Очередь у храма

Старуха-торговка башмачками с утра надумала заглянуть в храм. К богу она давно не наведывалась — и даров накопилось, и желаний на исполнение.

— Да куда ж ты пойдёшь, дряхлая! — возмутился муж. — Там очередь, знаешь, какая? Спину переломаешь, пока простоишь. Хочется на судьбу поныть — иди вон, за сарай, в кумирню, предкам поплачься.

Старуха только отмахнулась. Скрипнула коленями, закинула за плечи мешок с дарами, нацепила соломенную шляпу от солнца — и вышла за порог.

Хвост очереди она увидела, как только свернула за поворот.

«Понабежали грешники — всю улицу заполонили. Того и гляди, до самого ада в шеренгу выстроятся».

Она сощурила глаза, внимательно вглядываясь в лица. Много тут знакомых. За свой век она столько башмаков нашила — то для одного, то для другого, — что считай весь район как родная семья.

«Девки-то теперь обленились. Раньше сами обувь делали, а теперь — даже на собственную свадьбу бегут заказывать. Хорошо, видать, молодым живётся. Только и жалуются: сил, мол, нет, хлопот у них, видите ли, стало побольше, чем у нас было!»

Старуха подошла к хвосту очереди, встала, перешагнула с ноги на ногу и тяжко вздохнула. Но под такой жарой никто даже рта открывать не хотел — все сделали вид, будто и не слышали её.

— Вот народец-то пошёл, — проворчала старуха, — даже не здоровается с пожилой женщиной.

Стоявшая впереди девушка вздрогнула и обернулась. Засияла приветливой улыбкой:

— Доброго дня вам, бабушка Иинг!

— Неужто припомнила меня? — тут же оживилась старуха. — Я-то вот каждый башмак не забываю. Для третьего ребёнка, поди, скоро за заказом придёшь?

— Ничего-то от вас не скрыть, — понизила голос девушка.

— Раньше надо было скрывать, пока все соседи не прознали. Муж-то твой, бегунок, подарок оставил, а сам испарился. Слыхали мы, как ты его каждый вечер проклинаешь...

Девушка осунулась, смутилась, по сторонам оглянулась — неловко стало перед окружающими.

— Ну-ну, не горбься. Никто тебя не осуждает. Мужики нынче такие пошли — только чуют, что ноша со спины на шею перелезла, — так сразу ноги в походные ботинки и айда!
Знала бы — сшила бы ему башмаки с кривой подошвой, чтоб далеко не убежал.

Старуха тяжело вздохнула и ткнула пальцем девушке в живот.

—А теперь вот… Расти да пои его детей. А что взамен? Но ты не падай духом. Знаем мы таких: потолкается задом в чужом доме, да обратно воротится. Кому такое чучело надо? Он же у тебя косолапый! А такой юродивый и в сарае с навозом не управится. И куда ты смотрела, когда понесла от него? А теперь, гляди, опозорил тебя на всю округу. Вот видит Бог, не зря твоя мать к старости ослепла — мои б глаза такое тоже не выдержали!

Девушка совсем заробела, оглянулась, заметила — сотня глаз да с десяток ухмылок. И вдруг как вспомнит: простыни ж забыла просушить! — и бегом прочь от храма.

Старуха цокнула языком, покачала головой, прижала рукой больную поясницу и заняла её место в очереди.

— Вот какие забывчивые пошли! — обратилась она к новому слушателю, оказавшемуся впереди неё. — Не то, что сборщики налогов да взяточники! Те всё помнят — в своей точности и луну, и солнце превзойдут.

Юноша, стоявший перед старухой, продолжал делать вид, будто речь вовсе не к нему обращена. Но бабушку Иинг такими фокусами не остановить.

— Слыхала я про вашу беду, — не унималась старуха. — Что ни день, то к вам заглядывает — то сборщик, то стража, то их начальнички. Щёки у тех, глядишь, в лачугу не пролезают, а всё ж морды свои в людские дома суют. Страшат законами, обирают до нитки — последние портки с задницы стянуть не постесняются. Чем же твоя семья перед таким серьёзным людям провинилась, а? Неужто из-за того, что вы все лучшие места на рынке заняли?

Люди в толпе начали оборачиваться, переглядываться — и впрямь удивлялись.
А кто-то, не дожидаясь беды, тихонько подхватил мешок с подношениями и испарился подальше от греха — с глаз долой, под навес да в тень. Мало ли что — не ровен час, и до него старуха доберётся.

— А сейчас так не просто торговать! — продолжала старуха. — Мне ли не знать! Я, бывало, сколько на такой вот жаре стояла — столько и статуи у храма не выдержат!
А ваша семья — гляди-ка! — полгода не прошло, а уже оп! — и сидите на стульчиках, да ещё и в самом людном месте. Не иначе, ты праведный — молишься много, потому так и вышло. Вон, с каким мешком пришёл. Это правильно. Надо ж и Богу чего принести — не всё ж служивым мордам в карманы пихать!

Юноша нахмурился, развернулся и, не сказав ни слова, пошёл прочь. А старуха — знай своё — шагнула вперёд и заняла новое место.

— Что ж вы сегодня в таком ужасном настроении? — поинтересовалась размалёванная женщина, стоявшая впереди. — Так ворчите, что стрёкот сверчков заглушаете. Шли бы отдохнули — дурной нрав, он от усталости.

— Чего мне в старости отдыхать? — хмыкнула старуха. — У молодых время тянется, а у стариков — бежит. Гляди, помру скоро — тебе первой на радость. Потому и надо в храм зайти, пока не поздно.

— Ой, что вы такое говорите! — отмахнулась женщина. — Вы уже который десяток лет помираете, все облака на небе пережили. Бог и тот утомляется, а вы всё носитесь!

— А ты Бога не приплетай, — прищурилась старуха. — Ему на твоём языке не место.
Ещё и разоделась-то как — в храм идёт! Зажилась, заластилась, а долга так и не вернула. Трое башмачков тебе за просто так сшила. Помру скоро — а денег за свою работу в ладони так и не нащупала!

— Да откуда у меня деньги?! — вспыхнула женщина.

— У тебя — нет, а у мужиков твоих тоже, что ли, кошельки пустые? — прищурилась старуха. — Носишься всё то с одним, то с другим — неужто задаром? Да простит тебя Хитер за твое бесчестное поведение! Ладно бы хоть денег скопила, а то только румянец на щеках и тряпки новые на спине. Тьфу! Ни трусов, ни совести!

Послышались смешки. Женщина вспыхнула уже не румянцем, а стыдом, руки упёрла в бока, но — под взглядами толпы — ссориться не решилась. Больно уж бабка Иинг много про неё знала — расскажет ещё всем в сердцах. Развернулась и отошла подальше от вздыхающей старухи. А бабушка — шарк-шарк — и придвинулась на её место.

— Видел, какая? — вздохнула старуха с огорчением. — Думает, молодость не кончается. Нам ли, старикам, не знать… Был конь — да изъездился.

Впереди стоящий старик поёжился, почуяв: и до него очередь дошла.

— Чего отворачиваешься, плешивый Лу? — прищурилась она. — Думаешь, я твою лысую башку не признаю? Тоже, значит, к Богу пришёл — лёгкой дорожки в загробной жизни попросить?

Старик подпрыгнул и резко обернулся.

— Да я слаб на глаза, Иинг. И слух уже не тот… Не сразу понял, со мной ли говорят, и кто говорит. Не признал. Ты вон как выглядишь хорошо: лицо светлое, брови чёрные, волосы густые...

— Ой, да не плети мне тут из травы сорочку! — отмахнулась старуха. — Давно уже всё лицо поплыло, а солнце за годы так припекло, что кожа — темнее обожжённой глины.
Вот и пришла поклониться, сколько колени позволят… Глядишь — и рухну замертво прямо в храме!

— Чего такие вещи перед храмом говоришь? — нахмурился старик. — Вдруг демоны услышат, да запрыгнут на спину и будут её гнуть, пока и взаправду не рухнешь.

— Да что мне твои демоны! — отмахнулась старуха. — Я семерых детишек вырастила и мужа до сих пор волоку!

— То-то ручки у тебя ослабли… А какие были ручки! Пальцы тонкие, как веточки, кисти — изящные, как гусиная шея...

Старуха тихо засмеялась и вытянула руки вперёд:

— Теперь вон какие. После тех кривых ножей, что ты мне подарил, пальцы совсем свернулись в трубочку. Ни разжать, ни сжать — будто крюки для рыбы.

— А вот пошла бы за меня замуж, я бы твои пальчики берег.

Старик осторожно, почти с благоговением, погладил её руки. Но Иинг мигом дёрнула их, как от кипятка, и нахмурилась:

— Ой, не пой тут мне, певун! Не для твоего тупого клюва такая крепкая ягода! Жениться он, видите ли, хотел… Да чего ты в мой дом, кроме своих завываний и стихов, принёс? Хоть бы раз лепёшку купил! Или ты думал, я детей твоими потешками прокормила б? Песни твои, может, утку и развеселят, да ребёнка от голода не спасут!

— Так ведь молод был, беден… — пробормотал старик.

— Беден! — фыркнула Иинг. — На бедность в кости не играют! Я про тебя всё знаю, наслушалась столько, что до сих пор в ушах звон стоит. И не стыдно тебе? Стоишь у самого порога Небесного Зала, а хвальбой своей созываешь демонов! Или ты так проигрался в конец, что добродетель свою заложил ростовщику вместе с последней медной монетой?

Она качнула головой, как старый ивовый куст под ветром, и заговорила с горечью:

— Я на тебя, бездарного, полжизни потратила! Сама себе могилу копала — да не лопатой, а терпением! Вспоминаю — и грудь тяжелеет, будто мешок риса, отданный в долг. А ведь могла выбирать женихов — да пришлось выскочить впопыхах за последнего, кто предлагал!

Она вздохнула тяжело, как старая горшечница над разбитой вазой, но умолкать и не думала:

— Шёл бы ты уже, не загораживал вход — воздух и так спертый, а тут ты ещё со своей тенью в целый чжан, все небо верующим закрыл. Может, по дороге солнце напечёт тебе в лоб хоть одну стоящую мысль. А то голова твоя как пустой барабан — гремит, да толку мало. А так, задумаешься, чего ты такой никчемный, что всё возле тебя вянет — как слива, забытая на дереве после праздника Призраков.

Чего уставился? Мне-то, думаешь, тогда легко было? Намучилась я с мужем — ох, намучилась! Он-то не дурак, сразу понял: если больше никто не сватает, можно с чистой совестью превратиться в ленивого кота. А потом и вовсе в тигра — только рычит, жрёт и ворчит! Это сейчас он безусый, и из клыков — два, и те болтаются, как дверные петли на ветру. А тогда грыз за каждую оплошность — и не спросит, и не поблагодарит, только зубы щёлк!

Старуха снова тяжело вздохнула.

— А ещё ты всё выл под окнами своими стихами — как лис в брачный сезон, что пару себе найти не может! Люди, бывало, шарахались — думали, это духи с гор спустились, тоскуют по утраченной жизни… Дом наш и вовсе стороной обходить стали — боялись, как бы их тоска не зацепила! А мой муж от твоих завываний только пуще свирепел. Всё думал, будто я ему изменяю… Да с кем, спрашивается? С пустоловом, который вместо риса — рифмы таскает? Да и те несвежие, как вчерашняя лепёшка!

Старуха так долго копила в себе эти слова, что, выговорив всё, едва перевела дух.
Грудь вздымалась, словно кузнечные меха, а голос её стал тяжёлым, как камень у подножия пагоды.

С горечью она добавила:

— Шагай давай до дома. Тащи свою ношу, куда несёшь — не оскверняй святое место. В другой раз заглянешь… если небо захочет тебя снова выслушать.

— Да какое там "заглянешь"! — фыркнул старик. — Каждый раз тебя тут встречаю!

— А я тебя у своего порога тоже долго терпела, — парировала Иинг. — Даст Небо — теперь и ты перед храмом меня потерпишь.

Старик зыркнул, плюнул под ноги — да всё ж передумал. Решил, что уж лучше заглянет в храм в другой день… когда бабки Иинг в округе не окажется. Правда, в это он слабо верил – как не придет, она тут уже его поджидает. Из сезона в сезон, из года в год.

Старуха же хмыкнула, оглянулась по сторонам — и вдруг заметила: очередь-то поредела.
Толпа словно растворилась под солнцем, как утренний туман. А перед ней — и вовсе уже никого. Только ворота храма, распахнутые, и лёгкий запах благовоний.

— А муж-то мне всё твердил: "Много народу будет!" Не то это место, чтобы толпа в очередь выстраивалась. Вот на базаре за дешёвой рыбой — так не протолкнуться, локтями отпихивайся! А как в храм сходить, Богу поклониться, да предков задобрить — как ни приду, так пусто!