Один час из жизни Урлиха Шиллингера

Один час из жизни Урлиха Шиллингера

Был холодный туманный день двадцать первого февраля тысяча девятьсот шестнадцатого года. Урлих Шиллингер в этот день спал всего два часа, ведь всю ночь он бегал от одного раненого к другому, меняя бинты и делая новые перевязки. От недосыпа и пыли окопов глаза болели, к тому же, сказывался голод и отсутствие отдыха. В пять часов утра был подъём. Зазвучал откуда-то со стороны артиллерии марш «Preußens Gloria», солнце только показывало свой круг, почти не давая света.

Время семь пятнадцать утра, звуки музыки заглушил громкий, как удары молотов, залп артиллерии. Началась арт подготовка взятия Верденского форта. По приказу командования, мощным фланговым ударом в основание Верденского выступа, нужно было срезать вражеский выступ, окружив французов. Никто не обещал, что будет легко. К тому же, в тот день выдали двойную порцию шнапс на завтрак, а это верный признак трудного дня.

Арт обстрел был до четырёх часов дня, после чего началась атака. Урлих был в последних рядах атакующих, идя нога об ногу с остальными солдатами третьего полка. До артиллерии видимость была отличная, но затем дым, пыль и земля смешались в единую массу, взгляд упёрся в туман, расстелившийся над землёй, как большое пуховое одеяло. В воздухе чувствовался запах пороха, табака, пота и чего-то металлического.

Просвистел выстрел. Кто-то попытался закричать, но кроме глубокого вдоха и громкого шлепка о грязь ничего не было слышно. «Санитара!». Услышав этот возглас, Шиллингер помчался сквозь насторожившихся людей на крик. Второй выстрел. Третий. Они ещё были неуверенными, пули как будто нехотя вылетали из ружей. Мысли бегали в голове, как тараканы в поисках еды.

Урлих споткнулся. Упал лицом в лужу. Оглянувшись, понял, что лежит на чём-то ещё живом. Оно хрипело и прерывисто дышало. Из руки, сквозь одежду, сочится кровь тёмно-алого цвета. Земля под рукой размякла так, что образовала маленькое болотце. Урлих, не особо понимая кто перед ним, достал из сумки бинты и начал накладывать шину.

- Как тебя зовут? – спросил Урлих.

- Гюнтер – с трудом выдавил из себя солдат.

- Как ты попал сюда? – сильно сжимая шину, спросил Шиллингер.

- А-а-а-ай! Меня призвали в 1915 из Дортмунда. – Закричал раненный.

- Носилки! Носилки! – крикнул он двум проползавшим мимо солдатам и показывая на Гюнтера.

Холодный зимний ветер отвесил Шиллингеру пощёчину; туман становился прозрачнее, образы людей, фронта, реки полуразрушенного моста начали приобретать чёткие грани, от чего они становились ещё более удручающими для взора. Перестрелка шла полным ходом, стороны не скупились на любезности. Пули свистели вокруг, как быстро пролетающие пчёлы, маленькие труженицы, вместо пыльцы они забирали плоть. Вместо мёда они приносили смерть. Артиллерийский снаряд, падая, издавал удивлённый свист, как будто говоря: «Извините меня, но я сам не знаю, что я здесь забыл».

Вспышка справа; ошмётки всего, что было под ногами, окатили санитара с ног до головы. Прижав руку к каске, дабы осколки не сбили её и не задели голову, он лежал, опустив лицо прямо в жижу цвета грязного кирпича. В ушах звенело, ноги и руки тряслись. «Врача!». Этот крик заставил Урлиха прийти в себя. Он начал ползком двигаться в сторону доносившегося голоса. Просьба о помощи раздавалась прямо из воронки, где уже успела накопиться вода. Человек, лежавший в ней, почти потерял сознание, лицо было бледным, руки слабо держались за правый бок. Каска сползла на лоб, ружьё валялось рядом. Подбежав, Шиллингер попытался осмотреть рану.

- Что вы делаете? Мне больно! Остановите это! – кричал раненный.

- Я должен помочь вам… - взгляд скользнул по форме солдата и остановился на погонах, - герр унтер-офицер.

Осколок застрял глубоко, чтобы избежать заражения, нужно было срочно достать его и перевязать рану, но даже тогда шансы на выживание были чертовски малы. Необходимо принять решение, сложное, неприятное решение. В обычной жизни ты решал похожие по сложности проблемы один или два раза. Но не здесь. Здесь, на войне, каждая проблема могла стать последней.

Правая рука удерживала руку унтер-офицера, чтобы он не мешал и не делал хуже, левая разрезала одежду вокруг раны. Стоны, летящие комья земли, кровь, лица с застывшей гримасой боли. Левая рука уже в брюхе умирающего, а каждое движение пальцев санитара отдаётся стонами офицера. «Вот он! Нащупал! Нужно аккуратно его вытащить, иначе я порву ему желчный пузырь». В пальцах виднелся маленький кусок металла, покрытый ещё тёплой кровью немецкого военнослужащего. Приступив к перевязке, Шиллингер понял, что дыхание раненого становится всё более редким, а стоны стали почти беззвучными. «Очнитесь! Очнитесь!». Глубокий вдох, широко открытые глаза и рот, оскаливший зубы в попытке закричать, пока тело сводит судорогой. Именно в такой позе застыл унтер-офицер. Он умер.

На войне смерть перестаёт удивлять. Ты видишь её каждый день, каждый час, каждый миг. Некоторые не выдерживают и сходят с ума. А те, кто выдержал, становятся грубыми. Их души грубеют вместе с кожей на их теле, ведь иначе не сохранишь себе жизнь и рассудок.

Урлих посмотрел на часы. Шестнадцать часов тридцать минут. Хотелось лечь на мягкую постель с белыми покрывалами, выпить кофе и погладить бёдра молоденькой фрау. На секунду закрыв глаза, Шиллингер представил эту картину, она казалось ему такой реальной и близкой, что он почти поверил в эту сладкую фантазию. Взрыв ещё одного снаряда разрушил это наваждение так же хорошо, как если бы это было не наваждение, а небольшой деревянный домик. Нужно ползти, копошась в земле и снегу, как жалкий червяк. Пули просвистели над каской, кто-то сзади закричал и упал замертво. Над головой пролетел, кашляя двигателем и снижаясь, разведывательный самолёт, его пулемёт беспорядочно строчил в сторону ничейной земли. Ещё одна пуля, везение, всего лишь обжёгшая плечо.

Приклад девяносто восьмой упирается в плечо, прицел наведён, выстрел. Пуля подняла небольшой столб воды из лужи в сотне метров от санитара. Перезарядка. Всё ещё трясущиеся руки с трудом передёргивают затвор. Цель выбрана, спуск, выстрел. Урлих открыл глаза. В момент выстрела он зажмурил их, не в силах смотреть на то, что он делает. Человек, только что поднявшийся из-за бруствера, упал, обронив свою винтовку LebelM1886.

В метрах в 150 от места, где лежал Урлих, раздался нечеловеческий вопль. Ползком, ползком, пригибая голову как можно ниже к земле, надо добраться до места, откуда кричат. Достигнув небольшого углубления, оставленного гранатой, глаза санитара округлились. Перед ним лежал молодой парень в выцветшей форме не по размеру старого образца: синий мундир и серые штаны. Рядом валялось левое предплечье всё в той же голубой форме. Юноша кричал с безумно выпученными глазами и еле дышал. Кровь из раны текла медленно, а оторванная рука окоченела. Урлих не знал, что делать. Перед ним был Враг, которого нужно убить, но Человеку перед ним нужна была помощь. Как врач, повидавший за 2 года войны многое, Шиллингер понимал, молодому парню не жить. Единственное, что можно сделать – облегчить его муки. Обезболивающих в сумке давно не было. Молча передёрнув затвор, он прицелился в голову. Время как будто остановилось вокруг, звуки стали приглушёнными. Остался только молодой военнослужащий французской армии. Капли из его культи отстукивали свой ритм; биение сердца Урлиха замедлилось и утяжелилось. Курок спущен, звук выстрела, пуля летит в центр лба. Небольшое отверстие, тонкой струйкой побежала кровь. Вздохи и движения грудной клетки молодого француза прекратились.

Машинально взглянув на часы, герой отметил про себя: «Время смерти 16:53». Внутри что-то зашевелилось. «Я… я не готов. Никакая военная подготовка, никакая агитация не говорили мне о том, что я увижу здесь. На фронте. Он выглядел как я, как я пару лет назад. Почему он мёртв? А Гюнтер? А Клаус? Ганс? Почему они мертвы? Кто поплатится за изнасилованную мать Дитфрида? А за убитую сестру Отто? Кто?! За что заплатил этот французик? За что расплачиваюсь я?», - с такими мыслями Урлих лежал на земле, не мог, да и не хотел понять, что происходит вокруг.

Откуда–то донёсся крик. С трудом поняв, что кричат «Ложись!», Шиллингер попытался из лежачего положения прыгнуть куда-то в сторону. Это был ещё один снаряд, совсем не понимающий, что он забыл рядом с линией фронта. Урлиха отбросило взрывной волной вместе с кашей, на которой он лежал. Упав на спину, он почувствовал слабость во всём теле, а затем острую боль в районе груди. Приподняв голову, санитару Вердена стало видно, что из грудной клетки льётся кровь, а особенно сильно при вдохах. «Пробито лёгкое. Кажется, сейчас я умру». Отбросив голову назад, он устремил свой последний взгляд в облачное небо, пропахшее порохом и смертью. Небо Верденской мясорубки.

Так закончился последний час жизни Урлиха Шиллингера – солдата-санитара немецкой армии.

В битве при Вердене погибло, по примерным подсчётам, около 700 тысяч человек с обеих сторон. Само сражение, по планам немецкого командования, должно было быть молниеносным. Атака немецкой армии встретила сильное сопротивление французов, из-за чего «битва за Верден» закончилась только 18 декабря 1916 года. Верден стал ещё одним местом позиционной войны.