Очень Странные Дела 2

Питтсбург, далеко от тихих улиц Хокинса

Ночь уносилась прочь вместе с визгом покрышек и сиренами, застревающими в туннеле. Чёрный фургон, дрожащий от скорости, успевал только бросать на стены свет фар. В салоне — четверо, лица закрыты банданами, дыхание короткое, нервное. На заднем сиденье — девушка с огромными, темными глазами. На запястье — аккуратные цифры: 008. Она смотрела в зеркало, где догоняли полицейские, и тихо сказала: «Смотри».

С потолка туннеля, как тяжёлая шляпа, сорвался огромный кусок бетона — так, по крайней мере, увидели преследователи. Тормоза заскрипели, крики ударили в стекло — машины замерли, как у края пропасти. А фургон проскочил. Иллюзия, как дым, растворилась в воздухе. Девушка улыбнулась так, как улыбаются те, кто умеет сгибать реальность. Мир не заметил, что его согнули. И эта маленькая ложь была первой нотой мелодии нового сезона.

Хокинс: осень, аркада и новое имя

В Хокинсе воздух пах мокрыми листьями и сладким сиропом из автомата в «Роллер-Аркаде». Пятёрка шкаликов, которым мир всегда казался чуть проще через пиксели, разложилась по залу: Майк у «Dig Dug», Дастин у «Dragon’s Lair», Лукас присматривается ко всему подряд, а Уилл — рядом, тихий, как всегда, но в глазах больше тени, чем летом.

— Нееет! — Дастин застыл с открытым ртом у табло «Dig Dug». Первое место… «MADMAX». Новая королева подземных пикселей заняла трон без разрешения местных.

— Кто это? — Лукас сузил глаза. — И где она живёт?

В ответ дверь аркады как по сигналу распахнулась, и в зал вошла рыжеволосая девчонка в худи, с скейтбордом под мышкой, взгляд — прямой, слегка насмешливый. За ней, в дверном проёме, зависло другое лицо — старше, крепче, взгляд цепной собаки. Билли. Это «брат», как он представится позже, но сразу понятно: в его мире хозяин — он.

Девчонка бросила монету в автомат и разложила пиксельные монстров на лопатки так сочно, что Дастин издал нечленораздельный звук восхищения. Майк удивился, Уилл поймал разговор глазами. Лукас — уже строил план.

— Она — MADMAX, — сказал Дастин с благоговением, как будто объявил имя супергероя. — И она явно из нашей партии.

Макс хмыкнула, не оглядываясь: она ещё не знала, что уже стала центром их маленькой вселенной.

Вздох Изнанки: Will Byers, теперь

Уилл, плохая привычка смотреть в пустоту, вышел из аркады и замер у стеклянной двери. Осень на улице была обычной — мокрые углы, пустые парковки. А секунду спустя стала другой. Свет в витрине дрогнул, звук аркады подумер, и город перевернулся как открытка. Ветер стал густой, воздух — холодный нетемпературой, и прямо поверх Хокинса налегло второе Хокинс: тот, где всё щурится и гниёт.

Вдалеке, за пределами зданий, поднялся силуэт. Нет, не «существо», не «человек» — Плоть Тени, огромная паукообразная туча с длинными конечностями, она шла по небу, как старое божество из детских кошмаров. Уилл хватанул воздух, не дышит. Мир шептал так, что у ушей стало больно.

— Уилл! — Майк выскочил следом, схватил друга за плечи. Призрак мира качнулся и отступил, как волна. Воздух вернулся обычным, ноги — живыми. Уилл моргнул, хотел сказать «всё нормально», но не смог. «Там снова было…» — не договорил. Майк кивнул: он научился слышать больше, чем слова.

Джойс и новый свет

В доме, где гирлянды уже сняты, Джойс Байерс учится жить с паузами. Она стала слушать тишину так, как люди слушают радио. На кухне у неё теперь стоит небольшой телевизор, а у сердца поселился человек с мягкими глазами и добрым неуклюжим юмором — Боб Ньюби. Настоящий «Герой РадиоШэка»: он приносит кассеты, учит Уилла выключать страшные мысли кнопкой «записать поверх», и всем своим существом говорит: «Мы справимся». Боб не из того мира, где хищники под стенами. Он из мира, где чинят провод и дают гарантию на пылесос. И это — сейчас словно лекарство.

— Иногда всё, что нужно, — придумать правильную историю, — говорит он Уиллу, показывая, как перематывать кассету. — Когда страшно — представь, что ты на пиратском корабле, и шторма — это просто приключение.

Джойс смотрит на него с благодарностью, в которой прячется тревога: мир любит людей вроде Боба за их свет, а не за их броню. Но сегодня ей нужен именно свет.

Лаборатория Хокинса, доктор Оуэнс и «ныне-воспоминания»

Знакомая дверь, знакомый запах антисептика, но новые глаза: доктор Оуэнс — вместо холодного Бреннера. Он улыбается так, как улыбаются люди, пережившие слишком много PR и всё ещё надеющиеся, что доброта работает. Уилла ведут по коридору, кладут под датчики, показывают экран с чёрно-белыми пятнами — мозг диагностирует свою тень.

— То, что ты видишь, — говорит Оуэнс мягко, — это «ныне-воспоминания». Организм так переживает травму. Ты не сумасшедший. Твоя голова просто пытается всё сбалансировать.

— Но он… настоящий, — Уилл не спорит, он просто сообщает факты.

Доктор кивает. Он не спорит с мальчиком. Но ведёт Джойс в другой зал. В конце коридора — всё ещё зияет дверь туда, где мир не закончен. Сдерживаемый портал, обжатый металлом и охлаждением, пульсирует как холодный рот.

— Мы контролируем, — говорит Оуэнс. — Мы здесь не за тем, чтобы открывать снова. Мы здесь, чтобы закрыть навсегда.

Слова — правильные. Воздух — неправильный: он дрожит.

Хоппер: шериф, правила и дом в лесу

Хоппер научился разговаривать с городом, где «ничего не происходит», как с живым. Он тушит прессу, отшивает журналистов, подпирает плечом «оно само рассосётся». А по вечерам едет туда, где его мир настоящий: дом в лесу, тёплая печь, старая телевизионная тарелка, запас вафель Эгго и девочка с короткими волосами.

Эл жива. Не сказочная «жива», а конкретная — она ест, злится, шепчет в телевизор, считает дни штрихами на стене. Она отчаянно тоскует по Майку, по «друзья не врут», по голосу в рации. Хоппер — её якорь. Он назначил правила.

— Три, — говорит он, поднимая пальцы. — Никаких дверей, никаких людей, никакого «я сама знаю». Безопасность — сначала.

Эл молчит, но глаза её спорят. Она умеет слушать, но не любит «никогда». Внутри у неё мир — как тарелка с водой, в которую бросили камушек. Хоппер тоже умеет слышать. Он приносит кленовый сироп, варит жареную картошку, прокручивает по телевизору «Охотников за привидениями», и, когда Эл пододвигает тарелку поближе к нему — они оба знают: это семья. Плохая? Нет. Странная? Да. Настоящая? Пока — да.

Флэшбек Эл

В ночной тиши она вспоминает, как вылезла из школы. Портал в спортзале, холодный воздух, плитка под ногами. Она голодная, пуганая, но живая. Лес принял её без вопросов, маленькая хижина дала крышу, а однажды в этой хижине появился Хоппер с фонарём и духом человека, который умеет говорить «я помогу». Он не спросил ничего лишнего. Он разжёг печь. Он принёс суп. И сказал: «Теперь ты здесь».

Аркада, часть 2: «следим за Макс»

На следующий день Дастин и Лукас — уже разведчики. Они прокручивают целый план: выяснить, где живёт Макс, как она оказалась в их мире, и что делать, если окажется, что «MADMAX» — не просто ник. Майк держится ближе к Уиллу, он уже понимает, что в их партии больше, чем игра.

Макс выезжает на скейтборде, ловко, как кино. Билли подъезжает на машине так, будто шевелит мир бампером. Глаза у него — чёрные маленькие лезвия. Он видит ребят и улыбается так, как улыбаются взрослые в плохих историях: не добром.

— На улицы — поодиночке не ходить, — шепчет Майк сам себе.

Макс замечает их шепот. И в её ответе — чистое любопытство, не вражда.

— Чего вы ко мне привязались? — в духе «мне всё равно», но с лёгкой улыбкой. Внутри у неё мир другой: она умеет быть сильной там, где никто не поможет.

Майк, Дастин, Лукас переглядываются. Их мир стал шире. И страшнее. И интереснее.

Барб: тишина, которая не ушла

У Нэнси в голове всё ещё лежит пустота: Барб. Родители Барб собираются продавать дом, чтобы нанять частного детектива. С ужина на стол сбрасывают обычные разговоры и раскладывают бумажные салфетки с планом «правды». Нэнси смотрит в тарелку, где суп остывает, и слышит «мы верим». Её взгляд не даёт ей права остаться в покое. Стив рядом — пытается быть «как надо»: шутит, предлагает руку, говорит «всё наладится». У него получается ровно наполовину. И это в этот раз честно.

Майк и радио

Ночью, когда дом утихает, Майк садится на кровать, достаёт рацию и шепчет: «Копейка, ответь… Копейка…» Он говорит простые вещи: «Как твой день», «Я скучаю», «Мы снова играли». Он не знает, слышит ли кто-то его слова. Эл слышит. Она сидит в темноте в лесной хижине, прислушивается, как сердце бьётся на одной частоте с его голосом. Хоппер ночами ворчит про «рации выключить». Эл не спорит вслух. Она научилась быть тише, чем раньше. Но её мир — не выключается.

Ржавые предупреждения

На окраине у фермера что-то «вянет» на поле — странно, не по погоде. Хоппер пока машет рукой: «дождями зальёт, потом посушит». У Джойс звонит телефон — рабочий график и «с праздником». Доктор Оуэнс заказывает новые датчики «на всякий случай». Детям снится, что грибница под городом шевелится. А у Уилла «сейчас-воспоминание» не отпускает: он как будто носит чужие очки, и иногда не успевает их снять.

Тень в полдень

Уилл идёт из школы домой, осенний воздух вроде бы нормальный. Он останавливается у середины дороги — как будто кто-то сказал «стой». Мир опять переворачивается: листва темнеет, небо заполняется серым мясом облака, и Ктулху из другого мира перекатывается над крышами. Тень — огромная, паучья, с длинными отростками, как щупальца. Она не замечает людей — или замечает так, как вулкан замечает камни. Уилл слушает её шаги глазами. И в одну секунду принимает решение, которое в его возрасте можно принять: он не побежит. Он посмотрит ей в лицо. Потому что если смотреть вбок — она догонит в другой раз.

Тень останавливается. Её «голова» наклоняется туда, где мальчик в куртке. Воздух входит в его лёгкие, как лёд. Он хочет крикнуть, но голос застревает. И тут где-то внутри включается инструкция доктора Оуэнса: «назови это». Уилл шепчет: «Тень». Ее «дыхание» на секунду возмущается. Мир делает шаг назад. И хватает его вновь.

В этот момент кто-то подбегает — Майк, Дастин, Лукас. Они не видят того, что видит Уилл. Но они видят его лицо. И этого достаточно, чтобы мир остался на месте ещё минуту.

— Пойдём, — говорит Майк. — Медленно. Вместе.

Слова, как верёвка, тянут Уилла обратно, в обычную реальность. Тень не уходит. Но отступает. Она дождётся. Она всегда ждёт.

Эл и Хоппер: бой за «наружу»

В лесном доме, на столе — жареные картошки и сироп. Эл молчит дольше обычного, потом не выдерживает.

— Снаружи спокойно, — говорит она так, будто убеждает себя. — Друзья…

— Правила, — перебивает Хоппер мягко, без злости. — Никто не поймёт, если ты выйдешь. Если тебя увидят — придут «плохие люди». Я не позволю.

У Эл в глазах вспыхивает «горит». Она бросает на стол вилку, встает — в её движении есть та старая сила, которую она теперь научилась держать внутри.

— Я не… вещь, — произносит она. — Я — Эл.

Хоппер сглатывает свои сдержанные слова. Он не хочет быть злодеем в её истории. Он хочет быть тем, кто доживёт до весны вместе с ней.

— И я — Хоппер, — говорит он, чуть улыбаясь. — И я не враг. Я просто… отец, который боится. Дай мне время.

Эл сжимает губы. Внутри у неё всё кричит «сейчас». Но она уже умеет откладывать. И это теперь её новый, самый трудный навык.

Финальная нота главы: предчувствие

Вечер в городе ложится ровно. Толстые облака тянут свет вниз. В аркаде «MADMAX» снова забирает первое место, а Дастин и Лукас спорят, кому из них она улыбнулась больше. Нэнси пишет записку родителям Барб, но не отдаёт — ещё не время. Уилл садится за стол, Боб приносит карту сокровищ, где X означает «место для смеха».

Доктор Оуэнс в лаборатории глядит на графики «нормально-нормально», где одна линия вдруг дрожит — как икота мира. Он подносит кружку кофе к губам и не пьёт. Хоппер на крыльце лесной хижины прислушивается к ночи: там в листьях, как будто, шуршит «иногда». Эл в комнате шепчет «друзья не врут» и рисует в блокноте круги, в каждом — имена, чтобы не забыть.

А над городом, там, где облака должны быть просто облаками, поднимается огромное, паучье, тихое нечто. Оно смотрит на Хокинс так, как смотрят те, кто уже решил. И зима ещё не пришла, а лето уже навсегда другое.