Обзорная экскурсия по Адаму

Однажды, на углу улицы Свободы и проспекта Конституции, бог остановил человека по имени Адам Б. Который из богов? Да мало ли их… Какой-то. По дальнейшим действиям его лучше было бы назвать Экскурсоводом, так мы и сделаем. Бог был одет в бежевый плащ и носил тонкий серебряный циркуль на часовой цепочке.

— Можно вас на минуточку? – спросил он; его голос был лишён повелительных интонаций; это был голос учёного, просящего коллегу подвинуться у микроскопа.

Адам, спешивший купить газету перед закрытием киоска, остановился, озадаченный. В этот миг Экскурсовод мягко коснулся его лба. Человек замер, не от удивления, а от внезапного полного, абсолютного бездействия всех своих частей, как остановленный механизм.

— Итак, начнём с корпуса, – обратился Экскурсовод к незримым в тот момент нам, словно начиная трансляцию. – Обратите внимание на конструкцию. Шарнир плечевой, модификация восточноевропейская, довольно изношен. Кожаное покрытие, потёртое на сгибе – результат тридцатитрехлетнего сгибания-разгибания, а также трения о шерстяной пиджак в течении последних двенадцати зим. Снимем.

И он вместе с пиджаком снял кожу с левого плеча Адама, аккуратно, одним плавным и быстрым движением, как снимают перчатку. Под ней бескровно обнажилась влажная, ало-бело-розовая мышца – дельтовидная, со сложным узором волокон. Адам стоял, обнажённый и безучастный, словно картинка из анатомического атласа. Ни боли, ни ужаса в его глазах не было – лишь тихое изумление, как у ребёнка, впервые увидевшего шестеренки часов.

Экскурсовод тем временем продолжал методично демонтировать Адама, делая пометки в неизвестно откуда извлеченной толстой тетради. Он отсоединял кости под звуки сухих щелчков, вынимал блестящие органы, комментируя их содержимое с бесстрастной интонацией кладовщика или бухгалтера.

— Селезёнка. Хранит здесь, в этой доле, обиду на учителя математики, Константина Яковлевича, кличка «Коньяк», тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Не переварена до сих пор. Легкое левое – здесь, в нижней доле, застыл вдох от морозного утра на станции «Солнечное», когда он впервые поцеловал Еву. Смотрите, как альвеолы до сих пор слегка расширены от того воздуха.

Сколько времени это длилось? Наверное, часы, может быть и сутки, мы не следили. Он добрался до головы. Черепная коробка откинулась, как купол обсерватории. Экскурсовод действовал все быстрее, его руки двигались невероятно быстро, время от времени замирая и тыча в ткани циркулем, отчего над ними в воздухе вспыхивали призрачные видения.

— Извилина, извилина… ммм как же ее… Вот здесь. Убеждение, что кофе лучше пить без сахара. Рядом – тень веры в справедливость, сильно потускневшая после того памятного дела с увольнением. А вот любопытный лабиринт – память о запахе персиков в бабушкином саду. Весь сад, целиком, упакован в эту борозду. Посмотрите, сколько тут всего! А здесь – самоощущение «я». Да, эта хрупкая, мерцающая точка, похожая на дрожащее пламя свечи на сквозняке. Смотрите, что будет.

Он продолжал углубляться, обнажая какие-то волокна, приподнимая почти отделенную кору.

— Вот, смотрите, вот этот путь… а тут обратно связано, забавно, не так ли, смотрите на это пламя, вот сейчас… – он что-то передвинул, и крошечная, тёплая искра потухла. Тело Адама теперь было лишь немой, сложной машиной, лишённой пассажира.

Но Экскурсовод не остановился. Он разобрал мозг на волокна, клетки на белковые цепочки, отделил белки крови от воды, разделил молекулы воды на атомы водорода и кислорода. Перед нами, застывшими в безмолвном ужасе и восхищении, происходило величайшее кощунство и величайшее откровение: человек, разбираемый на составляющие, как стихотворение, разнимаемое на буквы алфавита.

Наконец, от Адама осталось лишь облако элементарных частиц, медленно рассеивающееся в воздухе – углерод, азот, фосфор, крошечные атомарные планеты, когда-то составившие его сердце. От человека не было ничего, кроме воспоминания о его форме и безмолвной пустоты.

Экскурсовод обернулся к нам, своим невидимым ученикам.

— Где сейчас человек Адам? А его и нет. Разве это так? Или не так? — Он сделал театральную паузу и открыл свою тетрадь в кожаном переплёте. На её страницах не было формул, лишь сложные, изящные чертежи, и таблицы, похожие на архитектурные планы или ноты космической симфонии. Он погрузился в записи на несколько секунд, и начал обратный процесс, время от времени сверяясь с пометками.

Он собирал Адама в обратном порядке, скупыми и точными движениями. Новые атомы выхватывались из воздуха, из пылинок, из выхлопа проезжавшего грузовика. Они складывались в молекулы, молекулы – в клетки, клетки – в те же самые органы. Он водрузил на место извилину с запахом персиков, вложил в тело селезёнку с детской обидой и лёгкое с тем морозным поцелуем. Застыл на мгновение, внезапно подмигнул нам – хотя он не мог нас видеть – шевельнул циркулем, поправил волокно, и в ткани мозга вновь засияла крохотная видимая нам искорка, захлопнул черепную коробку, поставил на место глаза. Накрыл всё кожей, сверху надел потрёпанный пиджак.

Адам Б. моргнул. Он выглядел слегка растерянным, как человек, на миг забывший, куда шёл.

— Извините, я… замечтался, – пробормотал он.

Экскурсовод улыбнулся вежливой, безразличной улыбкой учёного, закончившего эксперимент.

— Случается. Как долго тебя не было?

— Мгновение. Или два, – сказал Адам, глядя на свои руки, словно впервые их видел.

— А где ты был?

Тот помедлил, вглядываясь в пустоту внутри себя.

— Не знаю.

— Ты был у меня в тетради, – мягко сообщил Экскурсовод и шагнул в сторону, давая ему пройти. – Не забудь свою газету.

Адам кивнул, мгновенно позабыв о нем, всё ещё немного растерянный, и послушно зашагал прочь, словно вещь в себе, как глубокая и неразрешимая загадка. Его шаги отдавались эхом по тротуару.

Экскурсовод закрыл свою тетрадь и снова обратился к нам, своим незримым наблюдателям.

— Итак, Адам оказался здесь, потому что это я собрал его. Его память, его любовь, его «я» – всё было восстановлено по записи, а запись была в моей тетради. Кстати, у меня тут по-прежнему все записано. Теперь ответьте: а вы почему оказались именно здесь, именно в этот момент, почему вы тут, а не где-то в другом месте и почему это вы, а не кто-то другой? Откуда вы тут взялись? Почему здесь я? — Он сделал паузу, давая вопросу проникнуть поглубже, в самые глубины нашего ума. — Почему ваши атомы собрались в эту конкретную форму? Почему эта извилина хранит запах новогодней елки их вашего детства, а эта – страх темноты? Разве вас не собрали, с той же абсолютной точностью, причины Круга Бытия, прочертившие ваш путь от звездной пыли до читающего эти строки сознания? Разве со мной дела обстоят как-то по-другому? А с кем-либо еще? Так где же эта Тетрадь? — Он повернулся, чтобы уйти. Его плащ сливался с сумерками. — Что есть в вас, кроме движения Круга? Кто же вы? Кто я? Подумайте об этом. Экскурсия окончена.

И он растворился на углу улицы, оставив после себя лишь холодный ветер, несущий атомы чьего-то давно забытого смеха, и нестерпимый, прекрасный вопрос, висящий в воздухе, который мы теперь вдыхали с новой, восторженной осознанностью. Мы трогали свои лица, сжимали пальцы рук, чувствуя под кожей тихий ужас и восторг от того, что мы – всего лишь воплощенные атомами чертежи, в которых зажглось дрожащее, своевольное пламя «я». И что кто-то, где-то, может в любую минуту вежливо попросить: «Можно вас на минуточку?» А потом спросит: «Как долго тебя не было»?