Обычная история

Командир эскадрильи встретил меня слишком приветливо.

— Остаёшься за меня.

Дело обычное, но вот излишняя приветливость настораживала. А когда командир вежливо, но очень настойчиво потребовал: «раз уж остаёшься за старшего — будь добр занять моё кресло», я понял, что подставляет он меня по полной.

В голове крутились мысли: «Комиссия из управления? Да сколько комиссий любого масштаба бесстрашно переваривал мой шеф. Комиссия из райкома? Так это с утра бы все знали. Райкомовские только спланированную внеплановость уважали. Правоохранительные органы командир взял бы на себя однозначно. Потому как в нашем деле одно неверное движение — и под статью можно попасть, а чужой свободой шеф рисковать не будет».

Подставить главный может, только если нужно избежать неприятной, но не опасной ситуации.

Понятно. Понедельник. Жалобы на лётный состав от жён, соседей, родственников.

Теперь мне стал ясен смысл фраз, обрывки которых я услышал, проходя мимо курилки: «телевизор», «цветной», «ещё рассрочка не выплачена», «в окно», «Валерке — в торец», «жене — тоже».

Ситуация приобретала вполне конкретные очертания. И получалась обычная история. История о дружбе, любви и человеческих эмоциях.

Если коротко, то жили два товарища, Коля и Валера. Вместе закончили лётное училище, вместе попали в одно подразделение, вместе снимали одну комнату. Оба — парни видные, да ещё и лётчики. Только Валерке с девушками было проще. Общительному и разговорчивому, ему не стоило труда вскружить голову любой. Коля же, молчаливый и замкнутый, терялся рядом со своим приятелем. Только барышни постарше могли оценить спокойствие и основательность Николая. Но сейчас друзья были молоды, а их подружки — ещё моложе. Поэтому Валерка пользовался бо́льшим успехом среди юных созданий, с коими были оба знакомы. Но не портить же дружеские мужские отношения из-за чего-то очень малозначительного — из-за красивой девушки. Это примерно так же, как ссориться в пустыне из-за песка, возле реки из-за воды, снежной зимой из-за снега. Девушек вона сколько, а настоящего друга найди попробуй.

Так рассуждал Валера, когда им обоим приглянулась Валентина. Валере она понравилась сразу. Томные глаза. Молчалива. Скромна. Детское личико вкупе с недетскими формами. С такой скромницей Валера был согласен не просто на мимолётные отношения, а на что-то более серьёзное: можно, пожалуй, и неделю-другую погулять. Но когда Колян сказал, что он женился бы на Валентине, Валерка, не задумываясь, переключился на Валентинову сестру. Которую, впрочем, оставил через несколько дней.

Кто больше нравился Валентине, неизвестно, но отсутствие внимания со стороны Валерия и настойчивость Николая довели ситуацию до логического завершения — до свадьбы.

Но наша история на этом только начинается. Как и положено, где-то через восемь–девять месяцев после свадьбы родился у Валентины и Николая прекрасный пацан. Теперь у Николая, помимо настоящего друга, была замечательная семья.

Ах да! Была у Николая ещё и сестра. Дура. Дура не по уму, дура по жизни. Сколько ни объяснял ей Николай, что нечего ей мечтать о Валерке, она всё не могла оставить мысли: раз они целовались на Колиной свадьбе, то всё ещё может быть. Хоть и знала, как тот подружек меняет, а с ней как с сестрёнкой общается, а всё мечтала и мечтала. Пока невостребованные чувства не заставили её возненавидеть свой недавний объект обожания.

Два средства лечат от любви: ненависть и брак. Пришлось ей воспользоваться доступным. Потому и стала она отваживать Валерку от дома своего брата. Да глупо это так делала. То скажет брату, мол, волосики у его сынишки точь-в-точь как у Валерки. То поинтересуется, где был Николай за девять месяцев до дня рождения сына. А потом спросит, а где тогда был Валерка. То анекдот смешной расскажет, в котором муж узнаёт, что не он — отец своего ребёнка. Только все эти глупости не испортят дружбу. Не затуманят мозг, не ослабят силу мужских отношений. Сколько воду ни мути, выпадет всё в осадок, и будет он лежать глубоко на дне. Но если не встряхивать, то кому это мешает?

А вот встряхнулось.

Был у Николая день рождения в эти выходные. Закуска, выпивка, тосты. Как водится, за здоровье именинника. Приходится имениннику принимать ещё и ещё, чтобы тостующих не обидеть. Перебрал Николай, стало быть. Ну и делов-то? Выпил человек лишнего и уснул. Гости, «не заметив потери бойца», переключились на его прекрасную половину, которая, в отличие от мужа, говорила «спасибо» и ставила стакан на место. А дальше продолжили за друзей, за родителей, за гостей. Одним словом, гулянка как гулянка, кончилась за полночь. Все разошлись, Валерий как настоящий друг остался помочь убраться. Пить он не пил. Не потому, что непьющий или не уважал друга, а потому, что назавтра после обеда лететь. Компания была понимающая — все люди авиационные, понимающие.

Пока допивали да расходились Валерий с Валентиной стол убирали, Николай немного проспался. Не совсем, но стоять и немного соображать мог. Пошёл на кухню водички попить да узнать, почему благоверной рядом нет.

И видит Николай такую картину: кругом чистота и порядок, а его друг и его жена разговаривают о чём-то. Трезвые до неприличия. По-интеллигентному так щебечут. А он вырубился, как пьянь какая-то.

Он, получается, здесь лишний!

Нет, не напрасно сестра говорила, что волосики у сынишки как у Валерки!

Вот и трезвые оба!

Ещё неизвестно, чем они здесь занимались за уборкой, да за мытьём посуды!

Валерка в этот момент увидел друга и даже не смутился. Только спросил:

— Ну, ты как? Я, пожалуй, домой пойду.

И вот это самое противное. В глаза смотрит. Ни замешательства, ни смущения. Немного усталости, и всё. И жена тоже не смущена, не растеряна. Улыбнулась по-доброму:

— Садись, Коля, чайку налью.

Вот эта их наглость, что даже не стушевались, что глаз не отвели, и стала спусковым крючком.

«Ах, какие же вы сволочи! — крутилось у Николая в голове. — Хоть бы постеснялись. Или сделали вид. Или вы меня за такого дурака держите, что и бояться не стоит? Сейчас мы увидим, кто из нас дурнее».

— Всем сидеть!!! Чем вы здесь занимались?! Мужа напоили и за старое?! Тоже мне, друг называется!

Дальше в памяти только отдельные фрагменты:

«Коля, ты в своем уме?» — и глаза жены, обиженные и испуганные.

Удар, даже не удар, а толчок, скорее.

«Николай, возьми себя в руки!»

«А ты почему защищаешь?»

Удар очень сильный. Валерка летит к стене. Стоит и смотрит.

От этого взгляда и от вида плачущей жены, от осознания «какая же я скотина» становится невыносимо тошно на душе. Такая тяжесть, от которой нужно избавиться любым способом, иначе всё внутри взорвётся. Любым способом эту тяжесть нужно сбросить. Нужно сбросить! Потому как эта тяжесть тяжёлая. Такая тяжёлая, как… как этот… этот… телевизор. И вот телевизор уже в руках. Телевизор тяжёлый, это хорошо. Цветной — очень хорошо. Они с Валеркой — а это замечательно! — только позавчера на второй этаж поднимали. Эх, пропади всё пропадом! На балкон — и со второго этажа эту тяжесть с души. Потом свалился на кровать со словами «какая я скотина!» И уснул мёртвым сном.

Утром было плохо, гадко на душе, стыдно и за вчера — свинское поведение, и за сегодня — благородство и снисходительность благоверной. Она, конечно, не совсем простила, но не вспоминала — уже хорошо, разве что упрекнула:

— Рассрочку за телевизор ещё платить и платить, а деньги тебе не с неба падают, хоть там ты их и зарабатываешь.

На том бы в истории точку и поставили, если бы не сестра Валентины. Как же не вмешаться по-родственному, это же кошмар какой! «Бьёт — значит любит» — это для подруг. Для сестры: «Бьёт — значит сволочь!» и «Это ему даром не пройдёт!».

— Не оставляй этого, — настаивала сестра, — раз слабину дашь, считай, пропало!

— Так он же извинился, — вяло сопротивлялась Валентина.

— Все они такие, — упорствовала незамужняя сестра, — пока им хвост не прижмёшь, всё без толку.

— Да что я могу сделать? Только уйти от него. А уходить я не хочу. Мне никто другой не нужен, — пыталась закрыть тему Валентина.

— Так и не уходи. А проучи. На работу к начальству его сходи. Там знаешь, как строго. Вмиг на место поставят. Хочешь, я с тобой пойду? — от перспективы поговорить с лётным начальством глаза у сестры аж заблестели.

— Да нет. И так стыдно жаловаться, а ещё с сестрой, — уже менее активно сопротивлялась обиженная супруга.

— Так для него это лучше будет! Увидишь.

Это был самый точный удар, и Валентина сдалась.

Аккурат в этом месте сей драмы семейной придется вступить и мне. Мой шеф не боится ничего, кроме женских слёз, медкомиссий и замполитов, вот почему он был так приветлив, оставив меня вместо себя.

И теперь эти томные глаза смотрели на меня с вызовом и испугом одновременно. Что делать, я не знал, потому последовал совету своего приятеля: «Когда не знаешь, что делать, лучше ничего не делай». Поэтому будем слушать.

— Рассказывайте.

Я догадывался о содержании повествования, а поскольку Валентина старательно прятала глаза, можно спокойно заняться своим делом. Благо график передо мной на столе. Только периодически нужно вставлять нейтральные «хм» и «ну и дела». Длинную историю собеседница изложила за три минуты.

— А теперь напишите.

— Что написать?

— Заявление. Не со слов же меры принимать.

И когда через полтора часа, после пяти-шести просьб «а ещё чистый листочек можно?», возникло всё-таки заявление, я уже имел план действий. Быстро пробежав по тексту, пристально посмотрел заявительнице в глаза. В них на смену первоначальному испугу и робости пришло чувство исполненного долга.

— Теперь мы примем меры. Надо же, так себя вести! Такие меры, что мало не покажется, — говорил я, глядя в заявление.

Чувство исполненного долга постепенно сменилось чувством удовлетворения.

— На всю жизнь запомнит, как руки распускать. Десять раз подумает наперёд.

Чувство удовлетворения сменилось чувством глубокого удовлетворения.

— Вот посидит на земле месяца три-четыре, поймёт тогда, как нужно себя вести.

К чувству глубокого удовлетворения добавилась лёгкая тревога.

— Посидит на окладе. Будет знать, что сколько стоит.

Уже никакого удовлетворения, только буквально на глазах растущая тревога, грозящая вот-вот вырваться наружу.

— Сто двадцать в месяц грязными! А как ему такое?!

Тут уже не тревога, а паника:

— Так не надо…

— А как надо? Мы не будем жалеть нарушителя. Нет! Нарушил — отвечай!

Просящий взгляд:

— Может, как-то по-другому?

— Бить, его голубчика, прикажете?

— Нет. Бить не нужно.

— Да мы и права такого не имеем. Только рублём. Это эффективно.

— Нам ещё рассрочку платить… Не нужно рублём.

— А иначе мы не можем.

— Тогда никак не нужно! Дайте заявление. Я передумала жаловаться.

Заявление лёгким движением отправляется в ящик рабочего стола, стол закрывается на ключ, ключ — в карман. Я встаю, обозначая тем самым конец разговора.

— Ещё раз спасибо за сигнал.

В глазах растерянность сменяется настойчивостью.

— Николая нельзя отстранять от полётов.

— И как нам поступать прикажете?

— Отдайте заявление.

— Не могу. Вы написали заявление. Потом передумали. Где гарантия, что вы опять не передумаете. А я потом отвечать буду за отсутствие реакции.

Настойчивость сменяется упорством:

— Я не передумаю.

Я не очень хороший актёр, но сыграть сомнение всё же могу:

— Ну не знаю, не знаю.

Упорство улетучивается, появляется томный взгляд и грудной голос — в ход идёт обаяние.

— Вы же понимаете: женщины — такие непостоянные существа. Ну, чуток погорячилась — будьте, пожалуйста, снисходительны. Вы же начальник, вы знаете, как поступить.

Приходится играть и то, что я на эти женские уловки и чары поддался.

— Давайте сделаем так. Вы пишете заявление считать предыдущее заявление можно недействительным. И если вдруг вы передумаете, у меня будет объяснение, почему я не дал ход вашей жалобе.

После ухода заявительницы как бы невзначай явился замполит. Не сразу, а спустя время, которое как раз позволяет факт отсутствия информации об имевшем место событии рассматривать как попытку сокрытия. Но только попытку.

— Как дела? Как выходные?

— Всё нормально. Происшествий не было.

— Так уж и не было?

— Никак нет.

— А у меня другая информация.

— Может, вы об этом? — достаю из стола первое заявление.

Замполит не особо вчитывается в текст, поскольку его содержание уже хорошо знает. В глазах появляется охотничий азарт. Он на своей территории, в своей стихии.

— Как поступим с этим нарушителем мы потом решим. А вот как с вами поступать за укрывательство нарушений дисциплины — это вопрос.

— Никак! — говорю я и элегантным движением достаю вторую бумагу. — Погорячилась женщина. С кем не бывает? Осознала, раскаялась.

Это очень короткое заявление замполит перечитывает несколько раз. Недоуменно смотрит на меня. В глазах профессиональная зависть:

— Высший пилотаж!