Очередь в церковь, или Кто последний за прощением

Заметил я такую вещь. Очередь — она везде одинаковая. В гастрономе, в сберкассе, к зубному. Но есть одна — особенная. Стоишь в ней и понимаешь: вот он, апофеоз. Очередь за смыслом. Нет, не так. За отпущением. Тоже нет. Скорее — очередь от. От суеты, от совести, от вчерашнего, от завтрашнего. А по сути — очередь к священнику, чтоб сказать: «Батюшка, тут у меня одно дело… Ну, вы понимаете…» А он, теоретически, должен понять. И махнуть рукой. Сказать: «Бог с ним». И ты выходишь оттуда лёгкий, как пух. Удобно.

И вот стою я в этой очереди. Не то чтобы глубоко верующий, но человек положенный. Как все. Пасха. Ночь. Все идут — и я пошёл. С совестью, в общем, разобраться. А она, зараза, не разбирается по записи. Требует живой очереди.

Передо мной — мужчина с таким лицом, будто он не на исповедь пришёл, а сдаёт сложный объект в ремонт. Весь из себя деловой, озабоченный. В руках — не свечка, а телефон. Он в него что-то бубнит, проверяет. Видимо, список грехов в заметках. Чтобы ничего не упустить, системно. Шепчет: «…ну, окей, враньё начальству — пункт первый. Недоплата налога… э-э-э, это не ко мне, это к бухгалтеру. А, вспомнил — раздражение на тёщу в четверг… материальное, да, внести…»

За ним — бабушка. Не просто бабушка, а монумент. В платочке, тщательно повязанном. Она не стоит — она пребывает. Смотрит на иконостас строго, оценивающе. Как контролёр на маршрутке. Её очередь — не очередь. Её присутствие — это проверка. Проверка всего: правильно ли горят свечи, хорошо ли поют, чисто ли выметено, и — главное — достойно ли мы, остальные, тут находимся. Её взгляд, скользнув по мне, явно ставит мне какую-то предварительную, низкую оценку. «Молодой ещё, — словно говорит этот взгляд. — Что он может нагребти в своей-то жизни? Сущие пустяки. А вот я… я-то знаю, что такое настоящая жизнь. И, соответственно, настоящие грехи. Мне есть что рассказать».

А сзади меня — парочка. Молодые. Он пытается обнять её за плечи, она аккуратно, но твёрдо снимает его руку. Шепчутся.
— Я просто говорю, что нам надо вместе, — шепчет он. — Чтобы благословение, так сказать, на будущее.
— На какое будущее? — шипит она. — Ты вчера опять про наше будущее с той… как её… Ленкой из фитнеса рассказывал!
— Так это же не всерьёз! Это я просто… от избытка чувств! К Богу с чистой душой пойдём!
— Иди один. Сначала почисть. Потом — посмотрим.

И вот начинается движение. Деловой мужчина скрывается в притворе. Выходит он через пять минут. Лицо у него другое — не озабоченное, а слегка растерянное. Как у человека, который сдал сложный агрегат в ремонт, а ему выдали его же, только слегка протёртый тряпочкой, и сказали: «Водите аккуратнее». Он достаёт телефон, зачёркивает что-то в списке, но видно — не удовлетворён. Хотел капитальный ремонт души — а сделали только химчистку. «Бог с ним», — наверное, сказали. Но ему-то хотелось подробной сметы и гарантийного талона.

Заходит бабушка-монумент. Долго. Минут десять. Когда она выходит, лицо её выражает глубокое, философское негодование. Она поправляет платок и, проходя мимо, бросает в пространство, но явно нам, очереди:
— Строгий нынче батюшка попался… Молодой. Опыта нету. Некоторые тонкости не понимает…
Видимо, её развёрнутый отчёт о жизненных битвах и соответствующих трофеях-грехах не оценили по достоинству. Не дали высшую категорию греховности. Обидно. Пришла за индульгенцией «За заслуги перед бытом» — а выдали стандартную, рядовую. «Бог с вами». Не та интонация.

Доходит очередь до пары. Они заходят вместе. А выходят… по отдельности. Сначала он. Лицо просветлённое, но с хитринкой. Поймал мой взгляд, чуть пожал плечами: дескать, сказал, как есть. «Бог с ней, с Ленкой». И со всем остальным. Теперь он чист. Теперь он — жертва. Ждёт её.
Она выходит позже. Глаза красные. Но не от слёз умиления, а от ярости. Проходит мимо него, не глядя.
— И что? — спрашивает он, догоняя.
— Что «и что»? Ты ему, оказывается, не про Ленку сказал! Ты про мою маму сказал! Что она тебя «недооценивает»! И он тебе сказал: «Смирись. Бог с ней». А про Ленку — так, мелочь, даже не упомнил!
— Ну вот видишь! — торжествует он. — Батюшка подтвердил — мелочь! Давай теперь вместе свечку поставим…
Но она уже шла к выходу, дробно стуча каблуками по каменному полу. Её исповедь, видимо, была о другом. О невозможности достучаться. И ответ, наверное, был тот же: «Смирись. Бог с ним».

И вот я захожу. Темнота, запах ладана, суровая, усталая тень батюшки у аналоя.
«Ну, чадо, что скажешь?»
А я что скажу? Что завидовал соседу на новом кроссовере? Что злился на дурака-начальника? Что ленился? Да он это всё уже слышал. Тысячу раз. От делового, от бабушки, от того парня. Штампованный набор среднестатистической городской тоски.
Я начинаю мямлить что-то стандартное. Он слушает, кивает. Видно — плывёт мыслями где-то далеко. Потом вздыхает, устало крестит меня.
«Ну… Бог с тобой. Иди с миром».

И я выхожу. В «мир». Чувствую ли я лёгкость? Облегчение? Нет. Чувствую я странную вещь. Я чувствую, что отстоял в длинной, утомительной очереди за самым дефицитным товаром — за прощением. Получил свою порцию. Маленькую, казённую, как стограммовая пайка в трудные времена. «Бог с тобой». И всё.

И тут я смотрю на эту очередь. Она не кончается. Новые люди приходят. С теми же списками в телефонах, с тем же суровым блеском в глазах, с теми же ссорами и надеждами. Все ждут своего «Бог с ним». Чтобы сбросить груз. Чтобы оправдать мелкость, суету, раздражение этой магической формулой. Не «я виноват», а «Бог простит». Не «я должен измениться», а «Бог с ним, со всем этим».

И стоит эта очередь. Тянется. Из храма — в жизнь, из жизни — обратно в храм. Круговая порука всеобщего отпущения. Все друг друга прощают заочно, через третьи руки. Главное — отстоять, получить справку. А там… а там — Бог с ним. Со всем.

Я вышел на паперть. Ночь, воздух, колокольный звон. Красиво. Торжественно. Очередь за мной гудит, живёт своей жизнью. И мне вдруг стало смешно. До колик. Потому что понял: самая смешная и самая страшная очередь — не за айфоном и не к гинекологу. Она — здесь. Где люди стоят не за чем-то, а от чего-то. И думают, что, отстояв её, они станут чище. А они просто становятся уставшими.

И Бог… Бог, наверное, смотрит на эту очередь и тихо плачет. Или смеётся. Уж не знаю. Наверное, и то, и другое. Потому что сказано же: «Царство Божие внутри вас». А они — снаружи. В очереди. Ждут, когда им его выдадут. По талонам. После исповеди. Вместе с чувством выполненного долга и мыслью: «Фуух… Отстрелялся. Теперь можно жить дальше. Бог с ним».

И идут жить. До следующей Пасхи. До следующей очереди.