Очередь.

Она встала в пять утра.

Не потому что надо было, просто привыкла. Всю жизнь вставала рано, сначала на работу, потом по хозяйству, потом внуков собирать в школу. Пять утра — её время. Тишина, темно за окном, можно не спеша собраться.

Живот болел уже неделю. Сначала терпела, думала, само пройдёт. Потом к вечеру пятницы скрутило так, что пришлось прилечь. Дочка увидела, спросила: "Мам, может, к врачу?" Она отмахнулась: "Да ну, в поликлинику сходить — полдня убьёшь. Само пройдёт".

Не прошло.

В субботу ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как в груди что-то стучит. Не сердце, другое. Где-то глубоко, под рёбрами, пульсировало и ныло. Она считала про себя: раз-два-три-четыре. Когда считаешь, легче.

Утром сказала дочке: "Схожу в понедельник".

Дочка кивнула и убежала. Вечно она убегала. Работа, муж, свои заботы. Мать оставалась где-то между, в паузах, когда надо посидеть с детьми или сварить борщ.

В поликлинику она пришла к восьми.

Огромное серое здание с облупленной краской. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — больницей пахло, тоской. В регистратуре дали талон. Хирург, двенадцатый номер, приём с девяти.

Она поднялась на второй этаж и села в очередь.

Коридор был длинный, с жёсткими деревянными скамейками. На стенах плакаты: "Здоровье в твоих руках", "Рак излечим на ранних стадиях". Она сидела, смотрела на эти плакаты и думала, что на ранних стадиях никого не лечат, потому что до этих стадий надо ещё дожить и доползти.

Перед ней сидели пятеро. Старушка с палочкой, пальцы скрючены, наверное, артрит. Мужик лет пятидесяти с перевязанной рукой, смотрел в пол. Молодая пара, она держалась за живот, он листал телефон. Парень в наушниках, раскачивал ногой.

Она пристроилась в хвост, положила сумку на колени. В сумке лежали бутерброды с сыром и бутылка воды. Она знала, что это надолго.

Время тянулось.

Сначала было просто скучно. Она смотрела на часы, на двери кабинета, на людей. В девять никто не зашёл. В половине десятого выглянула медсестра, крикнула: "Кто первый?" — и скрылась. Старушка с палочкой привстала, но дверь уже закрылась.

В десять зашли двое. Мужчина в дорогой куртке и женщина, видимо, знакомая. Они пошептались с медсестрой и прошли в кабинет без очереди. Мужик с рукой возмутился, медсестра огрызнулась: "Это по записи, не ваше дело".

Она промолчала. Не любила скандалить. Всегда не любила. Легче промолчать, легче уступить, легче подождать.

В одиннадцать подошла её очередь. Она встала, взяла сумку. И в этот момент дверь открылась, вышли те двое, и женщина в халате сказала: "Заходите, я вас приму".

Мимо неё, мимо её двенадцатого номера, прошёл кто-то тринадцатый. Чужой, посторонний, просто знакомый врача.

Она села обратно.

— Нечестно, — сказал мужик с рукой.

— А где честно? — ответила она тихо.

В двенадцать вышел тот мужчина. Врач выглянула и крикнула: "Обед. До двух".

Очередь загудела. Кто-то пошёл в буфет, кто-то курить на улицу. Она осталась сидеть. Боялась отойти, вдруг начнут раньше.

Есть не хотелось. Живот болел теперь постоянно, ровной тянущей болью. Она положила руку на то место и сидела так, грела. Казалось, если греть, станет легче.

В два часа врач вернулась. И сразу зашли двое. Опять свои, опять без очереди. Она видела, как они проскользнули мимо, и никто даже не пикнул. Все устали, все смирились.

В три часа боль стала другой. Резкой, острой, как нож. Она зажмурилась, сжалась, переждала. Потом открыла глаза, посмотрела по сторонам — никто не заметил.

В половине четвёртого она подошла к медсестре.

— Девушка, — сказала тихо. — У меня очень болит. Можно как-то побыстрее?

Медсестра подняла глаза. Молодая, уставшая, с кругами под глазами.

— Все болеют, — сказала она. — Ждите.

Она кивнула и вернулась на место.

Села, посмотрела на свои руки. Руки были старые, в морщинах, с вздувшимися венами. Эти руки вырастили дочь, помогали с внуками, варили, стирали, убирали. А теперь они лежали на коленях и ждали.

И вдруг она заплакала.

Тихо, без звука. Просто слёзы потекли сами, и она не могла их остановить. Не от боли — от обиды. Оттого что вот так, в этом сером коридоре, на жёсткой скамейке, она вдруг стала не человеком, а номером. Двенадцатым. Который всё не доходит.

Она вытирала слёзы рукавом и смотрела в стену. Никто не видел. Мужик с рукой отвернулся, парень в наушниках смотрел в телефон, старушка дремала.

В четыре часа снова подошла её очередь.

Она встала. Сделала шаг к двери. И в этот момент внутри что-то лопнуло.

Она не успела даже вскрикнуть. Просто осела, как тряпичная кукла, прямо у порога кабинета. Сумка упала, бутерброды покатились по полу.

Люди закричали, забегали. Медсестра примчалась, врач выскочила. Стали качать, делать искусственное дыхание, вызывать скорую.

Она уже не слышала.

Разрыв аневризмы, сказали потом. Сосуд в животе, истончённый годами, не выдержал. Если бы раньше, если бы сразу, может, успели бы. Но кровь ушла в брюшную полость за минуты, и сердце остановилось.

Врач стояла в коридоре и курила, хотя в поликлинике нельзя.

— Что ж вы раньше не пришли, — сказала она в пустоту.

Никто не ответил.

Через три дня в той же поликлинике, на том же этаже, висело новое объявление. Мелким шрифтом, в углу доски: "Уважаемые пациенты! Приём ведётся строго по записи. Просьба не занимать очередь раньше времени".

Люди сидели на тех же скамейках. Старушки, мужики, молодые мамы с детьми, парни в наушниках. Все смотрели в свои телефоны, в свои мысли, в свои боли.

Никто не читал объявление.

Никто не знал, что три дня назад здесь, на этом самом месте, умерла женщина. Просто ждала своей очереди.

Дождалась.