Один день из жизни Джонатана О'Нила

За свою жизнь я пережил много всяких приключений. Взобрался на верхний этаж строящейся многоэтажки в семь, а на Эверест в двадцать шесть, прыгнул через колючий забор завода, возле которого стоял трейлер родителей, в десять и с парашютом в двадцать, нагрубил учительнице по математике во время контрольной работы в четырнадцать и постучал по лбу бедренной костью велоцираптора научного руководителя в двадцать три.

Самым большим приключением в моей жизни я считал знаменитый Исход Джонатана, когда я наврал родителям, что поступил на юридический факультет университета Миннесоты. И врал ещё три года, пока меня не пригласили провести летние каникулы на берегах Амазонии в Южной Америке, где я так загорел, что сошёл бы за воина племени Яномами, и моя сказка о практике в Англии с треском провалилась.

Да, то ещё прииключенице! Я читал его самым фантастическим (вы когда-нибудь учили за ночь Кодекс США, чтобы блеснуть знаниями на семейном ужине?), пока не отправился в поездку с моим товарищем, Конором Блейзом, чтобы поглядеть на древний ацтекский храм, откуда я и попал в мир за миллионы лет до зарождения первой цивилизации. По моим расчётам я очутился на рубеже юрского и мелового периодов. Мезозойская эра в самом её расцвете, я писал по ней диссертацию.

Да, Джонатан О’Нил, посредственный палеонтолог и неважный археолог (почему? Да потому, что без финансирования раскопок и исследований я превратился в книжного червя на кафедре в университете!), пережил много приключений как в своём двадцать первом веке, так и в мезозойской эре, около ста сорока пяти миллионов лет назад. Но бег наперегонки с извергающейся из жерла вулкана лавой на сегодняшний день заняло первое место в топе.

Я подозревал, что Помпи, этот милый спящий вулканчик, когда-нибудь меня предаст. Но он вёл себя настолько прилично и тихо, что притупил мою бдительность и завоевал доверие тем, что стал домом для моего любимого семейства трицератопсов.

Кажется, выше я упоминал, что стал для них почти членом семьи. Мистер Цератопс позволял подбираться практически вплотную к гнезду с кладкой, миссис Цератопс жмурилась, когда я почёсывал ей шею под костным воротником, а их яйца, размером как три страусиных, вызывали во мне щенячий восторг. Заботой о потомстве занимается самец, и мистер Цератопс с этим превосходно справляется.

Так вот, Помпи решил, что эра гармонии в Долине должна завершится немедленно, и выдал землетрясение в восемь баллов.

Я сразу решил, как поступлю. Археоптериксы, предчувствовавшие беду лучше прочих, ринулись в сторону острова, на котором я ещё не был. С Долиной его соединяла песчаная коса. Я знал её, благодаря знакомству с Бабулей — матриархом плезиозавровской стаи, о ней я писал выше. Воды по пояс, потому я без проблем перебрался бы на ту сторону, не беспокоясь о лаве и пожарах, которые она с собой принесёт.

Уход из Долины меня опечалил, и знаете, почему? Нет, не потому, что рядом в Помпи находилась пещера, из которой я вывалился в мезозой и которая могла исчезнуть под раскалённой магмой и обвалом, в результате чего я застрял бы здесь навсегда!

Хоть эта мысль должна была первой прийти любому нормальному человеку, я в первую очередь расстроился, что не успел описать всего, что увидел здесь. Мой блокнот был наполовину пуст. А ещё я беспокоился о семье Цератопсов. Их я не навещал уже пять дней, и по моим подсчётам скоро потомство должно было появиться на свет.

В общем, я пробежал метров сто, пока до меня не дошло, что проход домой в результате извержения Помпи закроется к тираннозавровской матери и я останусь здесь навсегда. Ладно, навсегда это я преувеличил. Лет на двадцать, в лучшем случае на тридцать, если меня не съедят, не растопчут, не укусят, или я не сломаю ногу, руку или шею, или не заболею тропической лихорадкой или каким-нибудь вирусом, которого нет в моём сертификате прививок.

Решение, как ни странно, я принял в считанные секунды, развернулся и помчался к вулкану, тогда как вся живность и даже сам ветер уносились в обратном направлении. Лес волновался, гудел от лап ящеров, спешащих прочих от Помпи. Я слышал призывный клич брахиозавров и диплодоков.

Во времена мезозоя земная кора ещё проходила стадии формирования, потому землетрясения не были редкостью. Я привык, даже когда под ногами ни с того ни с сего образовывались трещины и из них струёй вырывался обжигающий газ. Но свидетелем извержения я ещё не был. Желание понаблюдать, зафиксировать каждую деталь боролось с самым простым и безвкусным инстинктом на свете — инстинктом выживания.

В воздухе запахло серой. Над кратером появились первые огненные струи, когда я с горем пополам добрался до подножия Помпи. Земля тряслась так, что я несколько раз растянулся плашмя, пока бежал. Пещера была неподалёку, я видел её козырёк.

Но тут я услышал знакомый рёв, повернулся и увидел, как из папоротников вываливается машина смерти доисторического изготовления, а по-научному Tyrannosaurus reх, он же Бакстер. Огромная морда с зубами размером с мой локоть, лапами с чудовищными когтями и маленькими жёлтыми глазками, которые с ненавистью и злым торжеством смотрели прямо на меня.

— Ты что, возомнил себя бессмертным?! — заявил я ему, вытягивая из ножен мачете. Зубочистка по сравнению с его смертоносными клыками. — Для тебя извержение вулкана всё равно что дождик в летний день?!

Бакстер опустил корпус, расставляя задние лапы. Я видел, как перекатываются под шершавой кожей мышцы, как в возбуждении царапают землю когти, как верхняя губа приподнимается, дрожа от гортанного рыка.

Вы ведь слышали этот вопль из «Парка Юрского периода»? Так вот, если у вас от него мурашки по телу бегали, то от этого звука волосы даже на груди вставали дыбом.

— Да ладно, старик, прекращай, — попытался я решить вопрос миролюбиво. — Ты сам виноват, что Фиалка треснула тебя хвостом по морде и ушла размножаться в другое место! Дамы любят обходительных, а у тебя манеры ископаемого!

Бакстеру объяснения мои показались неубедительными. Он раскрыл пасть и издал клич, который меня больше восхищал, чем пугал. Каким бы надоедливым засранцем он ни был, величайший хищник из когда-либо существовавших в пятидесяти метрах от вас не может не вызывать восторга. Нет? Ну, Конор всегда говорил, что я повёрнутый на днинозаврах.

Я уже изучил поведение Бакстера и знал, что пара секунда — и он ринется на меня. Убежать от него — занятие бесполезное и по сути невозможное. Я всегда хитрил, привлекал к драке других динозавров, но сейчас был только я и мой мачете.

Тираннозавр бросился вперёд, но не успел пробежать и десяти метров, как в него, точно бронебойный танк, врезался мистер Цератопс. Я узнал его по сколотому рогу. О, эта отчаянная сила травоядного ящера, отстаивающего свою территорию!

Бакстера увело в сторону. Ошарашенный наглостью, он отступил на пару шагов и заревел, когда увидел, как я, пользуясь случаем, уношу ноги. Он ринулся вперёд и снова напоролся на мистера Цератопса, не давшего ему и шага ступить.

Находясь на грани эйфории, я обернулся и проорал:

— Задайте ему жару, мистер Цератопс! Я никогда не забуду ваш героический поступок! За мной должок!

Мистер Цератопс вряд ли меня слышал, а если и слышал, то вряд ли понял, но разве это важно? Он издал боевой клич, ему вторил взрыв вулкана, вытолкнувшего из себя раскалённую магму и столбы пепла и серы. Натянув шейный платок на нос, я помчался к заветной пещере, пробираясь через застывшие вулканические породы.

Я знал, что мистер Цератопс защищал не меня, а свою территорию, но не мог не обожать его за спасение! Всё-таки трицератопс — мой любимый динозавр! Тут я вспомнил о кладке с чудесными яйцами, которым я уже придумал имена (одно и них, самое мелкое, планировал назвать Конором). Остановился и взглянул на начинающуюся у подножия зелень. Трицератопсы жили неподалёку и ручейки лавы, которые начали уже выбираться из жерла вулкана, за минут семь-десять достигли бы земли.

Я скатился кубарем с каменистой породы, перепрыгнул несколько застарелых лавовых устьев и добрался до кладки.

Природа сходила с ума. В лесах ломали деревья спасающиеся бегством динозавры. Земля трещала, точно спелый арбуз, разрывалась, выпуская обжигающие лёгкие пары.

Подтвердились худшие из моих опасений. От гнезда ничего не осталось. Здесь пронеслось стадо каких-то паникующих динозавров, судя по отпечаткам лап это были стегозавры. Три-четыре особи, но мистер Цератопс не мог отогнать их всех.

Я огляделся, коря себя за импульсивный поступок, и заметил белеющее пятнышко под разлапистым кустом. Кинулся туда и чуть не разревелся, как ребёнок, увидев знакомую скорлупу. Это было яйцо трицератопса.

Я обхватил его руками и обнял, будто старого друга, а затем снял с плеч рюкзак. Вещей после двухнедельного житья-бытья в мезозое стало значительно меньше, плюс большая часть осталась в моей хижине на побережье, потому яйцо удачно разместилось в рюкзаке.

Затянув все ремешки, чтобы с ним ничего не случилось по дороге, я повернулся к Помпи, чтобы продолжить путь, но остановился.

Думаете, увидел пещеру, заваленную магмовой породой? Или страшные лавовые потоки, преградившие путь? Или Бакстера, который точно Гэндальф из «Властелина колец» ревел: «Ты не пройдёшь?».

Ничего подобного. Я видел её козырёк, но не пошёл к ней, хотя мир вокруг напоминал мезозойский филиал Ада. Я стоял недолго, минуту, наверное, но за эти шестьдесят секунд успел передумать о стольких вещах, что сам удивился, как меня там не поджарило, как индейку на День Благодарения.

Я не мог вернуться назад с яйцом. Конечно, разбогател бы уже на одном своём дневнике, не говоря уже о живом динозавре.

Но что бы делал там мой малыш? Сидел бы в клетке, как медведь в зоопарке, или выступал бы в цирке, точно лев? Его место здесь, в лесах среди сородичей. Но и оставить его одного я не мог.

Джонатан О’Нил совершал множество глупостей. Одной из самых больших стало прикосновение к странному устройству, напоминающему собой календарь ацтеков.

А вторая глупость… Я снял свою шляпу выделанную из бизоньей кожи, с тонкими подвязками и помахал ею пещере. А потом побежал со всех ног, прорубая себе путь мачете к реке Каркатюа, которая вывела бы меня кратчайшим путём к песчаной косе.

Сказать вам, что я почти умер, пока добирался до берега, это почти соврать. Я едва не угодил под лапу брахиозавра, избежал столкновение с сошедшим с ума диплодоком и чуть не сломал ногу, подскользнувшись на лесной подстилке.

Я выбрался на берег и рухнул на колени в пенистую воду. Сердце будто стало самым большим органом в теле. Его удары отдавались даже в кончике моего носа. Лёгкие надышались серой и пеплом, и я не мог перестать кашлять. Склонившись над прохладной водой, я с удовольствием умыл лицо.

Нужен был последний рывок, чтобы добраться до безопасного острова, но я не мог заставить себя подняться на ноги. Они стали ватными и непослушными. Я огляделся, ища косу, и с похолодевшими внутренностями понял, что не вижу знакомый ориентир. То ли я выбежал не туда, то ли волнения коры его снесли, но знакомого скрюченного дерева я не видел.

Море бушевало. Видимо, кора решила закатить отменную вечеринку. Такие волны были опасны даже для некоторых динозавров, не то что для меня. Рухнув на пятую точку, я схватился за голову. С тяжёлым яйцом за спиной утонуть не составило бы труда.

Я вытер лицо платком, и меня наполнила уверенность. Моя хижина была рядом, и не факт, что Помпи уничтожил её. Лава могла растечься, выгнать динозавров, но мой дом мог оказаться в относительной безопасности…

Перестук двух массивных лап помог мне забыть и о хижине, и о спасении. Я обернулся и почти не удивился, когда увидел окровавленную морду Бакстера. Зверь тоже запыхался, пока несся через весь лес, чтобы…

— Да ты жить без меня не можешь, парень! — почти рассмеялся я. Сил, чтобы встать не было, но я решил встретить свою смерть лицом к лицу. — Какого чёрта ты ещё здесь? Все умные динозавры уже перебрались на ту сторону! Нет, я конечно, знаю о размерах твоего мозга, но судить по весу об уровне интеллекта моветон.

Бакстер загудел, выбираясь на берег походкой победителя. Он шагал степенно, никуда не торопясь, будто знал, что я совсем выбился из сил. Мачете был наготове, но как я и говорил, у Бакстера таких мачете было не меньше пятидесяти. Моё «остаться в мезозое навсегда» закончилось, не успев начаться.

Бакстер размял спину, точно нападающий перед броском, и поднялся, издав победный вопль. Да-да, тот самый. Можете не верить, но я не испугался. То ли слишком устал, то ли слишком… полюбил его, наверное? Каждый день вы исполняете забытые детские мечты, появившиеся после просмотра «Земли до начала времён» или «Парка Юрского периода», где Аллан Грант в благоговейном восторге слушает, как дышит трицератопс?

Я зажмурился. Да, увидел несущиеся на тебя восемь тонн живой смерти и решил, что если подумаю о трицератопсах и их мурлыканьях (да, они издают особые низкотональные звучания для общения друг с другом), то ничего не почувствую.

Пожалел и Сашу, что сидел ещё в своём яйце, не зная, какая вокруг творилась вакханалия. Да, я назвал бы его Саша. Красивое имя, русское. В переводе вроде бы значило «защитник». Прям как его папаша, мир его костям.

Так о чём я? А, да, я приготовился, значит, к гибели, и тут среди шума волн раздался мощный всплеск. Меня обдало холодной волной, чуть не смыло шляпу (тут глаза я открыл и вцепился в неё мёртвой хваткой), а потом будто сам Господь Бог взял меня за мой рюкзак и поднял в воздух, как щеночка, под ошалелым взглядом Бакстера.

Естественно, я заёрзал, точно червь на крючке, вцепился в лямки и да, показал Бакстеру язык, ещё не зная, спасся или попал из огня да в полымя. Уши разорвало носовое монотонное гудение, которое я узнал так же легко, как вы узнаёте по голосу свою жену или ребёнка.

Я обернулся и увидел знакомый шрам на вытянутой морде, два ряда острых тонких зубов, предназначенных для поедания рыбы, прищуренный серый глаз и разразился радостными воплями:

— Бабуля! Всемогущий Иисус, я так счастлив тебя видеть!

Я как-то описывал, насколько сильно любила Бабуля нежиться на солнышке возле косы, а ещё выше я писал о том, как рыбачил на её спине, а ещё выше-выше о нашем знакомстве. В тот день я всерьёз опасался, что умру от потери крови из-за дурацкого зуба ихтиозавра, но вот он я, цел и невредим, зуб на моей шее, а я — у Бабули на спине, машу возмущённому Бакстеру, испугавшемуся намочить лапы, обнимаю Сашу и плыву навстречу новому острову.

Не к тому, к сожалению, куда собирался изначально. Бабуля взяла курс на горизонт, где виднелась вытянутая неровная точка. Я подозревал, что это тоже остров, но он мог оказаться и континентом.

Сейчас я смотрю на истекающий магмой вулкан (запах серы чувствуется даже здесь) и благодарю Бога за то, что давным-давно пожалел старого плезиозавра и начал кормить его рыбой, пока заживала рана на его ласте.

Я ещё не знаю, могут ли динозавры, подобно другим животным, проникаться привязанностю. Знаю только, что плезиозавр – теперь мой любимый водный динозавр. Саша уже скоро появится на свет. Я вижу несколько маленьких трещинок и хочу надеяться, что, когда из неё высунется его морда, мы уже будем на земле.

P.S. Саша оказался самкой, и она стала первым в истории трицератопсом, родившимся посреди моря на спине плезиозавра.