Объедки истории

Генерал Чаро привык к вынужденным неудобствам во время походов, но необношенное седло зудяще натирало зад. Кроме того, его верный конь Хао, чувствуя не меньший дискомфорт, нервно переминался с ноги на ногу, заставляя седло съезжать вбок и натирать уже новое, многообещающее место.

«Порученная императрицей миссия с таким началом, очевидно, обречена на успех, — с иронией подумал Чаро. — Впрочем, это касается всех миссий, на которые она меня отправляет».

Хао, интуитивно уловив замечание наездника, поддерживающе фыркнул. Недовольство приятно, только если ты его с кем-то разделил, пусть даже этот кто-то не человек. Чаро ухмыльнулся и ласково погладил гриву коня. Ослабив поводья, он всмотрелся в руины приближающегося поместья.

Многие находили политику императрицы слишком суровой, но Чаро не смел ослушаться приказов. Однако его огорчало, что император, с которым он поладил с десяток лет тому назад во время сражения у Рдяной реки, ныне названной рекой Забвения, во всём потакал супруге. С каждым годом росло подозрение, что она заигралась во власть, которая ей не принадлежит. Доказательством этого стало восстание, которое она по своей хищной натуре незамедлительно подавила.

Дом Шэнь уничтожен. Волос главы едва коснулась седина, но он уже был известен своей мудростью. В народе его, открывшего несколько приютов для бедных сирот, любили. Если императрица не пощадила никого из его родни, опасаясь мести, то не пощадит никого. До недавних пор теплилась надежда на то, что вскоре она упрётся в границы своей жестокости, но, видя развалины некогда богатого дома, генерал понял: надежда истлела.

Генерал направил коня вниз по склону осторожной рысью. С приближением к руинам напряжение в его груди росло. Он хорошо знал ощущение надвигающейся ярости. Повезло, что на миссию он отправился в одиночку, не считая Хао. Но тот был продолжением него самого и не мог разозлить. Чаро привязал коня в тени дерева и отправился на поиски старинной реликвии, которая, как нашептала императрице чародейка — её фанатично преданная фаворитка, — дарует бессмертие своему владельцу. В эту чушь Чаро мало верил, но проверить был обязан. Почему императрица отправила его одного на это задание, неясно, но в то же время не слишком интересно.

Войдя в дом, он без опаски поднялся по уцелевшей лестнице и отыскал библиотеку. Бао Шэнь обладал библиотекой, представляющей большую ценность. Тацуда уговорила её величество отправить людей для того, чтобы забрать книги и сделать их собственностью имперской библиотеки. Генерал в своих поисках руководствовался корыстными интересами. У Тацуды в уме больше, чем на языке, и недавно она якобы случайно проронила, что родословная генерала представляет интерес. Летопись его семьи была утеряна в страшном пожаре ещё во времена основания империи, поэтому он и не надеялся отыскать правду об истоках своего рода. Тацуда заинтриговала его не просто так — она подобна паучихе, плетущей свои сети. Наверняка это она послала его на руины дома Шэнь через императрицу. Странно осознавать, что такая охочая до власти женщина способна разделить сладкий яд власти с другой, более красивой женщиной.

Безрезультатные поиски не разочаровали генерала, ведь провальный итог миссии предсказуем. Если это понял он, то императрица и подавно. Когда стемнело, необъяснимый порыв заставил Чаро вернуться в библиотеку. Его взгляд зацепился за книгу, которая, судя по выпирающим вкладышам, была скорее записной книжкой. Генерал отряхнул книгу от пыли, открыл и, чиркнув спичкой по коробку, прочитал текст на первой странице, высвеченный пламенем:

«Начатый как путевой дневник, но ставший чем-то большим для меня и для истории моей страны, которая, возможно, будет утеряна».

Начало было тревожным и будоражащим воображение. Отчего-то у Чаро не возникало сомнений, что именно этот дневник он должен был найти.

***

Запах благовоний в тронном зале надоедливо щипал ноздри. Её величество питала пристрастие к сильным запахам, вызывающим у большинства людей отвращение. Благовониями она словно пыталась перебить запах крови, которым по её вине пропитался замок. Стук сапог о камень раздавался в тишине подобно грому. Генерал Чаро шёл без спешки, что вызывало у нетерпеливой женщины раздражение. Гвардейцы стояли так неподвижно, словно хотели спинами врасти в стену.

На троне, слишком большом для неё, сидела императрица Йена Вторая. Это была красивая, худощавая женщина. Утонув в многослойном платье, она и вовсе походила на ребёнка. Она творила зло, потому что постоянно на всех злилась; обида не сходила с её лица, она начиналась в складках на лбу, сползала к нахмуренным бровям, ждущим отовсюду подвоха обсидиановым глазам и поджатым тонким губам…

Чаро остановился на положенном расстоянии, отдал честь. Не поклон, а именно воинское приветствие. С ней его связывали чисто формальные отношения. Он даже презирать её не мог — настолько она была жалкой. Настоящее зло наполнено какой-то идеей, в нём зачастую содержится благородный и высший мотив. У Йены же стимулом к разрушению было уязвлённое самолюбие, не более. Её не интересовали проблемы мироздания, только она сама.

— Ваше величество, — голос прозвучал сухо, как доклад. Впрочем, это он и был.

Йена резко перевела на него взгляд, но не сразу сосредоточилась. Казалось, её глазам потребовалось усилие, чтобы перестать выискивать угрозу в узорах ковра и сфокусироваться на живом человеке.

— Генерал. Вы вернулись раньше срока. Надеюсь, не из-за дурных вестей? — её голос был выше на октаву, она явно нервничала больше обычного и больше дозволенного особе голубых кровей.

— Реликвии, о которой говорила госпожа Тацуда, в поместье Шэнь нет, — начал он, не опуская глаз. Прямой взгляд был дерзостью, но опущенный — признанием слабости. Он перед ней не дрожал и выставлял это напоказ. — Никаких следов магического артефакта. Поместье было, как вы и приказывали, разрушено, но не полностью. На втором этаже уцелела большая часть библиотеки.

Тацуда оборвала его, потеряв всякий интерес после слова «нет»:

— И это всё? Вы просили аудиенции, чтобы констатировать пепел?

— Не пепел, но то, что я нашёл среди него, может вас заинтересовать.

Глаза императрицы мигнули жадностью. Она чуть подалась вперёд. Чаро вынул из набедренной сумки потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте. Йена сделала жест ближайшему гвардейцу. Он взял дневник из рук Чаро и передал ей. Поверхностно осмотрев тетрадь, она скривила гримасу.

— Вы смеётесь надо мной, генерал?

«Ты справляешься с этим сама», — пронеслось в его мыслях.

— Ни в коем случае, ваше величество. Путевой дневник. Владелец — женщина по имени Эла. По её утверждению в начале, она портниха, но, судя по слогу, летописец. Довольно старый документ.

— Да, портниха, обученная грамоте, — это редкость. Но неужели по-вашему, генерал, моего внимания заслуживает каждая простолюдинка, умеющая читать? Что мне ей, орден выписать?

— Боюсь, она для этого слишком мертва.

— Довольно маскировать свой провал шутками.

— С вашего позволения, ваше величество, это не провал, а зацепка.

— Вот как? То есть вы хотите продолжить поиски?

— У меня такое предчувствие, что они окупятся.

— Может, на вашем предчувствии ещё государство построить?

— Я бы не отказался.

— Вы невыносимы. Ступайте. Дальнейшие распоряжения вам передаст Тацуда. И забирайте вашу книжонку.

Провожающий его взгляд был тяжёлым, как свинцовый плащ.

***

Генерал застал чародейку вернувшейся с миссии в её комнате. Она сохранила за ним эту привилегию даже после разрыва их краткосрочного романа. Обернувшись человеком, она выплюнула комок шерсти. Взгляд Чаро не опускался ниже её фиалковых глаз.

— Ты уже вернулся?

— Ты меня не ждала?

— Отвечать вопросом на вопрос невежливо.

— Не отвечать вообще, как это делаешь ты, тоже невежливо.

— Это отвратительно? — неловко перевела тему она, сев на диван и приглашающе похлопывая по месту рядом. Чаро проигнорировал жест. Сесть — значит задержаться, а он был намерен уйти как можно скорее.

— То, что ты плюнула? Этого следовало ждать, зная о твоих… увлечениях, — уклончиво ответил он. — Если ты и дальше будешь шпионить в облике животного, то вскоре и сама потеряешь подобие человека.

— Думаешь, мне пора уступить дорогу молодым?

Секретом было для каждого, сколько Тацуде лет на самом деле. Она не настолько глупа, чтобы говорить о своём возрасте, а Чаро достаточно умён, чтобы иметь кое-какие догадки. Он удержал на полпути ко рту замечание, что Тацуде, будучи старухой, пора прекращать кокетничать, как неопытная девчонка, но её женское самолюбие это бы задело, поэтому он воздержался.

— Этого я не говорил.

— Но этого следовало от тебя ждать, — вернула она его слова с долей обиды.

Чаро тактично промолчал. Хоть они и были любовниками в давно и добровольно забытом прошлом, Тацуда любила по старой привычке дразнить Чаро, проверяя его на стойкость.

— Её императорское величество Йена Вторая Агваррская просила тебя поспешить с поисками реликвии.

Чародейка не ленилась каждый раз произносить столь длинный титул. Во всём, что касалось императорской семьи, она была лишена иронии. К монархам она всегда относилась с почтением. Наверное, бунтовать хочется в молодости — под старость привлекает только безмятежное и желательно безбедное спокойствие, которое Тацуде гарантировано.

— Передай её величеству Йене, что ей не о чем переживать.

— В том, что касается её величества императрицы Йены Второй, тебе доверия нет.

«Без Агваррской? — мысленно пожурил Чаро. — Непорядок. Неплохая причина для казни».

— Так считаешь ты или императрица?

Тацуда задумалась. Редкое для неё выражение лица смотрелось несуразно.

— Я не осмелюсь противоречить императрице ни в чём, — нашлась она с дипломатичным ответом. Чаро не сдержал фырканья. В этот миг он до смешного походил на своего коня. — Люди живут слишком мало, чтобы приобрести опыт, но именно опыт открывает глаза на суть вещей.

— Нет ничего легче, чем презирать себе подобных, — Чаро закатил глаза.

В начале правления общество сходилось во мнении, что императрица — мужененавистница. Вскоре она развеяла глупые и беспричинные слухи, заслужив негласный титул, который, как и корону, носила по сей день, — человеконенавистница. Неприязнь, которую питала к генералу императрица, была обоснована её симпатией к мистической части двора. Будучи человеком, она сама не добилась ничего, кроме как удачно вышла замуж и искусно плела дворцовые интриги, стоящие людям положением ниже чести и жизни. Не позволяя развивать презрительные мысли в сторону коронованной особы, он тем не менее отвечал на её высокомерие сдержанным, но частым неповиновением. Его клятва принадлежала не правящему дому, а императору лично.

— Так и передать её величеству?

— А передай, — подмигнул Чаро, понимая, что он пока полезен, чтобы его устранить.

Вместо ответа Тацуда передала ему свиток, лежащий в верхнем ящике комода, который она запирала на замок.

— В следующее новолуние проведаешь эльфов на северо-востоке. У тебя два дня на сборы.

— Почему этим должен заниматься генерал, а не, дай подумать, гонец?

— Потому что эльфы хотят видеть тебя больше, чем кого бы то ни было.

Чаро ничем не выдал недоумение.

— Как скажешь. Это твой приказ, императрицы или ваш общий?

— Единственное, что спасает тебя от наказания, — это моя симпатия.

— Премного благодарен? — усмехнулся Чаро.

Тацуда выставила его прочь.

***

Перед сном Чаро решил полистать дневник Элы, который, к его удивлению, был написан напыщенно.

«О чудовищной несправедливости, постигшей меня, должен знать каждый. Будучи верной подданной королевства Ша’арад, я была выслана на чужбину в составе делегации. Быть может, мне возразят: я, простолюдинка, должна быть благодарна за оказанную честь! Но, по правде говоря, я возмущена. Зачем моё мнение существует, если его так легко пресечь? Лима, моя добрая подруга, смеётся надо мной, мол, я слишком драматична. Возможно, я ограниченная, глупая женщина, но у меня никогда не было потребности покидать родные края».

Эла — жительница давно сгинувшего государства Ша’арад, известного лояльными законами для простолюдинов. Элу отправили в недавно населённые людьми территории. Люди впервые в истории заключили союз с… духами. Люди пришли на незнакомые земли в поисках пропитания, но духи были достаточно добры, чтобы не только не прогнать чужаков, но и строить с ними будущее. Духам, в отличие от первых, были интересны люди.

«Сегодня мы наконец добрались до Агварра, и я увидела духов. Настоящих. Я думала, они будут похожи на тех, о ком рассказывают сказители, — огромные, светящиеся, пугающие. А они просто… как мы. Они оказались настолько обычными, что разочарование отразилось на моём лице, ведь Бу одёрнула меня. Она шепнула: «Это Хранители Перекрёстка. Они проверяют, кто из делегации может остаться, а кто уйдёт». Я спросила: «И как им понравиться?» Бу ухмыльнулась: «Даже не знаю. Покажи сиськи». Я закатила глаза. Глупые духи. Люди уже среди них: строят дома, пашут землю, рожают детей. Какое им дело до наших лиц? Всё-таки нас с Бу впустили, но некоторым пришлось уйти. Особенно Ва’аласу — тому заносчивому дворянину, который домогался до Бу. Мы обе вздохнули с облегчением, когда его вежливо попросили оставить делегацию. Но ночью я долго не могла уснуть. Всё думала: а вдруг духи правы, что сомневаются насчёт нас?»

«Каждый мой день начинается с мучительного нежелания жить. Силы мои иссякли до такой степени, что я сомневаюсь в том, что они у меня когда-либо были. Красота природы завораживает, но навевает тоску по дому. Я иноземка, мне здесь не место, но какая-то тайная сила твердит, что я должна остаться. Такими темпами я скоро стану фаталистом… Бу говорит, у меня «болезнь переселенца». Я спросила, откуда она знает такие слова. Она ответила, что читала медицинский трактат, оставленный кем-то из ша’арадских лекарей. Бу вообще много читает. Для конюха, который пишет «здраствуйте» через «а» и с одним «в», она цитирует такие книги, о которых я, портниха, и не слыхивала. Иногда мне кажется, что она нарочно делает ошибки, чтобы её не считали выскочкой. Или чтобы я чувствовала себя менее одинокой в своей безграмотности. Спасибо, Бу. Я ценю твою ложь».

«Лима прислала письмо. Моя добрая, смешливая Лима. Она пишет, что в Ша’араде всё по-старому, что на рынке появился новый торговец рыбой и что её сын научился свистеть. Она спрашивает, не хочу ли я вернуться. Не хочу. Я написала это и сама испугалась. Не хочу. Здесь неуютно, сыро, чужие леса шумят не теми голосами, соседствующие эльфы косятся на людей с подозрением, духи смотрят сквозь, и только Бу улыбается криво и спрашивает, не влюбилась ли я уже в какого-нибудь бледного духа. А меня что-то вынуждает остаться в стране, в будущее которой я не верю. Что со мной не так?»

«Сегодня Бу спросила, верю ли я в судьбу. Я сказала: нет. Я слишком устала верить во что-то, что не могу пощупать. Она улыбнулась своей кривой улыбкой и сказала: «А я верю, что мы — летописцы своей судьбы». При слове «летописец» я не смогла сдержать слёз. Бу пришлось меня утешать. Я призналась, что главная портниха, увидев, как я пишу в дневник, отвела меня в библиотеку и представила пожилому писарю. Он заставил меня переписать страницы из книги про историю духов. Сейчас их активно переводили на язык, доступный человеческому пониманию. Духи, разговаривая между собой, скорее шипели. Пусть они и были похожи на нас внешне, их запах и голос отличались. Писарь сказал, что из меня выйдет толк, и мне больше нет нужды шить. Новая работа отнимет у меня всё время, и я меньше буду видеться с Бу — единственной подругой в стране, которая меня пугает до сих пор».

«Сегодня к нам заглянул переводчик. Мы немного поговорили. Я поделилась тем, что мне не нравится дождливая погода в Агварре. Послышался грудной смех. Потом он — или оно — ответил: «Оставайся. Ты ведь была портнихой в Ша’араде, а теперь можешь принять участие в написании истории мира между людьми и духами». Я ответила, что уже это делаю. Надеюсь, мои слова не прозвучали слишком дерзко».

Чаро закрыл дневник. Ему легко было угадать, что произошло дальше, потому что ответ был в его крови.

«Эла — личность одиозная, и у меня, может, не вызывающая симпатии, но её дневник бесценен. Он повествует о временах давно потерянных, а главное — обо мне».

***

После выполнения своих прямых обязанностей, а именно объезда гарнизонов и принятия докладов шпионов из поместий знатных семей, генерал приступил к сборам, которые заняли у него меньше часа. В кожаную сумку он положил путевой дневник Элы и, попрощавшись с офицером-приятелем, отправился в путь.

Путь в покои хворающего императора охранялся здоровенными стражниками. Чаро имел кое-какие подозрения насчёт усиления мер безопасности, но ни с кем не делился. Ему давно пора сменить роль генерала на побегушках на роль зажиточного владельца роскошного имения. Почему он позволял собой помыкать? Сложно ответить на неудобный вопрос. Обзаведись Чаро к своим тридцати пяти годам сыном, был бы тот разочарован положением отца при дворе? И что такое — положение при дворе? Оно основано в первую очередь на симпатиях и антипатиях правящей династии и титулах, а уже потом на заслугах…

Хао заржал, когда генерал приблизился к границе Зачарованного леса. Чаро спрыгнул с коня, взял свиток, в котором были подготовлены верительные грамоты, чтобы его пропустили внутрь. Тацуда передала, что его непременно должен встретить «старый друг», который, увы, не отличался пунктуальностью из-за своей двойственной природы. На этот раз долго ждать не пришлось. Из-за ствола могучего дуба, корни которого напоминали окаменевших змей, материализовалась фигура. Она не вышла, а проявилась, будто тень обрела плоть. Это был знакомый полуэльф, ничуть не изменившийся с последней встречи.

— Арнуль, — поприветствовал Чаро, нарочито коверкая.

Аэрнуэль вздохнул так, будто это был тысячный раз, когда ему приходилось это терпеть.

— А-эр-ну-эль, — отчеканил он, растягивая слоги — так учат ребёнка. — Хотя бы попробуй. В твоём горле это звучало бы как рык раненого медведя, но попытку я бы оценил.

— Я так и сказал, — широко улыбнулся генерал, обнажая ровный ряд крепких, чуть крупноватых зубов. Улыбка доходила до зелени глаз, но в них оставалась лёгкая, привычная насмешка. — Рад видеть тебя.

— Я бы тоже обрадовался, — полуэльф скрестил руки на груди, — запомни ты наконец моё имя. Или хотя бы перестал притворяться, что забыл. Это оскорбительно для моего эльфийского эго и смешно для человеческого.

Чаро закатил глаза.

— До чего ты злопамятный.

— Порок всех долгожителей, — поддразнил Аэрнуэль, который был воплощённой нестыковкой: Чаро не видел эльфа с ушами длиннее, чем у своего друга, при этом он не обладал стройным телосложением чистокровных эльфов и их неземной красотой. Его круглое лицо обрамляли роскошные белокурые локоны, но впечатление портил не раз сломанный и плохо сросшийся нос.

— Кормить меня будешь?

— А у меня есть выбор? — простонал Аэрнуэль. — Только после аудиенции у короля.

***

Замок эльфов не был похож на человеческую крепость. Он словно вырастал из леса, а не стоял в нём. Эльфийская архитектура удивительно гармонировала с природой, не укрощая её, а дополняя. Белый мрамор был оплетён живыми ветвями, на одной из которых было свито гнездо. Птиц не прогоняли, с ними жили в мире. Это был не первый раз, когда Чаро гостил в эльфийском замке, и всё же он не мог отвести восхищённых глаз.

У короля нашлось для него поручение, от которого он не посмел отказаться. Это было глупо, как плевать против ветра. После обеда друг похвастался новым изобретением для силовых тренировок. Как крепкий мужчина, выгодно выделяющийся среди соотечественников телосложением, он всерьёз рассчитывал изменить отношение эльфов к физическим нагрузкам, но большинство по-прежнему склонялись над унылыми фолиантами прошлого.

На следующее утро генерал отправился в пещеру возле озера Во’од, в котором поселился злой дух. Эльфы стали жертвами собственных страхов. Боясь нападений, они воздвигли не только магический барьер, препятствующий существам извне войти к ним, но и установили множество ловушек для своих же.

Древний дух, запертый в пещере, пробудился, когда заклятие уже было наложено, а потому магия, принявшая его за часть пещеры, не действовала на него. Он уже совершил несколько покушений, благо, обошлось без жертв. Как человек, Чаро имел все шансы беспрепятственно проникнуть внутрь. Он хорошо ориентировался в темноте, и духи его не страшили.

Войдя в пещеру, он прислушался. Воздух вибрировал тихим гулом, словно камни пульсировали. Вне всяких сомнений, оно здесь. От противной сырости и ощущения липкости на лице Чаро зябко передёрнул плечом. У духов правила просты: либо они хотят тебя выгнать, либо завладеть тобой. С живыми намного сложнее.

Безмятежно дремлющий дух был найден в углублении узкого прохода. «Красавец», — с сожалением отметил про себя Чаро, медленно обнажая клинок. Оружие было стальным, без единой руны. Против магии эльфов он доверял только холодному железу и собственному мастерству.

Его атака была встречена сопротивлением — он рубил не плоть, а сырой песок. Тень метнулась за спину Чаро, пытаясь накрыть его с головой и задушить. Если бы Чаро заколебался, его бы уже не было в живых, но тело, выточенное тренировками и ежедневными самоубийственными миссиями, сделало всё само. Остриё вошло в сердцевину сгустка дыма и уничтожило его. Никакое убийство не радовало генерала, но именно смерть духа его отчего-то огорчила. Он так чудовищно мало знает об этих одиноких существах.

***

Аэрнуэль настоял на том, чтобы Чаро остался на балу, который организовала знатная тёмная эльфийка. Чаро проявил недостаточно смекалки, чтобы отказать другу. Его зудящие над ухом аргументы вроде «Дома тебя всё равно никто не ждёт», «Императрица будет в ярости, если ты вернёшься раньше» или «Мы не виделись больше года, и когда свидимся теперь?» были столь же нелепы, сколь и неопровержимы. На балу Чаро стал поводом для сплетен и танцевал со всеми эльфийками, проявившими к нему снисходительное любопытство. После бала Чаро заявил, что хватит с него «отдыха».

— Настолько замучили наши женщины? — спросил Аэрнуэль, стоя сзади. В его голосе была лёгкая издёвка, но сейчас под ней угадывалась привычка. Он и сам был измотан этим долгим вынужденным лицедейством.

— Дело не в них, — отрезал Чаро. Аэрнуэль многое сводил к женщинам, между тем генерал если думал о них, то с обречённым раздражением. — Мне не место среди праздной знати. Передо мной сейчас маячит тайна, которую я хочу разгадать.

— Вот как? И что же это за тайна?

Аэрнуэль прислонился к колонне, скрестив длинные ноги в походных сапогах, так не сочетающихся с изящной одеждой.

— Если я расскажу тебе — это будет не тайна, а занимательная история, которую я придумал за вашими винами. А правда обычно гораздо уродливее и скучнее выдумки. Но и важнее.

— Вы, люди, переоцениваете правду, — зевнул Аэрнуэль. — Иногда она — скелет, который не стоит того, чтобы его выкопали. Не лучше ли оставить его в земле, чтобы не пугать живых?

— Заткни свою надменную эльфийскую половину, склонную к бесцельным философским размышлениям, пока я не сделал это сам, — буркнул Чаро, но угрозы в его словах не было.

Аэрнуэль, который был выше Чаро на полторы головы, прыснул в кулак.

— Ладно. Держи свою тайну при себе, если так хочется. Но если она начнёт кусаться — кричи. У меня длинные ноги, я быстро прибегу.

Они прощались возле коновязи, где Хао мирно жевал какой-то серебристый мох. Рассвет уже рдел за лесом, окрашивая белый мрамор замка в нежные тона. Чаро признался:

— Аэрнуэль, меня кое-что гложет, — в его голос просочилась редкая уязвимость.

— Ты произнёс моё имя без запинки. Это повод хотя бы выслушать тебя.

— Почему эльфы хотят видеть меня? — Чаро выдохнул, глядя не на друга, а на коня. — Пока некто при дворе не ткнул меня этим в нос, я не замечал, что среди всех людей я наиболее желанный гость.

Аэрнуэль выдержал паузу.

— Ты пахнешь… особенно. Нет, не подумай ничего такого. Это не скабрёзная шутка. Под «запахом» я имею в виду незримое присутствие, аура, если угодно, которая есть у каждого живого существа.

Чаро резко поднял взгляд.

— Это значит, что среди моих предков были эльфы?

— Необязательно. Тебя могли зачаровать, и это лишь шлейф магии, тянущийся за тобой.

— У меня даже имеется кандидат на роль того, кто меня пометил.

— Будь осторожен. У меня дурное предчувствие.

— Поведай, как пахнет твоё предчувствие.

— Переменами.

Они обменялись твёрдым рукопожатием и более не тратили время на сантименты.

***

События сменяли друг друга с бешеной скоростью. У генерала Чаро не было времени, чтобы спокойно всё обдумать. Теперь, сидя перед костром, он был настолько измотан физически, что мысли неохотно шевелились в мозгу, протестуя против любой нагрузки, но думать надо — таково условие выживания при дворе. Дневник Элы лежал раскрытым на коленях, но буквы расплывались, теряли смысл, превращались в чёрных муравьёв, ползущих по пожелтевшей бумаге. Итак, очевидно, что Эла — заставшая первую и последнюю попытку духов и людей ужиться вместе и выносившая дитя-полукровку от того духа-переводчика — его предок. Но что с ней стало? Почему остались только люди? Какова была численность духов на тот момент? Если люди их истребили, то почему они не сражались? Или их перехитрили? Почему эльфы, жившие совсем рядом в лесу, который ещё не назывался Зачарованным, не помогли соседям? В любом случае, Агварру было выгодно забыть эту правду. Духов почти не осталось, а те, что остались, были призраками разрушения, как тот, в пещере. Это печальный, но закономерный итог.

Треск ветки за спиной заставил генерала вздрогнуть. Рука метнулась к мечу, но замерла на полпути — он узнал походку.

— Ты ходишь как медведь, — сказал Чаро, не оборачиваясь. — Учился у своих эльфийских родичей?

— Я специально топаю, — Аэрнуэль вышел из темноты, его лицо в свете костра казалось вырезанным из старой кости. — Чтобы такие, как ты, не пугались и не тыкали в меня железом. Или это называется «дипломатический этикет»?

Чаро не ответил. Он смотрел на пламя, и Аэрнуэль, привыкший к его молчанию, сел рядом на корточки. Длинные пальцы полуэльфа потянулись к теплу.

— Зачем ты отправился за мной? — прямо спросил Чаро. — Что-то случилось?

Аэрнуэль потеребил ухо и прочистил горло, выигрывая пару секунд для этичного ответа. Волнение взяло верх, и он захлебнулся невнятным откровением:

— Неважно, откуда я знаю, но знаю. Даже у меня есть тайны. Король… полтора часа назад ему пришло известие. В Агварре — государственный переворот.

— Что император?

— Жив.

— Йена?

— В темнице.

Костер выбросил сноп искр. Где-то в ночи тревожно вскрикнула птица. Чаро поднялся одним резким движением — усталость исчезла, стёрлась, осталась только та звенящая пустота, которая наступает, когда страх наконец становится реальностью.

— Я должен ехать, — сказал он. Это не было вопросом или размышлением. Это был приказ самому себе.

— Я поеду с тобой, — Аэрнуэль тоже встал. Теперь он смотрел на Чаро сверху вниз, и в его серых глазах не было привычной насмешки.

— Для тебя это опасно, — Чаро уже затягивал подпругу на Хао. — Я не хочу укорачивать твою жизнь из-за пустяка.

— Твои проблемы не пустяк.

Чаро замер, не оборачиваясь. Спиной он чувствовал взгляд Аэрнуэля — тяжёлый, немигающий, полный той древней, почти забытой человечеством верности, которую эльфы называли «долгом перед теми, кто разделил с тобой хлеб и огонь».

— Пустяк, — глухо сказал Чаро, — потому что я со всем справлюсь сам.

— Лжёшь, — спокойно ответил Аэрнуэль. — И плохо. У тебя всегда было честное лицо. Для придворного это недостаток. Для моего друга — достоинство.

Чаро стиснул зубы. Он не оборачивался — боялся, что если увидит это невозможное, неуместное в эльфийских чертах упрямство, то не выдержит. А выдержка была ему нужна сейчас больше, чем воздух.

— Я не дам тебе умереть из-за моей войны, — сказал он в гриву Хао.

— А кто сказал, что я собираюсь умирать?

— Я погорячился со словом «война». Её может и не быть, но мне нужно поехать одному. Прошу тебя, Аэрнуэль.

— Если завтра до заката от тебя не будет известий, я приеду, Чаро, — отозвался полуэльф, и в том, как он выговорил его имя — без искажений, с полным, почти уважительным весом, — была вся их непростая дружба.

***

В воздухе не висел запах гари, но незримые перемены уже произошли — если старая сказка про второе сердце правдива, то именно второе сердце каждого агваррца замерло в тревожном ожидании дальнейших событий. В первые дни после смены власти может произойти что угодно. Если нет уверенности во власти, то нет уверенности ни в чём. Может, сначала заехать в поместье и проведать своих? Как там Гера — экономка, с которой он знаком больше двенадцати лет? Под «своими» он уразумел слуг: ведь не обзавёлся ни женой, ни любовницей, ни уж тем более детьми… да и едва ли смог бы уделять им достаточно внимания, чтобы они не чувствовали себя брошенными. Отправиться нужно во дворец — узнать всё из первых рук.

Теперь не оставалось сомнений, что Тацуда отослала его к эльфам, чтобы защитить. Это не вызвало умиления, но спровоцировало противоположную реакцию — ярость от того, что ей проще всё сделать самой, чем не держать его за дурака. Но он остудил свой пыл перед встречей с ней. Он унизит себя, если опустится — а до гнева именно опускаются — до ругани. Только ладони, до крови сжимающие поводья, выдавали смятение Чаро, в остальном же он был непоколебим, а потому неуязвим.

Во дворце всё было по-прежнему, за исключением меньшего количества слуг. Те же, кто остались, суетливо исполняли поручения, затравленно озираясь по сторонам, но само здание как минимум не перекосило. Этого можно было ждать от могущественной чародейки.

— Чаро, — тихо поприветствовала Тацуда за спиной.

Он обернулся, смерив её ледяным взглядом. Она не отреагировала — только уголок рта тронула едва заметная насмешка. Она была одета сдержанно: густые волосы туго заплетены в косу, тёмно-синее платье с закрытой шеей усыпляло бдительность. Женщина, одетая так, могла быть гувернанткой, верной женой, но никак не той, кем она являлась, — ведьмой с амбициями высотой в целую империю. Похоже, её ещё не успели короновать. Она первой отвела взгляд и последовала в свои новые покои, не сомневаясь, что генерал пойдёт за ней.

Первое, о чём она спросила, опустившись на мягкую софу, — читал ли он дневник.

— Зачем спрашивать то, что тебе и так известно?

— Замечательно, — она проигнорировала его сарказм. — Значит, ты знаешь о последних вырванных страницах.

— Последних? Там отсутствует половина. Если это следует понимать под «последним», то только потому, что это начало конца.

— Всегда питала слабость к умным мужчинам.

Чаро не купился на её лесть и констатировал:

— Значит, ты пользовалась мной. — В его голосе не было ни обиды, ни обвинения. — Зачем это было?

— Что именно?

— Мы. — Он вложил в это слово столько силы, что у Тацуды не осталось выбора, кроме как не проигнорировать его чувства.

— Чтобы ты доверял мне.

— Только предположу, что дружба сближает больше, чем постель.

Тацуда хихикнула.

— В конце концов, мы все друг другом пользуемся. Ты мне действительно понравился, и я взяла тебя, потому что могла. Я должна отказываться только для того, чтобы в конце ты не почувствовал себя средством для достижения цели? Служить — и значит быть средством, а ты занимался этим всю жизнь и не чувствовал себя оскорблённым.

Он не юноша, чтобы протестовать против очевидных законов мира. Служба — это благородно и добровольно, а то, что сделала Тацуда, было грязной игрой, в которой игроки даже не знали, что выбраны пешками. Если Тацуда верит в то, что она взяла его, то она дура.

— Я должен сказать тебе спасибо? Не рассчитывала же ты на то, что в случае проигрыша я стану твоим утешительным призом?

— Ты должен на меня как минимум не обижаться.

— Я не в обиде. Скорее в замешательстве от того, насколько ты всё ловко придумала. Это возможно, если ты давно вынашивала план, и то, что за все годы ты его не забыла, говорит лишь о том, что из нас двоих склонен к накоплению обид не я.

— Не ожидала услышать столько слов от тебя за раз. Но приятно удивлена.

— Ты собиралась рассказать мне, что было в последних страницах.

— Уже пытаешься манипулировать мной?

— Всего лишь получить обещанное. История моего предка — то, что принадлежит мне по праву.

— Что ж, справедливо. Как ты отнесёшься к тому, что я — современница Элы?

— Спокойно.

— Тебя сложно впечатлить.

— Не отвлекайся.

— Люди испугались не духов, а их детей от союза с людьми. Духи вымирали; рождаемость сокращалась с каждым поколением. Семей с двумя детьми почти не было, с тремя — тем более. Духи телесны лишь наполовину. У них не было религии, потому что они были теми, кому должны поклоняться. Они были слабы, их тела, скажем так, не были предназначены для рыцарских турниров. От браков, заключённых с людьми, дети рождались так быстро, что восстановить вымирание вида было вопросом нескольких лет. Сыграло на руку то, что меланхоличный и кроткий характер мужчин из нашего народа пришёлся по душе человеческим женщинам. — Тацуда замолчала только для того, чтобы отпить вина. Чаро держал ухо востро. — Некоторые аристократы испугались, когда полукровки стали подрастать. Дети, запертые в человеческом теле, которое, наверное, наиболее физическое, чем тела других рас, и наделённые талантом от родителей-духов проникать по ту сторону жизни, имели наклонность к магии. Люди испугались силы этих детей. Было очевидно: если позволить им подрасти, они будут править. Они будут теми, кто вытеснит обычных людей, заберёт их положение, власть. Всё началось с кучки аристократов, а закончилось кровавой баней. В ход пошла пропаганда, подростков-полукровок подставляли. Мамы запрещали маленьким человечкам играть с полукровками — а то мало ли, знаешь, во время игры перевозбудятся и случайно выпустят в лицо искры. Справедливости ради, такое случалось. Если вкратце, то это история Агварра. Твой предок Эла выступала за права полукровок, как и многие родители. Но, увы… они были простолюдинами. На их стороне не было армии. Эла была замурована, её муж убит. Мне жаль. Дневник чудом уцелел.

— А что насчёт тебя?

— Моя мать была духом, а отец — человеком. Это… редкость. Чтобы укрыть меня, он встал на сторону власти. Он сдал маму. Я его никогда не прощу. Я ненавижу людей, а он был человеком больше, чем кто бы то ни было. Каково твоё мнение насчёт Агварра? Заслужил ли он то, что я собираюсь сделать?

— А что ты собираешься сделать — сравнять его с землёй? И всех людей, не причастных к трагедии? Весьма дальнозорко. Я делаю вывод, что века жизни ума тебе не прибавили.

— Ты не ответил на вопрос.

— История любого государства построена на костях. Меня не шокирует, что Агварр не исключение, скорее я даже… рад. Подвох стоит ждать только от исключений из правил.

— Ты циник.

— Я не рвался к власти любой ценой. Всё, что я имею, я получил чужой милостью.

— Разве это не унизительно?

— С чего бы? Хорошо служишь — много получаешь.

— Но это наивно. Тебе ли не знать, что мир несправедлив к мечтателям?

— Если я мечтатель, то тот, чьи мечты сбываются.

— Тебе крупно повезло.

— Знаю. Именно везение даёт мне привилегию быть «циником», как ты считаешь.

— Я никогда не хотела власти. Я хотела только раскрыть правду.

— Смешно слышать это от женщины, голову которой скоро будет украшать корона.

— Не я виновата, что силой обладает правда только в руках сильного, то есть властвующего.

— Не ври хотя бы себе, Тацуда. Ты никогда не хотела ни правды, ни, судя по всему, отмщения. Ты жаждала справедливости, а это зачастую противоположно правде, потому что правда такова: люди, которых ты ненавидишь, уже мертвы, и от того, что ты расправишься с их потомками или раскроешь им истину, ничего не изменится. Даже жаль тебя разочаровывать. Ты была уверена, что знаешь меня, но просчиталась.

— Верно, я ошибалась… ты снисходительнее ко лжи, чем следует.

— Чем тебе хотелось бы. Называй вещи своими именами. Может, я ошибаюсь, но именно ложь гарантирует безопасность.

— Но также во лжи легко потерять себя, свою историю и друг друга. Я лучше ослепну от света, чем опьянею от тьмы.

— Опьянеть можно только если попробуешь. Можно бродить в темноте, не сделав темноту частью себя.

— Эти слова не лишены смысла, но они слишком опасны.

— Опасны для чего? Для тирании, которую ты собираешься установить?

— Неужели ты настолько плохого обо мне мнения?

— Ты испортила его в один миг. — Чаро выдержал паузу, и в тишине отчётливо прозвучал сухой, решительный щелчок. Он медленно, почти церемониально, отстегнул от ворота мундира генеральскую эмблему — серебряного скакуна, вставшего на дыбы, с императорской короной над крупом. Знак, который он носил четырнадцать лет. Знак, который когда-то вручил ему сам император, лично затянув шнуровку на его плече и сказав: «Ты заслужил». Чаро повертел эмблему в пальцах, поймал луч бледного дворцового света, скользнувший по отполированному серебру, и положил на столик перед Тацудой. Звякнуло тихо, но в комнате этот звук прозвучал почти как пощёчина. — Сними меня с должности генерала. Я не собираюсь воевать по твоему капризу.

Тацуда смотрела на эмблему, не двигаясь. Пальцы её, минуту назад расслабленно лежавшие на подлокотнике софы, чуть заметно дрогнули.

— Но капризам Йены ты подчинялся охотно.

— Не ради неё, а ради её супруга и того порядка, который был. Кое-что вас с Йеной объединяет — иррациональная ненависть. — Чаро говорил ровно, без нажима, словно перечислял пункты доклада. — Напомни мне её историю. Нежеланная дочь, которую удачно выдали замуж только потому, что её старшая сестра, умница и красавица, которой она всю жизнь завидовала, умерла. Есть у вас что-то общее, не думаешь? Одержимость прошлым, дам подсказку.

— Ненависть не может быть иррациональной. Нет ничего логичнее ненависти.

— Мне жаль, если твоё мнение окончательно. Прощай.

Чаро развернулся, но не успел сделать и шага — голос Тацуды остановил его, уже не властный, не кокетливый, а какой-то совсем другой. Растерянный, что ли.

— Куда ты уходишь?

— Постараюсь успокоить бывших подчинённых и слуг в имении.

— Нам ещё не объявили войну.

— Это вопрос времени и ресурсов. А люди не ресурс. По крайней мере, не мои и не для меня.

— Я не хочу тебя терять, — слова вырвались у неё прежде, чем она успела их придержать, и повисли в воздухе, неуклюжие, непривычные для её языка.

Чаро остановился, но не обернулся.

— Я тебе не нужен. Ты видела во мне союзника лишь потому, что во мне течёт дальняя кровь духов. Ты не рассматривала меня как отдельную от истории личность. Род важен, но я и сам по себе представляю ценность и знаю её.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Эмблема так и осталась лежать на столике — серебряный конь без всадника, застывший в вечном прыжке.