Очищение жизни

Холодные стены давили со всех сторон. Мне было неясно, где я, какой сегодня день и почему моё сознание словно окутано мглой. Тонкие линии на потолке и полу будто вдавливались в голову. Резкий свет жёг глаза с такой силой, словно я внезапно посмотрел на ослепительно-белое солнце. Бетон, штукатурка и запах железа в носу напоминали о лишении. О свободе, которую я потерял.

Комната в каком-то странном смысле была идеальной — то есть чистой, как будто это не тюрьма, а игрушечный кубик белого цвета. Может, в этом и смысл, подумал я. Может, всё это игра. На секунду мне показалось, что я заметил что-то. Я увидел светлячка — не белоснежного, как всё вокруг, а серого. Эти оттенки белого, свет, пустота и этот холод сводили меня с ума. Тут даже ветра нет, тут ничего нет, тут нет хаоса — только страх и педантичное спокойствие.

Я заставил себя встать — это было непросто, учитывая моё истощение. Рывок, затем шаг — и вот я у двери. Конечно же, она тоже белая. Я провёл рукой по стене и ощутил идеальный вырез, будто эту дверь вставили в стену без петель. Нет ручки, снова ничего нет — только глубокие царапины от ногтей тех, кто был здесь до меня.

Я провалился в бездну сознания. Меня сотрясло звуковое видение — тихое, словно электронный голос. Он был спокойным, неразборчивым, но напоминал продолжительный треск камня о металл. Затем я коснулся рукой царапин и заглянул через плечо, будто кто-то ждал, что я это сделаю. И я упал на землю.

Я пришёл в себя от робкого прикосновения незнакомки. Она помогла мне подняться и убрала чёлку с моих глаз. Я встал и оглядел её. Девушка была в капроновых колготках и высоких ботинках — необычное сочетание для белоснежной комнаты, построенной каким-то маньяком. На ней была чёрная юбка и кофта с длинным рукавом, а на шее красовался крестик — серебряный и блестящий.

Сама она была будто из серебра: бледная кожа и белокурые, как снег, волосы — короткие, но чистые, идеальные, как и она. Ледяная и строгая, как глыба льда. С прямой спиной и пронзительным взглядом, устремлённым куда-то выше моих глаз, словно изучающим меня изнутри.

Она помогла мне окончательно подняться, и я поинтересовался, кто она.

— Я не помню… То есть я не знаю… Я очнулась тут, в этой комнате, — сказала девушка своим встревоженным голосом.

— Что на моей шее? — с дрожью в руках спросил я.

— Ошейник, — с отвращением ответила незнакомка. Было видно, как ей неприятна сама мысль быть у кого-то в подчинении.

Она смотрела на меня удивлённым взглядом, словно мы уже встречались. Будто я видел её во снах. Странно — я совсем не помню, как тут оказался.

Она всё смотрела на меня, не отводя взгляда. Наверное, думает, что это я затащил её сюда.

— Ты что-то видел? — неуверенно спросила она, наблюдая за моей реакцией.

— Я…, кажется, да. Я помню, что за мной сидели люди — те, кто был тут раньше. Или стояли. Они задавали вопросы, плакали и кричали. В основном говорили: «Хватит», «Прошу, отпустите», — и спрашивали: «Кто я?», «Где я нахожусь?», «Я умер?» Затем — тревожное молчание.

Я опустил глаза в пол и спросил:

— А ты помнишь своё имя?

— Нет, — едва слышно сказала она. В её голосе была стойкость, хотя и ощущалась сильная усталость.

— Вот и я не помню. Так гудит голова, будто по мне проехался грузовик. Давай я буду Один, а ты — Два? Или можем наоборот.

— Хорошо, Один. Это место кажется мне до боли знакомым. У меня туманные воспоминания из детства, но, думаю, я уже была тут.

— Ты тут была? — Удивленно спросил я. — Я не могу понять, что это за место. Тут даже окон нет. Всё это напоминает мне антиутопическое кино, — с улыбкой сквозь страх сказал я и оглянулся по сторонам в надежде найти ответы в этой комнате.

— Что такое кино? — спросила Два.

— Это… Да не важно. — Я посмотрел на неё и решил сменить тему, увидев, как она прищурила глаза, словно распознала во мне чужака. — Какой у нас план? — спросил я.

— Давай поищем выход. Попробуй потрогать стены — может, найдём потайной вход, а я посмотрю, что с этой дверью.

Точно слаженная команда, мы принялись изучать комнату и одновременно интересоваться друг другом — так, будто были на первом свидании.

— Значит, ты говоришь, что была тут. Может, есть ещё какие-нибудь мысли? Например, как отсюда сбежать?

— Я не знаю. Информация обрывочная, словно всё это сон. Прозвучит странно, но я помню эти стены. Думаю, я уже была здесь.

Это место и без того нельзя было назвать комфортным, а её взгляд, её лицо… Между красотой и её аурой ощущалось что-то инопланетное, незнакомое мне. Может, я тоже уже был здесь. Может, мы в аду?

Мы провели ещё полчаса в комнате — споря и понемногу сближаясь. Наверное, так и должно было быть. Потом, сидя по разным углам, старались не обращать внимания друг на друга. Она даже сидела с прямой спиной, словно греческая статуя.

Безысходность и сжатое пространство давили на нас. Только здесь мы ощущали себя частью системы — простыми людьми. Мы — винтики в чужом сознании и уж никак не венец природы.

Неожиданно дверь открылась.

— Войдите, — сказал мужчина железным голосом, будто записанным на плёнку. — Вы выбраны для процедуры «очищения».

— Что? Очищения чего? — иронично спросил я. — Вы убьёте нас?

Я сделал неловкий шаг вперёд, затем ещё один — и оказался в другой комнате. Но она была идентична предыдущей. Какой-то абсурд. Всё это нереально.

За мной вошла Два. Мы блуждали в лабиринте чужого сознания — идеализированного, продезинфицированного спиртом.

В конце комнаты стояла клетка, разделённая на восемь секций. В каждой сидел кролик: чёрный, белый — и так далее, в шахматном порядке. Они словно были выведены искусственно. Красивые, безупречные — но пустые: потерянный взгляд, никакой энергии, только механическое движение.

— Вам выпала возможность стать частью идеального мира, пройти генетический тест и сделать его прекраснее. Ваше первое задание — отделить чёрное от белого. Ничего сложного, — произнёс голос с потолка и смолк.

— Что за бред? Это что, расизм? — сквозь тревожный смех сказал я. — Что дальше? Сортировка? Маркировка? Или мы уже материал? Отпустите нас! Слышите?!

Голос молчал.

— Вы уж извините меня, но идите вы к чёрту! — вскрикнул я.

Я не успел договорить, как электрический ошейник на моей шее ударил с такой мощью, что я вспомнил самые ужасные моменты своей жизни — от первого оскорбления до того, как меня избили в школе. Я упал и вцепился в ошейник с такой силой, будто участвовал в шоу тяжелоатлетов, тащащих грузовик канатом.

Я вновь увидел людей. Они ходили из угла в угол, перекладывали кроликов и шептали одно слово: «Рождение». «Рождение». «Рождение». Их судьбы слились с этими комнатами воедино. Мне лишь хотелось понять, выжил ли кто-то из них. Столько эмоций, столько судеб — но куда они все идут? В чём их смысл?

Два, подобно кролику, подпрыгнула ко мне и попыталась меня схватить, но я уже лежал, когда она смогла коснуться меня. Ей было страшно — она не хотела оставаться здесь одна. Два обняла меня. В каком-то извращённом смысле она была похожа на меня — словно моя сестра. Я ощутил её неживое прикосновение и пришёл в себя.

— Ты жив? Всё хорошо? — взволнованно тараторила она.

— Всё нормально, успокойся.

— Что всё это значит? — спросила она так, будто бы уже знала ответ.

— «Очищение». Но от чего? Мы ни в чём не виноваты.

— В чём наше задание? Зачем нам эти кролики?

— Он хочет, чтобы мы их переложили.

— Зачем?! — возбуждённо продолжала она. — Это же бессмысленно. Как они помогут нам уйти отсюда?

— Думаю, это некая селекция. Когда специально выводят определённые виды, чтобы они были здоровыми и красивыми. В общем — идеальными.

— Они и так идеальны. Зачем их менять?

Я поднялся и начал разглядывать клетки. Кролики что-то вынюхивали, но искать там было нечего. Клетки пусты — как и их взгляд.

— Думаю, тут не всё так просто. Это приказ. Мы должны просто выполнить то, что сказали, чтобы выжить. Мы в клетке. У нас нет воли, нет силы бороться. Мы должны сделать то, что сказал голос, иначе останемся здесь навечно — как и другие, те, кто был до нас. Так считают они… или он. В общем, те, кто запер нас тут.

— Я не хочу здесь умирать.

— Я тоже.

— Сделаем то, что он хочет, — спокойно сказала Два. Она приняла правила игры. — Но только чтобы выбраться отсюда. Хорошо?

— Хорошо. Но позволь мне всё сделать.

— Конечно.

Я принялся выполнять столь бессмысленное поручение. Ошейник натирал шею — это было невыносимо. Я перенёс белых кроликов к чёрным, а чёрных — к белым.

Второй удар был ещё больнее. Теперь я вспомнил развод родителей и смерть моего друга. Воспоминания обрывочны, но даже в том ужасе, что я видел, был покой.

— Зачем?! — воскликнула Два и вновь схватила меня за руку.

— Мне показалось, что так будет правильно. Я должен был хотя бы попытаться пойти против правил.

— Мы должны уйти отсюда. Если здесь есть правила, давай просто выполним их — и всё.

Не дожидаясь, пока я встану, она всё сделала сама. Засунула чёрных к чёрным, а белых — к белым. Уверенно, как солдат, выполняющий приказ. Как хирург во время операции.

И, конечно же, дверь в комнату номер три открылась в то же мгновение.

Я снова поднялся и в последний раз взглянул на кроликов. Они были в клетке, как и мы. Они мечтали о свободе, о зелёных лугах и ярких лесах. Но их ждёт чистота и цель — размножение ради размножения.

Но, может, им так лучше? В лесу их могут убить.

На этот раз мы вошли с опаской. Хотя комната была идентичной предыдущей, спокойнее от этого не становилось. На потолке загорелись синие огни, похожие на иероглифы и древние письмена. Ничего не разобрать. Люди, словно изображённые на наскальных рисунках, куда-то идут; письмена, обрывки фраз, руны — и путь в никуда.

На полу лежала книга. На обложке было написано: «Смерть ждёт того, кто прочтёт её». А кто отринет это искусство для слабоумных — станет свободным.

— Что это?

— Книга. Такие я читал. Или мне позволяли думать, что читал. Да, она точно мне знакома… То есть не эта конкретно, а вообще.

Голос вновь обратился к нам. Словно дьявол, он диктовал свои правила.

— Ваше второе испытание. Сожгите книгу — и вы пройдёте дальше. Всё просто. Третьего не дано.

— Что это значит? Почему третьего не дано? — спросил я у Два.

Она прижалась спиной к стене и посмотрела на меня так, словно видела впервые. Мы будто были единым целым. Единство сознания — я словно ощущал её холод. Когда она прислонилась к стене, по моей спине будто прошёл иней. Два задрала голову к потолку и пыталась что-то разглядеть.

— Ты чего? — спросил я.

— Я увидела что-то. Словно белоснежного светлячка.

— Правда? Я тоже его видел. Где?

— Вот здесь, — она указала рукой.

Но там ничего не было. Только серый камень.

Она нравилась мне внешне. Но какой бы красивой ни была, эта женщина словно создана для этого места. Она слишком безупречна.

— Как нам сжечь её? — спросила Два.

— Зажигалки нам не предоставили.

— Посмотри, может, в кармане есть?

Я засунул руку в карман брюк и нащупал стальную зажигалку — без надписей, выполненную в строгом минимализме.

— Как ты… Как ты догадалась, что она у меня в кармане? — удивлённо спросил я.

— Не понимаю… Я словно проходила всё это раньше. Но зачем меня вернули обратно? Я ничего не понимаю.

— Может, ты не прошла «Очищение» с первого раза? И они дают тебе ещё один шанс.

Она ничего не ответила, но я увидел, как эта мысль глубоко засела в её голове.

— Я прочту её, — сказал я.

— Ты что, с ума сошёл? Это запрещено! Они снова будут пытать тебя током! — теперь она звучала ещё увереннее. Она была готова отринуть слабость.

— Нет. Мне никто ничего не может запретить. Это всего лишь книга.

— Прошу тебя, давай сожжём её и пойдём дальше.

— Неужели тебе не интересно? — настойчиво продолжал я.

— Прошу тебя… Я хочу домой.

— Ты хоть знаешь, как выглядит твой дом?

— Я не помню.

— И именно поэтому позволь мне всё узнать.

— Тогда читай вслух. Я тоже хочу всё знать.

Два нахмурилась и села в угол комнаты, положив руки на голову. Она не сдалась — она просто устала.

Последние три часа Два слушала меня, опустив взгляд к полу и обняв колени. Я читал книгу, представляющую собой размышления одного героя о сущности свободы. Автор исследовал возможности трансформации общества: как привести сильных к равенству со слабыми, совместно отвергнуть существующие устои и нормы, чтобы не позволять другим диктовать свои правила, и, в конечном счёте, построить «свободный» мир.

Однако вопрос о цене такой свободы оставался открытым. Финальные страницы книги свидетельствовали о трагических последствиях: за обретением свободы следовала смерть, затем хаос. Разрушались семьи и дома, возникали конфликты, приводившие к массовым убийствам и войнам за контроль и порядок. Освобождение человечества от условностей, призванное привести к гармонии, оборачивалось гибелью человеческой цивилизации, а последовавшая за ней разруха превращала землю в беспредельную пустошь — стихию, неконтролируемую и разрушительную.

— Поршивая книжка, честно говоря, — сказала Два. Она подняла голову и посмотрела на меня. — Ты понял, о чём она?

— Её будто написал голос с потолка. Нет ничего, кроме порядка. Свобода рождает смерть. А правят всем чёткие правила и система. Он не даёт человеку даже крупицы свободы, считая, что только полный контроль — единственная добродетель.

— Значит, мир идеален, а мы в нём — часть системы?

— Ты — Два, а я — Один. Мы давно часть системы. Но я не пойму одного: я помню мир лишь по обрывкам, и он не был таким, каким описан в финале книги.

— А каким он был? Что ты увидел? — спросила Два.

— Он не был «чистым». Этот мир был пронизан слабостями и пороками, войнами и голодом. Я, возможно, не испытывал страдания в прямом смысле этого слова: у меня была семья, дом, воспоминания о родных. Однако присутствовала очевидная несправедливость. С детства меня унижали, и лишь когда я стал давать отпор и бороться за право быть сильным, я почувствовал власть над собственной судьбой.

— Люди по своей природе порочны; в каждом присутствуют слабости — жадность, лень, зависимости. Мир, о котором говорил отец, напоминал ад, но одновременно был живым, динамичным и полным событий. Он не был стерильным, лишённым противоречий. Абсолютных правил не существовало: каждый сам формировал свою судьбу, определял свои действия и отвечал за последствия. В этом хаосе и несовершенстве заключалась живая сущность мира.

Два смотрела на меня с удивлением. Моё описание ужасов мира, которое для неё звучало почти как сказка, оказалось настолько яростным и страстным, что оно пробудило в ней внутреннее решение. Она решила бороться. Поняла, что не сможет оставаться здесь, что смерть не станет её неизбежной участью в этом месте. Я увидел эту решимость в её голубых глазах: твердость, которая сковала её и без того серьёзное лицо, выражала осознанный выбор противостоять обстоятельствам.

Я достал зажигалку и поджёг книгу. Бросил её в середину комнаты, и она истлела на наших глазах в одно мгновение. Как прощальный костёр, она привела нас к комнате номер четыре.

На этот раз мы вошли более уверенными. Но то, что нас ожидало, шло в полный разрез со всем прежним.

Внутри стояли две кровати. Или, точнее, жертвенные алтари. На одном лежала девушка — совсем молодая, спортивная, но обезображенная, словно кто-то ошпарил ей лицо кислотой. На другом — мужчина: молодой и красивый, но хилый и слабый.

Их лица были спокойны, расслаблены. Они дышали. Оба — в белых робах, словно рабы. Но при этом чистые, выбритые, вновь идеальные.

Знаки снова зажглись — теперь алым символом. На потолке появились мосты, дороги и тонкие линии, переплетённые в единый путь.

— Ваше следующее испытание может показаться вам бесчеловечным, антигуманным. Но вам предстоит сделать выбор. Так как вы — часть нового общества, ваша миссия выше, чем просто выбор. Вам предстоит решить, кто из этих двух людей умрёт. Ничего сложного — ведь они предатели.

Голос звучал так, будто был записан на плёнку. Словно он повторял это уже тысячу раз.

— Девушка молода. Возраст — двадцать лет. Учится на физика. Занималась агитационной деятельностью, распространяла дезинформацию, осуждала правительство. Мужчина также молод. Журналист. Возраст — двадцать четыре года. Пытался совершить вооружённое восстание. Пытался уничтожить наш мир.

— Ну уж нет, — сказал я. Моя рука потянулась к ошейнику, но удара не последовало.

— Ответ отрицательный, — произнёс голос. — Выбор за вами. Нужно очистить мир от несовершенства. В нашем мире нет места деструктивному поведению. Вам необходимо решить. В противном случае вы вновь пройдёте процедуру «очищения» — до тех пор, пока не сделаете правильный выбор.

— Это не выбор. Это убийство. Нельзя убивать людей! – Воскликнул я.

— Они не люди. Они — те, кто создаёт хаос. Те, кто хочет переписать историю. Вы должны смириться и принять — либо очиститься. Вам предоставлена великая возможность: сделать выбор и стать частью идеального мира, лишённого войн, страданий и боли. Просто решите, кто из них умрёт.

На стене в конце комнаты висели две кнопки, подсвеченные холодным светом.

— Нажмите ту, рядом с которой находится враг системы, и вы пройдёте дальше. Всё просто.

— Нет. Я отказываюсь. Мы отказываемся, — я посмотрел на Два, но она даже не обратила на меня внимания.

— Ты серьёзно? — спросил я. — Ты убьёшь этих людей? Из-за слов? Из-за слов незнакомца, какого-то больного?

— Он прав. Я не хочу оказаться на их месте. Я хочу уйти. Хочу жить. Я не хочу войн, не хочу насилия. Они преступники. Я хочу жить в идеальном мире, где у меня будет дом и семья.

— Но это не жизнь. Такой ценой её нельзя получить. Ты даже не знаешь, что за жизнь тебя ждёт. Ты ничего не помнишь.

— Я помню. Я помню свою жизнь. Я была рождена здесь. Эти стены я знаю — их пережила моя мать. Мир за ними прекрасен, поверь. Давай просто сделаем то, что от нас требуют. Я не хочу в твой мир. Я не хочу такого будущего для своих детей. Мир нужно избавить от пороков!

— Если ты всё помнишь, то должна понимать: в этом мире всё решили за тебя. Даже если он идеален, ты в нём всего лишь марионетка. Правила написаны без тебя. Ты — инструмент!

— Не смей со мной так говорить! Ты мне никто. Я хочу выполнять приказы того, кто дал мне жизнь, а не того, кто пытается её отнять. Ты уже провалил два испытания. Я не хочу из-за тебя остаться здесь навечно!

— И какой он, этот мир, ради которого ты станешь палачом? — саркастично спросил я.

— Я помню всё обрывками, как и ты. Чистый город. Домик у дерева со свежестриженным газоном. Ровные дороги, запах цветов и лето. Помню маму и отца — они счастливы. Они всегда улыбаются. Я хочу к ним. Давай просто сделаем это — и мы будем свободны. Прошу. Ты и я.

— И кого ты выберешь?

Взгляд Два, лишенный всякого сострадания, пронзил выживших. Она склонилась над девушкой, изучая её с бесстрастием патологоанатома, и, наконец, огласила вердикт. В этом голосе не было злобы — лишь пугающая, мертвая пустота судьи.

— Девушку. Она выглядит несчастной. Ей больно. Она обезображена. Я не хочу, чтобы она страдала — её будут презирать. В идеальном мире таким, как она, нет места. Это логично, — хладнокровно указала она на неё пальцем.

— Лучше жить обезображенной снаружи, как она, чем обезображенной внутри, как ты. А почему не парень? Он слаб. Может, он тоже не вписывается в это общество?

— Ты прав, — сказала она без капли сострадания. Иначе она и не могла. Его в ней просто не было иных чувств кроме инстинкта выживания.

Я не мог смириться с её словами.

— Ты разбиваешь мне сердце. Где твоё сочувствие? Где честь? Я лучше пожертвую собой, чем позволю им умереть.

— Не хочешь жить, я сделаю выбор за тебя, — Два направилась к кнопкам.

— Постой. Давай придумаем что-то ещё. Откуда такая уверенность, что они дадут тебе свободу?

— Если мы не сделаем этого, то окажемся на их месте. Неужели ты не понимаешь? Сильный всегда побеждает.

— Тогда чем мы отличаемся от животных?!

Я схватил её за руку. Не ожидал, что она ударит меня с такой силой. Рывок — она выдернула руку и ударила меня в нос. Потекла кровь, и я упал.

Я рухнул на идеально гладкий пол и ударился головой. Всё побелело. Я видел лишь её силуэт. Она превзошла себя — превзошла любого антигероя.

Два, словно загнанная лань на охоте, встала между алтарями и нажала кнопку номер один. Затем, отбросив сомнения, нажала кнопку номер два — словно так и было нужно.

Где-то в её голове мелькнуло извращённое понимание «правильного»: предатель должен быть уничтожен. Кем бы он ни был. В порыве ярости она, наверное, убила бы и меня.

Парень и девушка сперва начали дрожать. Затем их тела свело судорогой. Начался приступ. Их трясло с такой силой, что вздулись вены, лица налились багровым, а из глаз потекла кровь.

Два отвернулась. Конечно. Решить судьбу проще, чем смотреть, как она исполняется. Я наконец смог подняться. Шаг один. Шаг два.

Удар по её лицу. Глухой шлепок. Жжение в ладони и боль в костяшках. Всё — как на плёнке. Кадр за кадром. Словно кто-то листает старый фотоальбом.

Я двигался к ней и ударил с таким ожесточением, что на мгновение почувствовал странное удовлетворение. Но затем отступил — и пожалел. Я поддался эмоциям. Хотя она это заслужила. Агрессия рождает агрессию. Ненависть множит боль.

И всё наконец закончилось.

Новая комната. Новые правила.

Я вошёл туда первым, стараясь не смотреть на трупы. Пытаясь убежать от Два. Я не мог смотреть и на неё. Мне было страшно. Кровь стыла в жилах, меня начинало тошнить.

Очередная комната. Хорошо, что, на этот раз пустая.

Я прижался плечом к стене, затем опустил лоб на холодный бетон. Мне не пережить всё это. Меня трясёт. Я истощён. И она рядом — словно моя тень. Ходит. Следит за мной.

На потолке вновь загорелись символы, но я уже не обращал на них внимания. Я просто хотел выйти. Я устал. Чувствовал себя одиноким. Как она могла это совершить? — думал я.

Мне казалось, будто я стою один посреди зимнего леса. Падает снег. Вокруг никого — только сухой шелест веток. Холод пронизывает душу. Кто-то играет с моей судьбой. Я злюсь, что моя жизнь мне не принадлежит.

Я закрыл глаза и почувствовал её прикосновение. Она обняла меня сзади. Ей стало страшно, и она пришла — будто я её спасение. Но для меня она — никто. И была никем. Демон с ангельским лицом.

На мгновение мне стало её жаль. Я терпел её объятия, стараясь не шевелиться — надеясь, что она отстанет. Держал глаза закрытыми и представлял, что меня обнимает кто-то другой.

Мы стали заложниками времени, комнаты и системы. Мы стали её частью — Номер Один и Номер Два. Нет понимания, когда всё закончится. Может, когда изменится наша жизнь?

Я задаю слишком много вопросов — и все они ведут в никуда. В этом и суть испытания: я неугоден системе, и она решила «очистить» мою душу. Сделать из меня сущность, блуждающую по миру без цели. А если цель и есть — её написали за меня.

«Последняя комната», — подумал я.

Свет на потолке потускнел. Силы были на исходе. Время превратилось в бесконечный маятник. Два сидела в углу — теперь ей не нужны были мои объятия. Она сдалась. На её макушку сел светлячок. Просидел мгновение — и потух. Навсегда. Вместе с ним исчезла и последняя надежда.

Да, в моём прошлом были ужас, несправедливость и ад. Но там всегда оставалась надежда. Надежда на спасение.

Она ждала свободы — но получила ту же комнату, пустую и стерильную. Такую же, как она сама. Я знал её пустой, но теперь она стала бездной: мёртвый взгляд, холодная решимость, завораживающая тьма.

Я разглядывал символы на потолке — последнюю загадку. Перепутанные буквы, алые знаки, послания. А в центре — лилия, мерцающая и прекрасная.

Символ свободы, — вдруг понял я. Это финал.

Я встал посреди комнаты и поднял руку к лилии, надеясь на чудо. Произнёс фразу, собранную из символов предыдущих комнат: — Рождение — единственный путь к свободе. Рождение — единственный путь к освобождению. Ничего не произошло. Дверь не открылась. Это были просто слова.

— Мы должны зачать дитя, — сказала Два.

— Что?

— Ты не понял? Мы — часть будущего. Рождение ребёнка для идеального мира и есть освобождение. Так сделала моя мать, чтобы дать мне жизнь.

— Разве это жизнь?

— Да.

— Что ты несёшь? Зачать — где? Здесь, на холодном полу? После всего? Я лучше умру. После этого — лучше смерть, чем прикосновение к тебе. Ты монстр!

Жар сковал меня, и я упал на бетон. Ошейник ударил. Потом ещё. И ещё. Я дёргался в агонии.

Два даже не шагнула ко мне — просто наблюдала, словно подтверждая: я это заслужил.

От очередного удара я вспомнил юность: первый поцелуй, первую драку, первую несправедливость, первую любовь. То, чего у Два никогда не будет, подумал я.

Руки тряслись. Сил не осталось. Шею свело. Я мог только страдать.

— Я помогу тебе, — сказала Два.

Она сжала мои руки и посмотрела так, как смотрят на жертву перед казнью. Лилия на потолке погасла. Комната приняла нас как элемент алгоритма. Мы перестали быть людьми — стали условием. Мой разум дал сбой, и её идеальное тело разожгло во мне инстинкт.

Я лежал на полу, как сломанный механизм. Перестал чувствовать пальцы. Мысли глохли, будто меня выключали по частям. Я смотрел в потолок и ждал конца.

И всё закончилось.

Я очнулся в кровати. Нам дали шанс начать все заново, наша жизнь была очищена. Комната осталась позади. Мы стали частью нового мира. Как и говорила Два, он был идеален — но только для таких, как она.

В воздухе пахло хлоркой и стиральным порошком. Едкий запах осел в носу. Рядом лежала Два — умиротворённая и беззащитная. На белоснежной простыне её тело казалось мраморной статуей.

В детской заплакал ребёнок. Наш мальчик — красивый, энергичный. Его глаза блестели. Он выглядел счастливым.

Я взял его на руки и прошёл в гостиную, всё ещё в одном белье. Там был камин цвета слоновой кости, библиотека, письменный стол. На столе лежала записка: «Я люблю тебя». Твоя Луиза. Это написала Два.

Я подошёл к холодильнику, покормил ребёнка сцеженным молоком — он успокоился. Но мне стало не по себе. Он был моим сыном, и всё же пугал меня до дрожи.

Я налил себе вина. Сделал глоток — и выплюнул. Безалкогольное. Конечно.

Затем нашёл в шкафу кофе. На упаковке значилось: «Без кофеина».

Слишком идеальный мир. — Подумал я.

Я вернул ребёнка в кроватку и в последний раз посмотрел на Два. Она лежала на боку. Изгиб её спины был изящным — но восковым. Красивым и пугающе мёртвым.

Я поднялся и накинул халат — как и всё здесь, он был белый. В голове было тихо, спокойно. Но шум… шум преследовал меня всё утро. Всё гудело, словно я оказался на стройке.

Я прошёлся по дому, выполненному в строгом минимализме, и вышел на крыльцо.

Все дома были покрыты белоснежной штукатуркой. Кругом — винтажные автомобили, газоны идеально подстрижены. Я сел в автомобиль и, прямо в халате, поехал по неизвестной мне дороге.

Небо было чистым. Я приехал в город. Люди ходили, будто их запрограммировали — роботы с фиксированной улыбкой. Два была права: в городе невероятно чисто. Нет преступности, всё под контролем государства. Дороги идеальные. Люди — совершенные. Кругом одинаковые пункты выдачи заказов. Из них забирали еду и книги. В этом мире нет магазинов. И так на каждой улице.

Я проехал мимо лужайки и увидел детей: мальчики и девочки в шортах и майках делали зарядку. Взрослые бодро шли на работу. Казалось, все счастливы. Но никто не останавливался, не пил кофе, не разговаривал. Все куда-то спешили.

В центре города я увидел огромное здание — башню. На её вершине стояла статуя мужчины: стройного, подтянутого, с зачёсанными назад волосами и в длинном чёрном пальто. Я подумал, что там найду ответы.

Я подъехал к зданию и направился к главному входу — в халате и тапочках. Вежливые охранники не пустили меня, и я подошёл к будке с турникетом.

— Экскурсия на последний этаж башни, — сказал автоответчик. — Бесплатно.

— А что там? — спросил я. — Экскурсия чего?

— Экскурсия на последний этаж башни.

Я оторвал билет и прошёл за будку. Лифт снаружи выглядел прекрасно, но внутри скрипел. Я поднялся к голове статуи и взобрался прямо на её макушку. Вид впечатлял.

Высокие дома напоминали клетки, те самые, что в шахматном порядке. Одни дома для одних людей, другие — для других. Все одинаковых размеров. Люди всё так же спешили. Они были во власти саморазвития. Некогда гулять, любить, отдыхать. Они должны сражаться, даже если войны нет.

Я взглянул на этот идеальный мир в последний раз и сделал шаг вперёд. Нет, я не сдавался. Да, правила существуют. Но правила созданы, чтобы их нарушать.

— Или правила созданы, чтобы сделать мир лучше, — сказал голос за спиной.

Я обернулся и замер.

— Вы мой любимый пациент. Я изменил этот мир. Чистота и свобода — вот главное. Красивые и идеальные люди, чистая страна. Медицина, безопасность, образование — всё на высшем уровне. И это всё придумал я. Мой мир прекрасен. В нём есть всё. Я написал обо всём в своей книге. Знаете, когда-то я излечил страну, теперь — излечил мир. Я подобен кукловоду, который управляет массами. Что для меня стоит жизнь одного человека?

— Мир идеален, — сказал я. — Он, красив, но что стало с теми, кто был против? Неужели «излечить» — значит убить, заставить страдать и подчиняться?

— Вы так ничего и не поняли, я дал вам шанс на спасение. А вы вновь пытаетесь все изменить. Я тут бог, мир подвластен мне. И только мне. Но ничего, падение — это тоже часть пути — ответил он.

Он приблизился, обнял меня — и толкнул. Толкнул прямо с макушки, прямо в идеальный мир. Когда я падал, я вспомнил всё.

Я увидел свой мир — тот, которого меня лишили. Я увидел его во всей несправедливости, мраке и отчаянии. Когда-то я думал, что если ад и существует, то он здесь, на земле. Но теперь понял: люди — это баланс. Они могут сделать мир и адом, и раем. А если лишить людей всего человечного, то они просто будут кроликом в клетке, смотрящим в пустоту, навсегда забывшим о свободе. Иногда ад притворяется раем. А иногда рай оказывается адом.

Один человек смог изменить мир в «лучшую» сторону. Но какой ценой? В нём победили сильные, а слабые проиграли. Разве это справедливо?

Не знаю. Но я точно знаю одно: нельзя делить мир на чёрное и белое. Всему нужен баланс.

Меня обуздал мрак. Я потерялся в лабиринте пепла и тьмы. И вдруг очнулся. Я разглядел всё вокруг полусонными глазами и осознал: я снова в бетонной комнате белого цвета. Чтобы начать очищение своей жизни.

Гилев Семен, 2026