корпусе,
— пожелтевший приказ о награждении, сложенный вчетверо (Медаль «За отвагу», 17 февраля 1995, Грозный),
— и деньги: полтора миллиона деревянных, завёрнутые в старый армейский носок цвета хаки, пропитанный потом и машинным маслом.

Он спустился на платформу. Снег падал крупными, тяжёлыми хлопьями, сразу таял на асфальте, превращая его в чёрное зеркало. Вокруг — классическая привокзальная суета февраля 96-го:
«Такси-такси-дешёво-пятьсот-до-центра-семьсот-до-Эгершельда!»,
«Гостиница-сутки-триста-рублей-горячая-вода-по-расписанию-утром-и-вечером!»,
«Меняю баксы-рубли-курс-лучший-в-городе-не-обману-проверяй-сам!»,
тётки в платках и драповых пальто с авоськами: «Свежая-треска-живая-ещё-шевелится-пять-тысяч-кило-дешевле-не-будет!»,
пацаны в кожаных куртках, адидасовских тренировках и кроссовках «Абибас», курящие в кулак, щурящиеся на приезжих, как волки на отбившихся от стада овец.

Он постоял минуту, вдыхая этот воздух. После трёх с половиной суток в общем вагоне, где пахло перегаром, мокрыми портянками, дешёвыми духами «Красная Москва», страхом, потом и страхом, этот солёный, морской ветер казался почти лекарством. Почти.

Потом медленно повернулся и посмотрел на свой вагон. Общий, жёлто-синий, весь в потёках грязи, копоти и снега. На боку кто-то нацарапал огромными буквами гвоздём или ножом:
«ПИЗДЕЦ ЕДЕТ ДОМОЙ»
Ниже, мелким почерком, уже почти стёртым: «1996. Февраль. До свидания, Москва».
Он усмехнулся одними уголками рта — коротко, безрадостно.
— Ну и х*й с тобой, — сказал тихо, почти ласково, как старому врагу, с которым расстаёшься навсегда. И пошёл в город.

На выходе с перрона его ждали трое. Классика Владивостока 96-го:
— кожаные «косухи» с заклёпками,
— короткие стрижки «под ноль»,
— один с толстой золотой цепью поверх чёрного свитера «Lacoste» (явная подделка, но старательная),
— второй с серьгой в ухе и перстнем-печаткой,
— третий — самый младший, лет двадцать два, нервно курит «самца» и переминается с ноги на ногу.

Старший (с цепью) шагнул вперёд, широко расставив ноги, как будто уже стоял на ринге. Голос низкий, поставленный — явно тренировался перед зеркалом. — Братан, приезжий?
— Ага.
— Далеко ехал?
— Далеко.
— Три с половиной суток?
— Три с половиной.
— Куда путь держишь?
— Пока никуда.
— Деньги есть?

Он посмотрел на них спокойно. Без вызова. Без страха. Просто посмотрел — так, как смотрел когда-то на моджахедов в горах, когда те высовывались из-за камней и думали, что их никто не видит. — Есть.
— Ну и отлично, — улыбнулся цепной, показывая золотой зуб. — Тогда по-людски. Въездной налог с приезжих — 20 баксов. Или в деревянных по курсу. Сегодня курс хороший — сто двадцать пять тысяч за бакс. Считай сам, братан.

Он помолчал. Долго. Потом медленно, не торопясь, полез во внутренний карман куртки. Трое напряглись — руки поползли к поясам, к карманам, к тому, что обычно там лежит. Он достал сложенный вчетверо пожелтевший листок. Развернул медленно, как будто это был не приказ, а письмо от покойной матери. Медаль «За отвагу».
Его фамилия.
Дата — 17 февраля 1995.
Грозный. Юго-западная окраина.
Номер части — 22-я отдельная бригада специального назначения.

Показал им. Не хвастаясь. Просто показал. Как будто говорил: «Вот это — мой настоящий документ. Остальное — бумажки». — Слышь, брат, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я трое с половиной суток в общем вагоне ехал.
Трое суток без нормального сна.
Трое суток, где меня сначала хотели развести на бабки за «билет до конца», потом хотели опустить в тамбуре за отказ выпить с «братвой», потом хотели просто пырнуть за пачку сигарет.
Потом была тётка, которая всю ночь рыдала над фотографией сына, которого забрали в Чечню и вернули в цинке.
Потом был дед, который всю дорогу молчал, а под конец сказал: «Я в сорок пятом Берлин брал, а сейчас еду умирать к морю».
Потом был пацан лет семнадцати, который продал единственную куртку, чтобы купить билет и уехать от отчима-алкаша.
Я всё это видел. Пересидел. Перетерпел. Перемолол. А ты мне сейчас про въездной налог?

Он сложил бумагу обратно. Аккуратно. Пальцы чуть дрожали — не от страха, от усталости.
— Я не лох.
Но я и не беспредельщик.
Поэтому предлагаю по-простому.
Ты сейчас отойдёшь на три шага назад.
Потом ещё на три.
А потом мы оба сделаем вид, что этой встречи не было.
Идёт?

Самый младший (с серьгой) дёрнулся вперёд, рука пошла к поясу. Цепной остановил его одним движением ладони — резко, как хлыстом. Посмотрел внимательно. Долго.
В глазах что-то щёлкнуло. Может, просто почувствовал — тот самый запах, который бывает у людей, прошедших через мясорубку и вышедших с другой стороны. Запах, который не спрячешь под кожанкой и цепями. — Ладно, — сказал он наконец, почти без злобы. — Проехали.
Повернулся к своим:
— Пошли, пацаны. У человека дорога дальняя.
И ещё…
Он замолчал, потом добавил тише:
— Удачи тебе, брат. Здесь она нужна.

Они ушли. Не побежали — но и не оглядывались.

Он постоял ещё минуту, глядя им вслед, пока они не растворились в толпе. Потом закинул дипломат на плечо и пошёл в сторону Морвокзала. Там, по слухам, в старом матросском общежитии можно снять койку за триста рублей в сутки. Горячая вода — по расписанию, утром с шести до восьми и вечером с семи до девяти. Клопы — бесплатно. Соседи — в основном рыбаки, матросы, бывшие военные и такие же приезжие, как он.

А ещё там же, говорят, каждую неделю набирают людей на «рыбные рейсы» — на траулеры, плавбазы, на минтая, кальмара, треску. Платят сразу. Наличкой. Иногда — даже вперёд, если покажешь справку или хотя бы медаль. Иногда — если просто посмотрят в глаза и поймут, что ты не сбежишь в первый же порт.

Он шёл по мокрому асфальту Приморского бульвара. Снег лип к берцам, превращаясь в грязную кашу. Вокруг — фонари, облепленные мокрым снегом, неоновые вывески «Магазин», «Обмен валюты», «Видеосалон — новинки из Америки». Из одного подвала доносилась музыка — «Ласковый май», «Белые розы», кто-то пел фальшиво, но очень громко. Из другого — мат, звон бутылок и женский смех.

Обычный Владивосток февраля 96-го — город, который ещё не знал, что будет дальше, но уже чувствовал, что ничего хорошего не будет. В голове крутилась одна-единственная мысль, тупая и спокойная одновременно: «Доехал. Три с половиной тысячи километров общего вагона. Пересидел всех алкашей, воров, беспредельщиков, тёлок с курицами, детей с соплями, стариков с орденами и молодых с надеждой. Доехал.
Теперь надо жить дальше.
А это, брат, уже другая война.
Только теперь — без оружия.
Без приказа.
Без эвакуации.
Без надежды, что завтра кто-то скажет «отбой».
И без иллюзии, что где-то там, в конце пути, тебя ждёт что-то лучшее.
Здесь конец пути.
И здесь начало всего остального.»

Где-то в бухте Золотой Рог прогудел большой корабль. Длинно. Низко. Тоскливо. Как будто кто-то огромный и очень уставший наконец-то сказал:
«Ну всё. Приехали.
А дальше — сам.
Сам, брат.
Сам.»

Он поднял воротник куртки, поправил дипломат на плече и пошёл дальше — в сторону огней Морвокзала, в сторону запаха рыбы, соли и новой, незнакомой жизни.