Объект «Сосна»

Местные знали о нём всегда. Не что это, а где. Этого было достаточно. Объект «Сосна» появился раньше, чем асфальт на единственной дороге в столицу республики. Сначала были геодезисты с бесстрастными лицами, потом — военные, будто лишённые памяти о детстве. Был бетонный заводик на вырубке и сам бетон, уходящий под землю глубже корней вековых сосен. А потом — тишина, которую никто не считал подозрительной.

Когда Союз умер, «Сосну» растащили не сразу. Сначала ушли документы. Потом — аппаратура. Потом — медь. Потом — люди. Он остался пустым, но не мёртвым, как думали все.

Я наткнулся на него случайно. Не в жизни — на спутниковых картах, которые иногда обновляются.

Сперва показалось: ошибка алгоритма, артефакт сшивки. Потом взглянул на обновление снимков.

Машины. Разноцветные, невоенные, не одинаковые. Стоянка у КПП жила своей жизнью. Дорогу к объекту подметали и чистили от снега.
Через месяц добавился генеральский домик. Там были такие, с сервизами на обеденном столе, готовые к встрече. Через два — вырубили лес по краю аккуратным полукругом. В офицерской гостинице, которая по документам уже не существовала, на спутниковом снимке высокого разрешения сушилось бельё. Белое. Чистое. Будничное.

Объект дышал.

Я оператор спутниковой разведки третьей категории, веду этот сектор недружественной территории. Квадрат старый, пыльный, формально — низкий приоритет.

Но он «шумит». Не радиопомехами — статистикой.

Изменения были минимальными, но регулярными, не подчиняющимися логике хозяйственной деятельности. Машины появлялись и исчезали не по расписанию. Люди на тепловизионных снимках двигались странными маршрутами — не оптимальными, а как будто совершающими обряд в чаще леса.

И сам хвойный лес — его вырубали кольцами, не под застройку, а под некий контур, угадывающийся только с высоты.

Я отметил аномалию в отчёте. Ответа не было. Молчание системы было красноречивее редких эффектных залпов «Орешника».

Тогда я поднял старые слои. До 2014-го. До 2000-х. До 1970-х. Объект всегда был виден. Но его никогда не трогали. Ни наши, ни, судя по всему, они. Я открыл карту наших и их ударов. Все её видят, хоть по телевизору, хоть в интернете. И над этим квадратом — была пустота. Идеальная, круглая, как будто проглоченная. Не зона ПВО, а нечто иное: запрет не на полёт, а на саму мысль об атаке.

Этот вопрос привёл меня к Старику.

Он давно не начальник, формально — консультант, но тот, кого ещё слушают. Его кабинет пахнет бумагой и старым табаком. У него дурная привычка выбивать трубку над корзиной для бумаг, из-за чего весь пол усыпан горелым табаком, к ярости уборщиц.

— Почему мы туда не стреляем? — спросил я, выводя на экран квадрант «Сосны».

Он долго смотрел на мерцающую точку.

— Ты знаешь, что такое «объект»? — наконец произнёс он.

— Цель. Координаты. Инфраструктура.

— Это ты знаешь, и мы так думаем, — усмехнулся Старик. — А бывают объекты, которые сами являются наблюдателями. Мы не стреляем, потому что это не противник. И не союзник.

— Тогда что?

— Узел. Якорь. Назови как хочешь. Он старше этой страны. Старше любой идеологии.

Я сказал, что объект живёт. Что там бельё сушат, машины меняют.

— Значит, снова обслуживают, — кивнул Старик.

— Кого?

Он посмотрел на меня так, будто проверял, готов ли я услышать ответ.

— Чтобы он не обслуживал нас.

Он дал мне ключ — номер архивной папки: № 47-С.

Архив поглотил меня. Пыль веков была не метафорой. Впервые «Сосна» всплыла не в советских документах, а в журналах инвентаризации Военного министерства за 1909 год. Папка без грифа, с пометой карандашом: «Содержание не подлежит переписыванию». Она существовала раньше, чем сам архивный фонд. Её просто перенесли — вместе с историей.

Царские офицеры называли это не объектом, а «Местом». «Местом особого наблюдения при лесном массиве».

В 1911 году топографы вернулись оттуда раньше срока, донося: «Компас врёт. Лес повторяется. Найдены старые кострища, которым лет сто, но они ещё тёплые». В 1912-м сапёрную команду, отправленную «только отмечать», отозвали через три месяца. Рапорт командира гласил: «Личный состав испытывает стойкое ощущение присутствия третьей стороны. Следов не обнаружено».

Самый жуткий документ — журнал дежурств за июль 1914 года. Последняя запись, сделанная за день до объявления мобилизации:

«02:40 — шум, схожий с работой механизма без источника энергии.

02:41 — ощущение давления, без болевых симптомов.

02:42 — Место приняло решение.»

Далее — пусто. В августе туда отправили жандармский взвод. Вернулись семеро из двенадцати. Не ранеными. Один, по свидетельствам, твердил: «Там не страшно. Там уже всё решено».

В 1916 году, в разгар войны, в Ставке родился проект: «Использовать район для воздействия на ход событий». Его закрыли через три дня. На полях — резолюция, похожая на царский почерк: «Не мы здесь решаем».

Я копнул глубже, в пласты, не тронутые цифровизацией. И нашёл копию, перевод, а может, и подделку — «Из записок князя Мала Древлянского». Текст, от которого похолодели пальцы:

«…И пошёл я тем лесом, где сосны стоят ровно, будто их кто расставил… И сказали старцы: «Не ходи туда, княже. Там не боги и не бесы. Там — место»… Увидел я ровную землю, где травы не росло. А посредине — круг, утоптанный, будто многие ноги ходили, но следов не оставили. И услышал шум, будто глубоко под землёй крутится большое колесо, без коня и без воды… Волхв старый побледнел и сказал: «Это не для просьбы. Это для удержания». Спросил я: «Чего?». Ответил: «Времени»… Велел я помнить место, но не говорить о нём громко… Ибо есть на земле места, где человек — гость. А иногда — помеха».

Круг. Всегда круг. От князя Мала до вырубки на моих спутниковых снимках. Якорь, вбитый в плоть реальности.

Ночью мне приснился сон. Я стоял у жёлтой многотонной двери входа в бетонное чрево, знакомой по фотографиям 70-х. Дверь была открыта. Внутри — ровный белый свет. Из глубины шёл гул того самого механизма без источника энергии. На стене — табличка, стилизованная под советские инструкции: «Объект не подлежит уничтожению. Объект подлежит сохранению. В случае утраты контроля — отойти». Я понял, что это предупреждение не для врагов. Оно было для нас. Для всех. Такой таблички в жизни не было.

Утром я снова открыл карты. На стоянке «Сосны» стояла новая чёрная машина без номеров. А на краю леса свежая вырубка очерчивала часть огромного круга, почти совпадающего с контуром из сна и летописи.

Финал наступил неожиданно. Меня вызвали. В кабинет без окон, где знакомые и незнакомые карты проецировались на всю стену. Там были двое. Один — из высшего командования, генерал. Другой — гражданский, с лицом учёного, видевшего слишком много.

Очень знакомым лицом.

— Вы проявляете нездоровый интерес, товарищ, — без преамбулы сказал военный. Его голос был сух, как архивная пыль.

— Объект «Сосна» живёт, — выдохнул я. — Он активен. И он на территории противника. Почему мы игнорируем?

— Мы не игнорируем. Мы соблюдаем протокол. Протокол, написанный кровью и историческими сбоями, — ответил гражданский. Он щёлкнул пультом, ещё советским, с тумблерами. На стене поплыли слои: спутниковые снимки, карты Генштаба разных лет, царские планы, а поверх — тот самый круг, наложенный на все эпохи. Он почти не менялся. — В 1941 году, когда немцы подошли к этим лесам, была отдана директива: минировать и уничтожить объект при угрозе захвата. Группа подрывников зашла. Из десяти человек вышли трое. Не раненные. Состарившиеся, по их словам, на десятилетия. Немецкая разведгруппа, отправившаяся туда же, исчезла полностью. Ни следов, ни сигналов. Линия фронта в этом месте… стабилизировалась сама собой.

— А в 1993-м? — спросил я, вспомнив обмолвку Старика.

Военный и гражданский переглянулись.

— В 1993 году, в разгар… неразберихи, один очень амбициозный коммерсант с связями в новых властях решил, что на месте секретного объекта должен быть склад оружия... или хранилище запасов водки. Чтобы далеко от людей, так не слишком разворуют. Он пригнал технику, охрану. Начал буровые работы, — гражданский сделал паузу. — Через неделю он ликвидировал свою фирму, разогнал охрану, а всю технику бросил ржаветь на въезде. Уехал. Говорят, спился. В его последнем интервью, которое никто не стал публиковать, он повторял одну фразу: «Оно смотрит. И оно не прощает насилия над местом».

Военный добавил, выговаривая каждое слово:

— Сейчас идёт Специальная Военная Операция. Цели просчитаны. Удары наносятся. Но есть квадраты, которые выводятся из уравнения. Не потому, что там что-то ценное. Потому, что там что-то есть. И это «что-то» обладает свойством… зеркалить агрессию. Не отражать удар. Зеркалить саму причину, намерение. Историю конфликта вокруг себя. Мы не можем рисковать стратегической нестабильностью, источник которой непредсказуем.

— Значит, он на нашей стороне? — наивно спросил я.

Гражданский горько усмехнулся.

— Он не на чьей стороне. Он — сторона. Самая старая сторона в любом возможном конфликте. Его задача — не дать войне выйти за некие… естественные пределы. Стать абсолютной, тотальной, бесконечной. Он — предохранитель. Очень древний и очень безразличный к нашим флагам и гимнам.

Меня отстранили от сектора. «Сосну» передали на наблюдение специальной группе, данные которой даже не попадают в общие базы. Перед уходом я в последний раз вызвал спутниковый снимок в реальном времени. Задержка — две секунды.

На стоянке по-прежнему стояли машины. У одного из домиков тлел костёрок. И в тот момент, когда картинка обновилась, я увидел: фигурка у костра, пиксель человеческого силуэта, подняла голову. И повернулась лицом к небу. К спутнику. Ко мне.

Это было невозможно технически. Никакого разрешения, никакой оптики…

Но я видел. И, кажется, меня увидели.

Я выключил монитор.

Все мы — лишь временные фигуры на доске, которая старше цивилизаций. Объект «Сосна» не враждебен и не дружелюбен. Он — условие игры. Правило, вписанное в саму землю. И пока он живёт, пока там сушат бельё и ставят чёрные машины без номеров, пока кто-то обслуживает древний механизм под землёй, война останется войной людей. А не концом всего.

И это было страшнее любой мистики. Это было холодное, безжалостное утешение.

С тех пор я не открываю карты. Зато иногда стал смотреть телевизор. Тот самый гражданский, теперь в камуфляже без погон, и тот самый генерал, в камуфляже с погонами, рассказывали об очередном взятом рубеже.

Но иногда, особенно в тишине ночи, мне кажется, что я слышу далёкий, низкий гул. Как будто глубоко под землёй, под городом, под страной, продолжает работать огромное, беззвучное колесо.

И это, наверное, к лучшему.