Очень тихий городок.

Городок наш маленький. Все друг друга знают. Вернее, знали.

Первым умер Антон. Двадцать три года, сварщик, через месяц собирался жениться. Мать нашла его утром — лежит на спине, руки вдоль тела, одеяло ровное, будто всю ночь не ворочался. Лицо спокойное. Она ещё подумала: "Выспался наконец-то". А он уже холодный.

Врачи сказали: сердце. Врождённый порок, не диагностировали. Мать молча кивала, а потом пошла в церковь и ставила свечи и плакала тихо, чтобы никто не слышал. Она думала, это её вина. Не углядела, не проверила вовремя.

Через три дня умерла Катя.

Катя работала в садике, воспитательницей. Двадцать пять лет. Дети её любили, она им сказки читала на ночь, голос у неё был тихий, как шорох листьев. Она тоже не проснулась. Родители нашли её в той же позе — руки вдоль тела, одеяло ровное. Будто кто-то пришёл и аккуратно уложил её навеки.

Потом Максим. Потом Ира. Потом Сергей.

Мы перестали здороваться при встрече. Потому что непонятно, как здороваться с человеком, который завтра может не проснуться. Мы перестали строить планы. Молодёжь уезжала — кто в область, кто в столицу. Остались только те, кому некуда, и те, кто ещё надеялся, что их это не затронет.

Затронуло.

На пятнадцатом вскрытии патологоанатом, дядька с сорокалетним стажем, который никогда не пил на работе, достал из шкафа початую бутылку коньяка и налил себе полстакана. Не глядя. Рука не дрожала — он не волновался, он просто устал. Вскрывать здоровые тела, в которых нет ничего. Ни ядов, ни травм, ни следов болезни. Только сердце, которое взяло и остановилось. Без причины. Без объяснения. Просто сердцу надоело биться.

— Я не знаю, что писать в заключении, — сказал он главврачу. — "Смерть от нежелания жить?" Так нельзя. Засмеют. Уволят.

Он допил коньяк и написал: "Острая сердечная недостаточность".

Через неделю приехала комиссия из Москвы. Четверо: три молодых специалиста с умными глазами и профессор Кириллов, старик, сухой как вобла, с таким лицом, будто он уже всё видел и ничему не удивляется. Он осмотрел тела, прочитал заключения, поговорил с родственниками. Ничего не сказал. Только попросил карту города.

Вечером он сидел в гостинице и смотрел на эту карту. Красные точки смертей ложились ровным кругом. Почти идеальным. В центре круга — сквер. Обычный городской сквер, где старухи кормят голубей, а подростки пьют пиво по вечерам.

Кириллов вызвал главу администрации.

— Что было на этом месте до сквера?

Глава замялся. Ему было лет пятьдесят, он носил хороший костюм и говорил правильные слова, но сейчас, под взглядом этого сухого старика, он вдруг почувствовал себя школьником, которого поймали за курением в туалете.

— Кладбище, — сказал он тихо. — Старое, ещё дореволюционное. В восьмидесятых его снесли. Решение горисполкома. Земля нужна была под застройку.

— И куда дели останки?

— Не знаю. Наверное… перезахоронили?

— Вы не знаете? Или не хотите знать?

Глава промолчал.

Кириллов посмотрел на карту. Красные точки не просто лежали кругом — они были смещены. Чуть-чуть, на полтора градуса. Не к центру сквера, а к его северо-восточному углу. Там, где стояла старая трансформаторная будка, обитая ржавым железом.

— Что там? — спросил профессор.

— Подстанция. Ещё советская. Хотели снести, да всё руки не доходят.

Кириллов попросил машину и поехал в сквер.

Будка стояла на отшибе, заросшая крапивой. Дверь была закрыта на ржавый амбарный замок. Кириллов обошёл её вокруг, потрогал стену. Стена была тёплая. Не от солнца — от чего-то внутри.

— Вскройте, — сказал он.

Пришлось вызывать МЧС. Замок срезали автогеном. Внутри было темно, сыро и пахло землёй. Не подвальной сыростью — настоящей землёй, лесной, глубокой, какой пахнет, когда копаешь могилу.

В углу стоял старый, облезлый сейф. Тоже советский, с откидной ручкой. Его взломали без труда — внутри не было ничего, кроме стопки пожелтевших бумаг и нескольких фотографий.

Кириллов развернул верхнюю.

Снимок был сделан в пятидесятых. На нём — молодой мужчина в военной гимнастёрке и женщина в ситцевом платье. Они стояли у этой самой будки, только тогда она была новой, крашенной зелёной масляной краской. Мужчина улыбался в объектив. Женщина держала на руках младенца, завёрнутого в кружевное одеяло.

Кириллов перевернул снимок. На обороте чернилами, выцветшими до бледно-коричневого:

"Наш первый дом. И последний".

Дальше шли документы. Свидетельство о рождении. Свидетельство о браке. Свидетельство о смерти — все трое, муж, жена, ребёнок, в один день. Ноябрь 1956 года. Причина: пожар.

И ещё одна фотография. На ней та же женщина, но уже не молодая, с седыми волосами, в старом пальто. Она стояла у этой будки в одиночестве, смотрела прямо в объектив, и глаза у неё были пустые, выгоревшие, как у человека, который похоронил всех и остался жить только потому, что забыл умереть.

На обороте:

"Они забрали у меня всё. Но этот камень — мой. Я заговорю его. Я дождусь. Я верну им ту же тишину, которую они подарили мне. Одну за одной. Как они брали моих — буду брать их. Пока не останется никого. И тогда я смогу спать спокойно".

Дата — 1983 год. Год, когда снесли старое кладбище.

Кириллов аккуратно сложил бумаги. Он не был мистиком. Он не верил в проклятия, порчу, заговоры. Он верил в факты, в токсикологию, в генетику. Но сейчас, в этой тёплой, пахнущей землёй будке, его сухая, академическая вера дала трещину.

— Это она, — сказал он тихо. — Все эти смерти. Молодые, здоровые. С остановившимся сердцем. Это она забирает их. По одному. Семьдесят лет ждала. И теперь — берёт.

Кириллов вышел из будки. Над городом спускались сумерки. В сквере зажглись фонари. На лавочке сидела старуха в старом пальто и кормила голубей. Голуби клевали крошки с её ладони, и она что-то шептала им тихо, ласково, как внукам.

Профессор замер. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Ему было семьдесят два года. Его сердце, уставшее за долгую жизнь, вдруг забилось ровно, спокойно, впервые за последние недели.

— Вы устали, профессор, — сказал кто-то из сопровождающих. — Вам надо отдохнуть.

— Да, — ответил Кириллов, не оборачиваясь. — Наверное.

Старуха подняла голову и посмотрела прямо на него. Сквозь сумерки, сквозь годы, сквозь семьдесят лет ожидания. Её глаза были пустые, выцветшие, как на той старой фотографии.

Она улыбнулась ему. Тихо, почти нежно.

Кириллов почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Не больно. Просто — остановилось на секунду. И снова забилось.

Он сел в машину. Руки его дрожали.

— В гостиницу, — сказал он.

Ночью профессору Кириллову снился сон. Ему снилась молодая женщина в ситцевом платье. Она стояла у дверей деревянного дома и держала на руках младенца, завёрнутого в кружевное одеяло.

— Вы ведь поможете мне? — спросила она тихо. — Я так долго ждала.

Кириллов хотел ответить, но не мог. Его сердце билось ровно, спокойно, как часы. Тик-так. Тик-так.

— Ещё немного, — прошептала женщина. — Ещё чуть-чуть.

Он проснулся в три часа ночи. В номере было темно и душно. Он включил свет, подошёл к окну. Внизу, под фонарём, стояла старуха в старом пальто. Она смотрела на его окно. И улыбалась.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Кириллов схватился за грудь, хотел позвать на помощь, но голос не шёл. Он медленно осел на пол, чувствуя, как комната начинает плыть перед глазами.

В дверь постучали. Тихий, деликатный стук.

— Можно войти, профессор? — спросил голос за дверью. Старый, дребезжащий, как осенний лист на ветру.

Кириллов не мог ответить. Он лежал на холодном полу и смотрел, как поворачивается дверная ручка.

Она вошла тихо, беззвучно. Сняла пальто, аккуратно повесила на спинку стула. Подошла к нему, села на корточки.

— Вы ведь хотели знать правду, — сказала она. — Я вам расскажу. Только не сейчас. Сейчас вам нужно поспать.

Она положила тёплую, сухую ладонь ему на лоб. Глаза у неё были уже не пустые. В них стояли слёзы.

— Я ведь не злая, — прошептала она. — Я просто устала ждать. Им всем там, под землёй, холодно. А я обещала, что мы будем вместе. Все трое. В одном доме. В одном сне.

Кириллов закрыл глаза. Ему вдруг стало удивительно покойно.

— Вы не умрёте, профессор, — сказала старуха. — Вы просто заснёте. Как они все. Как Антон, Катя, Максим. Без боли, без страха. Просто перестанете просыпаться.

Она погладила его по голове, как ребёнка.

— Я хорошая хозяйка. Я присмотрю за вами. За всеми вами. Вам больше не нужно будет ничего бояться.

Кириллов хотел спросить её: "Кто вы?". Но язык уже не слушался. Только в самой глубине сознания, на грани сна и яви, всплыло имя с той старой фотографии.

Анна Васильевна Сомова. 1929 года рождения. Жена. Мать. Вдова.

Она сидела у его изголовья до самого утра. И тихо, беззвучно, плакала.

Утром профессора нашли в номере. Он лежал на кровати, руки вдоль тела, одеяло ровное. Лицо спокойное. Будто наконец-то выспался.

Старуху в старом пальто больше никто не видел.

Но красный круг на карте продолжает расширяться.