Одесские крысы

Старая крыса сидела на крыльце дома на углу Дальницкой и Балковской улиц — того самого дома, в котором был постоялый двор Любки Шнейвейс. Крыса была толста, шерсть ее лоснилась, и только обломанный кончик хвоста ее намекал на нелегкую жизнь презираемого животного. Животным вообще несладко приходилось в мире, где люди мнили себя единственными достойными творениями — и на этом нелепом основании помыкали всеми прочими тварями. Впрочем, даже между собой люди никак не могли разобраться в том, кто из них более угодный Господу и оттого более достойный. Здесь, на Молдаванке, жило много евреев, Богоизбранного народа, которых, тем не менее, презирали и угнетали другие люди, ничем от них не отличавшиеся с точки зрения старой крысы. Но никто не спрашивал ее мнения, и ее одинаково пинали и кидали в нее разными предметами что украинцы, что русские, что сами богоизбранные евреи. Все они одинаково лупили собак и запирали в клетках голубей, и запрягали лошадей в телеги и нещадно хлестали их кнутами. Зачем-то Господь, творя этот мир, не создал в нем ни равенства, ни справедливости, но дал мыслящим тварям понятие о таковых, и теперь они томились от осознания неправильности мира.

От рассуждений старую крысу отвлек скрип плохо смазанных колес и неровный стук копыт. На Дальницкую заворачивала телега, набитая скарбом; возле нее шагал пожилой мужчина еврейских кровей, и с ним девчушка, тощая и длинноносая, как и ее отец. Телегу тянула такая же тощая кляча, пегая и хромая, и по всему было видно, что новоприбывшие бедны и повидали много страданий.

Кляча остановилась, и мужчина, перекинув девчушке поводья, направился к крыльцу Любки Шнейвейс. Старая крыса, не дожидаясь пинка, юркнула в щель под крыльцом и оттуда в ход под полом — чтобы слушать, о чем станет говорить этот человек, ибо у нее были уши.

Так на Молдаванке появился старый Шапокляк, и он был шляпник, бежавший в Одессу из своего местечка после погрома. Он знал, что в Одессе жил его брат, тоже Шапокляк и тоже шляпник, но он не знал, что в Одессе тоже случались погромы, и еще раньше, и что тот, одесский, Шапокляк бросил свою разгромленную мастерскую и бежал из России на английском пароходе. Так что бедняга шляпник, потерявший в погроме всю семью, кроме одной только внучки Фойгель, которая и держала теперь под уздцы тощую клячу, оказался в незнакомом городе с небольшой кучкой скарба и огромным грузом рухнувших надежд.

Любка Шнейвейс, по натуре незлая женщина, собрала ему и его девочке поснедать на двадцать копеек, а после отправила сторожа Евзеля указать дорогу к бывшей мастерской Шапокляка, которая так и стояла разгромленной и пустой тридцать лет.

Старая крыса бросилась туда первой. Известно, что пустые подвалы и заколоченные дома редко стоят на самом деле пустыми: их населяют либо нищие и бездомные, либо собаки, либо крысы, а иногда и все сразу. Мастерская Шапокляка была наполовину подвалом, окна до середины были засыпаны снаружи землей, а от входной двери три выщербленные ступеньки вели не вверх, а вниз. Целой мебели ни в одной из трех комнат не сохранилось, равно как и целой посуды, а обломки стола и шифоньера давно были растащены на дрова. Собаки не любили полуподвалов, и потому они сюда не заворачивали, зато крысы располагались вольготно. Их тут обосновалось целое гнездо, и старая крыса спешила предупредить их о том, что скоро появится человек и принесет с собой неприятности.

Но старый Байлем Шапокляк не в силах был дать кому-либо неприятности. Оказавшись в разгромленной мастерской, он тихо осел на земляной пол и так же тихо заплакал, закрыв руками свое худое носатое лицо. Его можно было понять: он бежал от разрухи, и нашел ту же разруху, и теперь плакал и вопрошал Господа, за что ему досталась такая горькая доля. И пока он сидел и плакал, его худосочная внучка Фойгель, которой было пятнадцать лет, но на вид едва ли двенадцать, таскала с телеги пожитки и складывала посреди комнаты, а закончив это, отвела клячу с телегой обратно на постоялый двор и там продала Евзелю за десять рублей. Евзель знал, что за одну только телегу он сможет выручить двадцать, но ему не было совестно. А Фойгель, получив деньги, тут же пошла и сторговала в дом две худых кровати и маленький стол с парой табуретов. Все это принесли ей до конца дня, и к тому времени она уже чисто вымела земляной пол, постелила дорожки в передней, отодрала доски с заколоченных окон и повесила занавески. Нужно было непременно вставить стекла, но на стекла пока не хватало денег, а для того, чтобы деньги появились, нужно было как можно быстрее заставить деда перестать убиваться по прежней жизни и начать жить заново.

И старый Байлем согласился начать жить заново, но для жизни ему необходима была мастерская, а потому, поужинав и дождавшись, когда Фойгель уберет со стола, он любовно разложил на столе самое ценное, что у него было, — его инструменты — и вынул из коробки почти законченную женскую шляпку. Он трудился над ней всю ночь, а поутру, лишь умывшись холодной водой из ведра, что принесла с вечера Фойгель, он положил шляпку в картонку и пошел ее продавать. Он трудился всю ночь, и потому не ложился в свою кровать, одиноко стоявшую в пустой дальней комнате. И потому дальняя комната вовсе не была пустая, ведь в ее углу был выкопан ход, и как только в квартире сделалась тишина, крысы тихо заполнили ее, готовые при этом кинуться прочь при первых звуках шагов человеческого хозяина квартиры.

— Он здесь надолго, — сказала одна из крыс.

— Сомневаюсь, — ответила другая.

— Он пахнет этим домом, — возразила первая. — Он пахнет им, хотя никогда здесь не жил.

— Его малявка не даст нам жизни, — раздался голос вожака. — Пойдемте и загрызем ее, пока она спит. Тогда и этот человек уйдет, и дом снова будет нашим.

И они пошли во вторую комнату, где свернулась в кровати калачиком тощая Фойгель, которой было холодно, хотя усталость пересиливала холод. Они запрыгнули к ней на кровать, хлынув потоком, и залезли на ее ноги, и плечи, и худосочный бок. И Фойгель от этого движения не проснулась, а только пошевелила рукой и нащупала что-то меховое и мягкое, но и от этого она тоже не проснулась, а лишь улыбнулась во сне и принялась это мягкое и теплое нежно гладить.

— Мы не можем ее убить, — сказала одна из крыс. — Она не боится нас.

— Что за чушь! — возразил вожак. — Мы убьем ее и съедим, и нам будет хорошо.

Но тем нескольким крысам, которых спящая Фойгель успела подгрести в свои объятия, уже стало хорошо, и они не согласны были убивать такую милую девочку. Тогда один молодой крыс увидел, что вожак собирается укусить ее в пульсирующую синюю жилку на горле, и прыгнул на вожака. Они сцепились клубком, распушив шерсть, и покатились по полу с громким писком, но старик Шапокляк, увлеченный работой, не слышал их возни. Наконец молодой крыс сумел острыми зубами вспороть горло вожаку — и, хотя сам был изрядно разодран и искусан, объявил себя новым вожаком по праву. Стая крыс укутала Фойгель шевелящимся меховым одеялом, и она согрелась, и улыбалась во сне.

Старик Шапокляк сумел продать свою шляпку не кому-нибудь, а самой мадам Озерской, что держала швейную мастерскую на Екатерининской улице и сама была охоча до новинок моды. Она разглядела в почтенном шляпнике несомненный талант и дала ему хороший задаток, заказав еще несколько шляп самого нового фасона. Старик с радостью и благоговением принял и деньги, и заказ, и заикнулся о том, что внучка его, Фаечка, сноровиста и рукаста, и он с радостью отдал бы ее в услужение или в портнихи. Мадам Озерская фыркнула, но обещала подумать, и старик поспешил докупить материалы, чтобы скорее приняться за новый заказ. В желудке у него было пусто, но это было последней мыслью, которая в тот момент занимала его.

Фойгель тем временем проснулась и обнаружила себя сплошь покрытой дремлющими крысами. Она не завизжала, но ахнула и замерла, затаив дыхание. Молодой вожак открыл один глаз и повернул к ней острую морду, исполосованную подсыхающими царапинами.

— Боишься? — спросил он девчушку.

— Боюсь, — честно прошептала Фойгель. — А как не бояться?

— Вот это правильно, — усмехнулся вожак. — Кричать будешь?

— Не буду, — упрямо сказала Фойгель, и этим понравилась вожаку еще больше.

— А нас гонять будешь? Ведь мы согрели тебя…

— Если портить дедову работу не станете, то и гонять вас не буду, — сказала Фойгель.

— Договорились, — кивнул вожак. — А как заведутся у вас припасы, станешь делиться?

— Да кто бы с нами-то поделился, — Фойгель возмущенно привстала, и крысы кубарем покатились с нее. — Сами с хлеба на воду перебиваемся, хоть в попрошайки иди!

Слезы подступили к ее большущим глазам, но она досадливо сморгнула их, ибо не таков был характер Фойгель Шапокляк, чтобы сидеть и плакать над своей бедностью. Она поднялась, умылась и надела платье, которое, как и вся ее одежда, было сшито ее собственными руками. Деда не было дома, и Фойгель, расспросив крыс о здешних местах и ценах, взяла остаток денег и пошла на рынок за продуктами.

Дом встретил шляпника умопомрачительным запахом куриного супа. Фойгель умолчала о том, что петрушку, лук и чеснок притащили ей новые друзья, и за них не пришлось платить ни копейки. Старый Шапокляк расплакался и расцеловал внучку, и впервые за несколько дней сытно поел, а после еды его разморило, и он едва добрел до кровати. Фойгель укутала его одеялом и шепотом наказала крысам не показываться на глаза старику, и вожак кивнул ей, безоговорочно признав за главную в этой прореженной, но не уничтоженной человечьей семье.