Один день до войны

Он проснулся не от будильника — от тишины. Такой тишины, когда в доме уже давно всё работает, а тебе только кажется, что нет. Пять часов сорок две минуты. Он знал это, не глядя.

Он - Родион Иванович Пересветов. Начальник Внешней разведки Главного Разведывательного Управления Российской Империи. В документах этого утра не имел имени — только должность. Имя было вчера, будет завтра, а сегодня — служба.

Он полежал, считая дыхание. Слишком ровное. Плохо. Перед войной дыхание всегда сбивается — проверено.

Омск ещё спал. Столица спала всегда недолго, но сейчас — особенно. Мороз держался сухой, хрусткий, как хороший приказ. В такие утра империя чувствовалась телом, а не картами.

Он встал, не торопясь. Внешняя разведка не терпит суеты. Суетятся те, кто не знает, что будет.

Утренний доклад

Чай был крепкий. Без сахара. Сахар — слабость мирного времени.

Папка лежала на столе, как всегда: серый картон, без отметок. Если папка красивая — значит, врут.

Первая сводка — Франция.
Переброска корпусов к Волге. Не демонстративная, а аккуратная. Словно на учения. Слишком аккуратная. Французы вообще любят, когда всё красиво. Даже войну.

Он отметил карандашом: «Начали без нас. Значит, уверены.»

Вторая — Москва.
Нейтральный город дышал, как больной: рынки работают, биржи шумят, а дипломаты не выходят на улицу. Плохой признак. Когда дипломаты сидят — значит, уже договорились, но не между собой.

Третья — Нипон.
Флот вышел в море. Не к нам. Пока. Радиообмен плотный, но закрытый. Нипонцы всегда молчат громче всех.

Он закрыл папку. Дальше читать было бессмысленно — картина сложилась.

Поездка

Машина шла тяжело, гусеницы скрипели. Омские улицы были ещё пусты, только караулы да редкие рабочие. В этих людях не было радости, но была привычка. Это ценнее.

Он смотрел в окно и думал не о войне. О людях.

Французы воюют, потому что так положено. Нипонцы — потому что так выгодно. Британцы — потому что злятся. А русские… Русские воюют, когда больше нельзя жить иначе. И это его пугало.

Кабинет

В кабинете пахло бумагой и металлом. Хороший запах. Настоящий.

Заместитель докладывал тихо, почти шёпотом, будто в храме. Разведка — это и есть храм, только молятся здесь не богу, а вероятности.

— Подтверждаем, — сказал заместитель. — Франция приведёт в движение Волгоградскую группу в течение сорока восьми часов.

— А мы? — спросил он.

— Мы уже привели, — ответили ему.

Он кивнул. Значит, всё идёт правильно.

Полдень

В полдень он ел суп. Всегда суп. Войны выигрываются не лозунгами, а желудком.

На стене висела карта. Не политическая — физическая. Реки, горы, пустоты. Люди меняются, а рельеф — нет. Поэтому он доверял рельефу.

Он провёл пальцем от Омска к Волге. Далеко. Хорошо.

Разговор

Позвонили из Совета. Голос был вежливый, почти тёплый. Так говорят перед тем, как перекладывают ответственность.

— Вы уверены? — спросили его.

Он помолчал. Уверенность — это роскошь. Разведка работает не с уверенностью, а с вероятностью.

— Я уверен, что завтра будет хуже, чем сегодня, — сказал он. — А значит, сегодня — последний день, когда мы ещё можем выбирать.

На том конце линии долго молчали. Потом поблагодарили. Вежливо. По-омски.

Вечер

Он вышел на улицу сам. Без охраны. Не из храбрости — из привычки. Начальник разведки должен видеть людей, которых он отправляет под пули.

Город жил. Магазины закрывались, дети бежали по снегу, женщины несли узлы. Никто не кричал. Никто не знал. И это было правильно.

Он подумал: «Если завтра они узнают — значит, мы не справились.»

Ночь

Дома он снял китель и долго смотрел на него. Китель был старый, ещё с первых лет службы. Тогда война казалась делом героическим. Теперь — просто неизбежным.

Перед сном он записал одну строку в личный блокнот, который никогда не попадёт в архив:

«Война начинается не выстрелом. Она начинается в тот день, когда правду уже нельзя сказать вслух.»

Свет он погасил рано. Завтра начиналась Большая война.
А сегодня был просто рабочий день.