Очень Странные Дела

Ночь в Хокинсе дышала холодом. Над соснами висел тугой серебряный шар луны, в низинах оседал туман, и всё казалось чуть тише обычного — будто город прислушивался к чему-то невидимому. На окраине, за высоким забором с колючей проволокой, светился белёсым светом комплекс, куда редко заглядывали даже мысли местных. Лаборатория. Там любили говорить слова вроде «исследование», «безопасность» и «секретно», а в коридорах пахло антисептиком и страхом.

Где-то глубоко, под ритм сирен и глухой гул вентиляторов, дверь с тяжёлым замком приоткрылась, и холодный ветерок прошёл по металлическому полу. В комнате, похожей на раковину с мясистыми стенками, шевелилась тьма — не обычная, а живущая сама по себе. Человек в защитном костюме поднял фонарь, но луч уткнулся во что-то липкое, сморщенное и… живое. В ту секунду, когда он понял, что лучше бы держаться подальше, было уже поздно.

А в городе, где до ночи гремел смех и кубики стучали по столу, четыре мальчика вытаскивали из коробки фигурки монстров. В подвале у Майка пахло старой древесиной и пиццей, лампа под потолком бушевала насекомыми, а в центре стола царила карта с королевствами и пещерами. Майк объяснял правила, Лукас спорил, Дастин шутил, а Уилл — тот самый тихий, внимательный Уилл — принимал решения, от которых зависел их вымышленный мир. Они любили превращать ночь в сказку, и эта ночь казалась обычной — до тех пор, пока сказка не решила стать реальностью.

Когда партия закончилась, мальчики вышли наружу — каждый к своему велосипеду, к собственной дороге сквозь темнеющий пригород. Ветер стал колючим, и чёрные ветви деревьев царапали небо. Уилл педалировал быстро — он знал, что мать не любит, когда он задерживается. На перекрёстке, где лампы всегда мигали, тишина вдруг стала густой. Радио, которое он иногда носил в рюкзаке, соскользнуло в статический шёпот. За спиной раздалось такое знакомое и незнакомое одновременно… будто воздух выдохнул.

Он обернулся и не увидел ничего — только дорожный знак, поворачивающийся на ветру, да пустой асфальт. Но не видно — не значит нет. Уилл рванул со всех сил, сорвался с накатанной тропинки и влетел на грунтовую дорогу к своему дому. В конце этой дороги стоял сарай, обветшалый, но надёжный, внутренности которого он знал как свои. Внутри — лампа на длинном шнуре, старый стол, ящики с инструментами, ружьё, которое отец когда-то оставил «на всякий случай».

Лампа мигнула, когда он дёрнул шнур. Мигнув, она словно задумалась — стоит ли ей вообще гореть. Уилл схватил ружьё, руки дрожали, но железо в ладонях придало странную уверенность. Он услышал шаг — или не шаг, а шуршание, как будто кто-то протащил свою тень по полу. За спиной снова вздохнул воздух. Он развернулся, и лампа покорилась темноте. Последнее, что он почувствовал — не острую боль, не удар, а ледяной взгляд из места, куда свет не входит. Потом — тишина.

Утро в доме Байерсов началось как всегда — запах кофе, старый тостер, который иногда выбрасывает ломтики на пол, бурчание радиоприёмника. Джойс, тонкая, нервная, всегда чуть усталая, искала в сумке ключи, мысленно составляя список дел. Она заметила пустой стул за столом, но сначала не придала этому значения — Уилл мог быть в своей комнате, мог спать, мог… Но тишина стала слишком ровной. Она поднялась по скрипучей лестнице, заглянула в комнату и увидела аккуратно застеленную постель. Пустую.

Сначала был позыв — «ну наверное у Майка», потом звонок, потом второй, потом третья попытка не паниковать. Джойс не была женщиной, которой легко объяснить, что всё «нормально». Её нормальность всегда строилась на честности с самим собой. Здесь честность говорила одно: что-то не так.

В полицейском участке шериф Хоппер допивал холодный кофе и пытался убедить себя, что утро не такое уж плохое. Он любил говорить всем, что город тихий, и что в Хокинсе «ничего серьёзного» не случается — не потому, что так было всегда, а потому что так было проще. Когда Джойс ворвалась в его кабинет, слова «ничего серьёзного» сложились в комок. Уилл не пришёл домой. Уилл не отвечает на звонки. Уилл — мальчик, который не пропадает просто так.

Хоппер вздохнул, потянулся за блокнотом. «Скорее всего, у друзей», — сказал бы кто-то другой. «Скорее всего», — сказал он, но его взгляд уже бегал по строкам в голове. Велосипед. Дорога. Лес. Вопросы складывались в маршрут. Он не любил спешить, но в этот раз в движениях появилась та самая скорость, которая приходит, когда ощущение «не так» перевешивает любые правила.

Майк, Дастин и Лукас узнали об исчезновении от родителей, от шёпотов за столом и от знакомого напряжения лица Джойс, когда она пришла в школу и поспешно спросила каждого по отдельности: «Вы видели Уилла?». Они не просто встревожились — они завелись, как мотор. Вечером, когда дождь снова потянулся тонкими нитями и улицы стали мокрыми, троица на велосипедах сорвалась в темноту — туда, где стояла та самая развилка, где всегда мигала лампа, где начинались настоящие приключения, а иногда — настоящие опасности.

На обочине, в колючем кустарнике, как будто его бросили в спешке, лежал велосипед Уилла. Он был не сломан, не изуродован. Просто оставлен. Майк слез с седла, потрогал руль, как будто это могло рассказать, что случилось. Рядом Дастин шепнул «это нехорошо», а Лукас просто посмотрел в сторону леса — туда, где тень кажется плотнее. Они знали, что нельзя идти сами. Они знали — но знание редко побеждает сердцебиение. Решение принялось само: они разойдутся веером, отступят к дороге, как только станет по-настоящему страшно. «Мы — команда» — так они привыкли говорить. В эту ночь это перестало быть просто словом.

Где-то на другой стороне города, в доме с аккуратными кустами и одинаковыми занавесками, Нэнси Уилер смотрела в зеркало и пыталась понять, как вписаться в мир, который слишком много хочет и слишком мало понимает. Ей нравился Стив — уверенный, шумный, с улыбкой, от которой у половины школы дрожат коленки и у другой половины — глаза закатываются. Она слышала, как мама спрашивает «ты на вечер?», как сестрёнка ерзает за столом, как брат, вечно в своём подвале, гоняет кубики и рыцарей. К вечеру у Стива обещали вечеринку, а у Нэнси — ощущение, что будет «как у всех». И всё равно что-то внутри неё думало о пропавшем мальчике. Она знала его как «друга Майка» — тихого, доброго. Неловкая тревога уже поселилась где-то между желанием быть понятой и желанием быть самой собой.

Ещё дальше, на краю города, маленькая забегаловка с неоновыми буквами лениво светилась над пустой парковкой. Внутри стоял запах масла, жарился бекон, и повар лениво крутил лопаткой, слушая старое радио. Дверь открылась — тихо, как пущенная стрела. На пороге стояла девочка. Без куртки, босиком, с короткими волосами, будто вчера кто-то орудуя машинкой прошёлся слишком близко к коже. Её глаза были огромными и пустыми, как два колодца; она смотрела на мир так, как смотрят те, кто слишком много увидел за слишком короткое время.

Повар, большой добряк с руками, созданными для лопатки и объятий, нахмурился: «Эй, ты как?». Девочка ничего не сказала. Она смотрела на тарелку с картошкой фри, как смотрят на спасательный круг. Мгновение спустя он подвинул тарелку ближе, и она, дрожа, потянулась. Ей было всё равно, как он спросит её имя, всё равно, кого ему потом попросить позвонить — внутри нее было только одно: голод и страх. Он вздохнул. «Ладно, поешь. Остальное разберём».

В лаборатории снова завыли сирены. Где-то наверху доктор с холодными глазами и мягким голосом смотрел на мониторы, где цифры неровно скользили, а графики прыгали, как испуганные птицы. Он любил порядок и предсказуемость, и ненавидел, когда что-то выходило из-под контроля. Периметр был перекрыт. Люди в форме двинулись к лесу — с собаками, с рациями, с тем прессом, который давит все отклонения.

А в подвале Уилеров Майк, Дастин и Лукас вернулись, мокрые, злые на себя, что не нашли, и злые на мир, что забирает. Они разложили карту города, отметили место, где нашли велосипед, и дали друг другу клятву, которая ничего не стоит для взрослых, но имеет огромный вес для тех, кому лет по двенадцать: завтра они пойдут ещё. И если всё это правда — если есть нечто, что не похоже ни на что в их книгах и играх — они всё равно будут идти.

Джойс, одна на кухне, слушала пустые гудки и то, как лампа над столом иногда трепещет. Она не знала, откуда приходит это чувство, но оно было. Не просто «мне страшно» — а «он где-то рядом». Она шептала имя, как молитву, и тень от её руки на стене казалась чужой. Телефон резко ожил — звонок хрипел и нёс за собой помехи, будто кто-то тянет провод через воду. «Уилл?» — она вскинулась. Голосовой кошмар ответил треском, и где-то в этом треске ей послышалось… что-то знакомое. Она не бросила трубку. Она не бросала ничего, что могло быть ниточкой.

В забегаловке девочка ела, сглатывая вместе с картошкой фри страхи. Повар отрезал ей кусок гамбургера, налил воды, и, размышляя, стоит ли звонить кому-то, посмотрел на её руки — тонкие, с царапинами. Она всё ещё молчала. На её руке тату? Нет — не совсем. Чёрные цифры, как отметка чьей-то собственности, чьего-то эксперимента. Он вздохнул и пошёл за телефоном. «Социальные службы,» — сказал он в трубку, не подозревая, что вместе с этим звонком он запускает механизм, который совсем не похож на помощь.

Вечер в Хокинсе сползал в ночь, и ночь снова становилась тягучей. Шериф Хоппер, не любивший лишние движения, уже двигался быстро — с фонарём, с справочными листами, с нескладными фразами, которыми надо утешать. Он не любил ложь ни в себе, ни в других, и его собственное прошлое сидело у него в груди, как гвоздь. Он знал, что пропажу детей нельзя списать на «до завтра найдём». Он знал, и потому начал искать сразу.

Город, привыкший спать под мягкий шорох листьев, вдруг насторожился. Собаки иногда замирали и глядели в одну точку. Свет у ворот лаборатории становился на градус холоднее. В лесу, где мальчики играли в солдат, тишина стала слишком тягучей — как сироп, которому не положено быть на деревьях. И где-то совсем рядом, на линии между «здесь» и «не здесь», тонкая девочка с короткими волосами смотрела на мир, который никогда не видел её по-настоящему. Мир видел только то, что его устраивает.

А Джойс, вцепившись в телефон, шептала «Уилл» и вдруг увидела, как лампа в углу мигнула — один раз, другой, третий. Не просто «перегорает» — а отвечает. Она встала, как будто кто-то позвал её по имени. «Если ты слышишь…» — слова текли сами, и лампа вспыхнула так ярко, будто коротнула всю комнату. Джойс сделала шаг, и в этот момент дом, тень, шёпот воздуха сопровождаемый низким гудением — всё подсказало: сказка, которой играли мальчики в подвале, перестала быть игрой.