Один день в году

Если честно, я устал. Устал от этой вынужденной самодостаточности, взваленной на мои плечи годами одиночества.

А может, ну его к черту? Пойти к ним - да и дело с концом. Хотя нет, это слабость. Обрывать надо все самому, а не позволять это делать существу, лицо которого навек застыло маской глубокого безразличия. Нет, это не люди, уже не люди. Человеку нужны эмоции, а теперь во главе угла - функционал.

Наверное, болванкам в данной ситуации повезло гораздо больше, если считать везением полное перегорание. Одним днем их психическое здоровье было полностью разрушено, и теперь они живут в мире грез.

А вот интересно, они так же, как и я, в дождливую погоду ощущают неприятную тяжесть внутри черепа? Год за годом, приходя себя и наблюдая за последними из них, пасущимися в гетто, я так и не нахожу ответ на свой вопрос. Хотя, думаю, тяжесть есть, а осознания ее - нет, ведь для этого необходимо сознание. Ну, будем надеяться, что хотя бы картинки, что они видят, полны тепла и счастья. Кстати, среди них нет ни одного мужчины, да и взрослых женщин тоже не наблюдается. Видимо, их утилизируют за ненадобностью. Я все опасаюсь, что когда вернусь сюда через год, то уже не застану ее, не увижу такое знакомое повзрослевшее лицо в обрамлении светло-русых волос, чуть тронутых сединой. Время, к сожалению, бежит лишь в одном направлении. Не хочется об этом думать…

Если бы я только мог ее вытащить. Хотя зачем? Ради собственного эгоизма? Она, по сути, станет для меня только обузой - живой статуей, требующей ухода. Про мужские потребности я уже даже молчу. Не смогу я так, да и возраст дает о себе знать. Нет, уж лучше так, скрываясь в густом кустарнике с биноклем. Хорошо хоть четвертого октября еще нет первых морозов - они ударяют позже, заставляя пожелтевшую листву бодро опадать, покрывая землю золотистым ковром, на котором особо не спрячешься.

До наступления темноты еще несколько часов, поэтому мне тут пока валяться и валяться, ковыряясь, как обычно, в собственных мыслях и воспоминаниях. Не знаю почему, но в темное время суток они видят гораздо хуже, поэтому и понавесили повсюду дополнительные фонари. Особенно их много вокруг вышек. Боятся чего-то: возможно, повторения инцидента десятилетней давности, аналогичного тому, который привел к нынешней ситуации. В один миг люди разделились на две группы - на тех, кто стал болванками, и на тех, кто стал безразличными.

Я много размышлял по поводу того, как так получилось, что я не стал болванкой, и пришел к единственному выводу, что причиной явилось отключение мною почти разрядившегося пидра от капюшона первого поколения для его замены на заряженный. Видимо, в этот миг Сетью был послан некий сигнал, поджаривший мозги владельцам старых капюшонов. Всего лишь один короткий миг, на который я окунулся в гнетущую серость реальности, от которой нас всех в добровольно-принудительном порядке спасали путем капюширования, закончился для меня личным адом…

Нет, определено эта тяжесть в голове напрягает. С ней невозможно свыкнуться. За десять лет я так и не смог. Черт! Десять лет одиночества в кругу людей - это сильно! Стариков, которых капюширование по медицинским противопоказаниям обошло стороной, отловили давно, счастливчиков же вроде меня я до сих пор не встречал. Не исключаю, что такие есть, да только их еще поискать надо по миру, ведь и они, не будь дураками, научились прекрасно скрываться за такой-то срок: так же, как и я, обустроили убежища, вдали от безразличных глаз, понатаскали припасов, развели огородики, да и доживают свой век.

Забавно, она словно чувствует, что я за ней наблюдаю. Всякий раз, когда я подношу бинокль к глазам, она невидяще смотрит в моем направлении и привычным жестом поправляет спутанные волосы. Это единственный жест, оставшийся от нее прежней. Когда она так делала, то я всякий раз видел белесоватую полоску рубца от шрама, начинавшегося от уха и проходящего дугой через макушку к другому уху. Ну а как без этого было проводить трепанацию?

Я даже почти хорошо помню тот день, когда впервые увидел его.

- Похоже, у кого-то завелись вши, - пошутил я тогда. Она как раз пришла на работу через несколько дней после пятичасовой процедуры. Ее гладковыбритый череп украшал импровизированный чепец из туго намотанного в несколько слоев бинта, пропитанного по контуру разреза желтым асептиком.

- Нет! - засмеялась она, обнажив милые зубки. Зато так теперь удобнее за мной из космоса следить.

- Это как?

- Как за белым пятном!

- И аэродинамика, кстати, заметно улучается! Тебе уже выдали оба пидра?

- Пока нет, - развела она руками.

- Странно, мне полтора года назад почти сразу вручили. Я еще тогда, помню, посмеялся, что помимо тех, что вокруг, у меня теперь еще два собственных. Наверное, сейчас производственные мощности не успевают за всевозрастающими потребностями. Об этом надо было заранее заботится, а у нас, как обычно, все через… Ну, ты и сама знаешь, через что.

- Ага! - хихикнула она. - А как это?

- Что?

- Ну, видеть мир иначе.

- Необычно, если честно. Только рекламные баннеры раздражают, но я не готов платить за то, что нам навязано, так что пусть будут. И все же мир, оформленный по твоему желанию, - это нечто! Сегодня я гуляю по улочкам своей юности, а завтра уже могу побывать в городке из любимой компьютерной игры. Хотя, знаешь, это только с одной стороны классно…

- Но есть какое-то «но»?

- Угу, - произнес я грустно. - Одно жирное «но». Теперь от нас можно что-то скрывать за фальшфасадом цифровой картинки. Не переживай, скоро сама все увидишь.

Через несколько дней ее пригласили в центр выдачи персональных инверторов дополненной реальности, где ей после базовой настройки выдали два прибора и зарядное устройство.

- Ну вот, - грустно улыбнулся я, когда она показала мне черный коробок, болтающийся на шее, от которого к затылку, где располагался штекер «капюшона», шел бежевый кабель, - теперь и ты повязана.

- Почему так мрачно? - улыбнулась она в ответ.

- Потом поймешь. Играйся пока с новым миром. Все равно иного выбора у нас нет. Это раньше можно было отвлечься от телефона, а теперь ты сам превращаешься в средство связи.

Она ничего не ответила, поскольку прекрасно понимала, о чем я говорю. От нас ведь и не скрывали, что установка персонального краниального адаптера с последующим подключением его к Сети с помощь переносного индикатора является обязательной процедурой. Как и всегда, народ просто лишили альтернативы: либо ты живешь по правилам, либо лишаешься связи с социумом. Сначала обрубили альтернативные виды связи, затем ограничили платежные возможности - переход к цифровой валюте очень этому способствовал, - затем ограничили доступ к социальным услугам… В общем, если человек хотел быть частью общества, то он должен был либо пройти процедуру капюширования, либо официально встать на нее в очередь. Не тронули лишь глубоких стариков - они плохо переносили трепанацию, - да несовершеннолетних, мозг которых еще только набирал объем и мог быть поврежден неэластичным материалом капюшона. Был еще огромный пласт разношерстных маргиналов, принципиально отрицающих нововведение, - они впоследствии объединились в мародерствующие группы, но крупных населенных пунктов все же старались избегать, опасаясь безразличных.

Она довольно быстро освоилась с жизнью в дивном новом мире - по всей видимости, сказалось психологическая мобильность ее относительно юной психики, - и наши с ней физические контакты практически сошли на нет. Теперь, когда ей необходимо было о чем-то посоветоваться со мной, мы встречались на нейтральной площадке, существующей исключительно в наших головах, причем для каждого из нас обстановка данного места была индивидуальной. Я, например, оказывался в старой учебной аудитории на втором этаже здания технической службы, отданного под нужды института. Зеленоватая доска и мел - вот и все, что мне было необходимо для объяснения чего-либо.

Наверное, и хорошо, что мы стали встречаться преимущественно в моей голове, поскольку иначе мог бы начать привязываться к ней, а это ни к чему бы хорошему не привело. Хотя, возможно, я тогда уже и начал привязываться, но подсознательно гнал от себя даже мысли об этом. У наших отношений, если бы они вдруг и возникли, не было бы будущего. Конечно, в отцы я ей и не годился, но все же наша разница в возрасте в конечном итого дала бы о себе знать. Я никогда не был сторонником жизни «здесь и сейчас». Мои мысли обитали либо в прошлом, либо в будущем. Не заглядывать вперед - это удел недалеких людей. Я не мог позволить себе тешить свое мужское эго, поскольку в перспективе это обязательно бы привело к потере ценного для меня человека. Вот она - скучная прагматика, во имя которой я несколько отстранился от нее до того дня…

Она физически вошла в мой кабинет в самый разгар рабочего дня. Лишь мельком взглянув на нее, я понял, что она чем-то очень сильно обеспокоена, даже напугана.

- Извините, - сказала она, - у вас случайно нет запасного зарядника?

Разумеется, она понимала, что его у меня точно быть не могло, поскольку в комплекте с пидрами бесплатно выдавалось лишь одно зарядное устройство. Никто не мог запретить тебе приобрести еще один, вот только цена на него была необоснованно баснословно высокой, причем все прекрасно понимали, что подобная ситуация продиктована исключительно жадностью производителя-монополиста, паразитирующего на страхе человека, подключенного к Сети, получить предупреждение. И вот здесь государство, нормативно регламентирующее время, на которое человек мог отключить пидр, вело себя таким образом, что само собой рождалось предположение о некоем сговоре между бизнесом и властью, которое, разумеется, всячески опровергалось многочисленными неизвестными экспертами, брызжущими слюной в прямом эфире государственных каналов. Наверное, кто-то им и верил, но от этого зарядного устройство не переставало стоить меньше, чем полугодовая зарплата среднестатистического работника. Как его могла позволить себе купить молодая женщина? Да и как мог себе позволить его купить я?

- На какое время работы тебе хватит заряда? - спросил я, прекрасно понимая, чем может обернуться для нее несанкционированный выход из Сети более чем на пять минут.

- Думаю, до конца рабочего дня, - вздрогнула она, - но на дорогу до дома уже нет… У нас вчера авария была - свет отрубали. И он не успел полностью зарядиться…

- Все для людей, - буркнул я. - Так, после работы придешь ко мне. Я знаю, что надо делать.

- Хорошо, - робко улыбнулась она, и в ее глазах я увидел слабые проблески надежды. Глядя на нее, я почему-то почувствовал, как в моей груди начало разрастаться непонятное тепло, и не смог сдержать улыбку.

В назначенный час она явилась в мой кабинет, предварив свое появление тихим стуком.

- Готова? - спросил я, складывая личные вещи в сумку.

- Да.

Я кивнул, а затем сказал, что на машине мы сегодня не поедем.

- Почему?

- Потому что ты не сможешь вести, видя перед собой непривычный мир, - я показал ей заранее извлеченный из ящика стола метровый кабель. - Да, это «шнур» взаимопроникновения. Не переживай - у нас с тобой будет не взаимоинтим, а слитное путешествие с обменом чувственно-опытных переживаний. Обещаю, что о неприличном думать не буду, дабы ты… Ну в общем, только так твой пидр сможет продолжать функционировать, питаясь от моего аккумулятора.

Поскольку особого выбора у нее не было, она позволила мне подключить кабель к ее приборчику, лежавшему во внутреннем кармане легкого осеннего пальто серого цвета, и провести синхронизацию наших мыслеобразов. На самом деле, «шнур», как его называла молодежь, был изобретен в недрах силовых структур внутренних органов для прямого подключения к разуму допрашиваемого через пидр нового образца. Затем технология перекочевала к психиатрам, которым до зуда в хорошо изученных наукой местах хотелось заглянуть сознание своих подопечных. Как я знаю, на первых этапах, несколько десятков врачей после подобных опытов сами стали пациентами своих коллег, поэтому в срочном порядке были изобретены ментальные ограничители глубины погружения. И уж затем «шнуры» появились на рынке. Сначала их можно было приобрести по приемлемой цене, что я и успел сделать, дабы иметь возможность подключаться напрямую к ноутбуку для самостоятельной настройки дополненной реальности в разрешенных законодательством пределах, а потом последователи набирающей все большую популярность белой церкви, начали проповедовать использование кабелей во время процесса соития. Эту идею сразу же поддержал кто-то наверху - я всегда подозревал, что извращенцев там хватало, - а также представительницы, как они себя назвали, «прогрессивной части женского общества», желающие того, чтобы «пропитанные токсичной маскулинностью самцы во время интимной близости чувствовали бы не только то, что они кого-то сношают, но и то, что сношают их». Подобная идея, кстати, пришлась по душе гражданам, имеющим некоторые сексуальные девиации. Еще бы немногого, полагаю, и дошло бы до обязательных нейрострапонов, но не сложилось… В общем, сработала прописная истина: если что-то интересно извращенцам, то это обязано подорожать. И по итогу за короткий срок они подорожали почти в десять раз, став труднодоступным аксессуаром.

- Ой, - она слегка пошатнулась после того, как штекер моего кабеля был деликатно воткнут в разъем ее пидра.

Я заботливо приобнял ее, дабы она случайно не упала.

- Вот, теперь ты понимаешь, почему тебе нельзя за руль.

Длина кабеля не позволяла нам идти раздельно, поэтому мы отправились в путь так, словно являлись влюбленной парой на ранних этапах отношений. Если честно, я даже не задумывался о том, что о нас подумают на работе, увидев подобное, так как выполнял обязанности поводыря. Она же все еще находилась под впечатлением от синхронизации, чтобы обращать внимание на что-то еще.

Мы медленно спускались по улице в сторону площади, а она с удивление вертела своей очаровательной головой, разглядывая наш синхронизированный мир. Ее наполненность деталями слилась с моей строгостью прямых линий. Город вокруг превратился как бы в эскиз художника, который почему-то решил начать наносить краски не на фон, а на декоративные элементы. Вот старый дом-музей с вековой историей, где в одинаковых окнах ярко зеленели комнатные растения. Вот серое прямоугольное здание детской больницы, у входа в которую согнулся в пригласительном поклоне красочный доктор Айболит. Я всегда удивлялся, почему именно он, ведь данный персонаж, если мне не изменяет память, лечил зверей. Вот скучный параллелепипед овощной лавки, искрившийся яркими пятнами всевозможных плодов. А вот и обычный светофор с ритмично подмигивающим зеленым глазом…

- Как грустно, - прошептала она.

- Я просто убрал лишнее, чтобы не мешало, - тихо ответил я.

А еще я ощущал ее эмоции и одновременно старался сдерживать свои, чтобы она совсем не потерялась. Удивление, любопытство, тревога, надежда, благодарность - целый калейдоскоп. Мои здесь явно были бы не к месту.

Когда мы наконец добрались до ее дома, город укрыли вечерние сумерки. Я поднялся вместе с ней в квартиру и только в прихожей отключил ее от себя. Она тотчас же разулась и, не раздеваясь, убежала в одну из комнат, чтобы заменить пидр. Я свернул кабель и убрал его в сумку, попутно рассматривая окружающую меня обстановку. Как и в ее дополненном мире, здесь все было заполнено деталями. Только они были материальными, а не сгенерированными Сетью: маленькие картины в маленьких рамках, какие-то брелоки, развешанные по многочисленным крючочкам, ее фотографии, аккуратно расставленная обувь на двухуровневой обувной полке, тумбочка с большим зеркалом, на которой стояли разноцветные флакончики, наполненные, скорее всего, духами или туалетной водой, расческа, тюбики с кремами…

И почему я до сих пор все это помню? Не знаю.

Когда она вышла ко мне, то на ее лице отчетливо читалось облегчение.

- Успела до предупреждения? - спокойно спросил я и вежливо улыбнулся я.

- Да, - выдохнула она. - Не знаю, что бы я делала, если бы не вы.

- Пустяки, - сдержано ответил я и сделал шаг к входной двери.

- Может быть, поужинаете? - слегка замешкавшись, спросила она. Видно было, что ей стало как-то неловко.

- Нет, мне самому надо успеть домой, а то заряд…

- Ой! Я совершенно не подумала…

- Ничего, - тепло улыбнулся я. - Закрывай.

Тут она подошла ко мне и неожиданно поцеловала в щеку, прошептав: «Спасибо!» Я кивнул ей и вышел в теплый сумрак тамбура.

Я прекрасно понимаю извращенцев, которые подсели на синхронизацию. И хотя почти всю дорогу к ней мне удавалось сдерживать свои эмоции, часть из них все же вырвалась из крепких лап сознания, чтобы слиться с девичьими в необыкновенной гармонии. Это как если бы кто-то на домашней вечеринке из моей юности начинал играть на гитаре и петь, а ты набирался смелости и тихонько подпевал, стараясь не мешать исполнителю. А затем твой голос набирал силу и становился уже не музыкальной тенью, а органичным дополнением, словно так и было задумано. Да, с ней я пережил гармонию, а не эту пошлую синхронизацию, как это было принято называть. И вот теперь это все оборвалось, уступив место зияющей эмоциональной пустоте, ведь за все хорошее в этом мире следует платить.

Я вышел из подъезда, и тут-то меня накрыло. Огромной гранитной глыбой на меня навалилось ощущение безнадежного одиночества. Из моего сердца словно бы вырвали добротный такой кусок, и оно теперь пульсировало сводящей с ума болью.

«Почему мое сердце так плохо себя чувствует? Почему моя душа так плохо себя чувствует?» Вроде бы так пелось в той песне из прошлого. Всего лишь две фразы, но как они точно характеризовали то, что происходило со мной. И Сеть, будто бы почувствовав мое состояние, решила, что надо все усугубить, сгенерировав для меня пасмурное небо, а в левом верхнем углу моего поля зрения развернув прямоугольник проигрывателя, демонстрирующего клип на ту саму песню про одинокого нарисованного человека, бредущего по городу вместе со своей странной собакой. Честное слово, лучше бы она отключила мерцающий баннер рекламы, то и дело всплывающий то с одного, то с другого края.

Из моего мира вновь исчезли детали, уступив место строгости простоты прямых линий. Куда-то пропали улыбающиеся люди - каждый из них теперь был погружен в свои собственные грезы. Практически не было синхронизированных парочек - по пути домой я встретил лишь одну такую. Это был мир разобщенных одиноких людей. Может быть, кстати, для этого и проводилось капюширование. Кто знает? Тогда я об этом не думал. Тогда мне просто было больно.

Я не помню, как добрался домой. Хорошо хоть успел до полной разрядки пидра, а то бы не миновать мне предупреждения. Я заменил прибор, машинально подключив снятый к заряднику, и прямо в верхней одежде упал на диван. Мне ничего не хотелось. Я лишь желал, чтобы эта боль прошла, а песня, крутящаяся в голове на репите, заглохла.

Сквозь морок обволакивающих мое сознание мыслей неожиданно прорвался громкий звук: в подъезде уронили что-то тяжелое. Звук был единичным, поэтому я не придал ему значения - ну уронили и уронили, что с того? - и спустя некоторое время погрузился в беспокойную дрему. Уж не знаю, сколько я находился в беспамятстве, но из него меня выдернул новый громкий звук: кто-то настойчиво стучался в мою дверь.

- Иду! - громко рявкнул я, с трудом поднимаясь с дивана, все еще опьяненный мороком.

Ну, вот кого могли занести ко мне черти в вечер буднего дня?

Я открыл дверь. На пороге стояла пятидесятилетняя соседка по этажу. Ее испуганно-встревоженный вид красноречиво говорил о том, что случилось что-то серьезное.

- Да? - сипло спросил я, растирая ладонью лицо, чтобы проснуться.

- Извините, - дрожащим голосом сказала она. - Не могли бы вы мне помочь? Миша умер.

- Как?

- Упал с лестницы.

Я вышел из квартиры и увидел распростертое на лестничной площадке внизу тело в распахнутом халате, из-под которого выглядывал подгузник. Вокруг головы покойника кровавым нимбом растеклась лужа крови.

- Понимаете, я пошла в ванную, а он вышел из квартиры и должно быть потерял равновесие…

- Понимаю, - тихо сказал я, хотя, если честно, дело обстояло совершенно иначе. - Вы уже вызвали скорую?

- Да.

- Хорошо, - я уже окончательно пробудился. - Я побуду с вами. Значит, вышел и квартиры…

Она ничего не сказала. Да и что она могла сказать? Я прекрасно понимал, что здесь не все так просто. Михаил Саныч был ее мужем. Он уже давно прошел процедуру капюширования, но каким-то образом полгода назад умудрился заработать два предупреждения. А потом за ним пришли… Третьего предупреждения не дают. Вместо этого за человеком посреди ночи приезжают перевозчики и без суда и следствия транспортируют его на «Веселую ферму». Ну а что? Разогнанный мозг получше любой машины генерирует цифровую валюту.

Дядя Миша вернулся с «Веселой фермы» овощем. Он не мог самостоятельно ни есть, ни обслуживаться, потому и носил памперс. Нет, определенно, сосед был не в состоянии покинуть квартиру самостоятельно. Но как же тогда так получилось?

Господи, вдруг дошло до меня, до чего же все просто и страшно. Это ведь она открыла для него входную дверь. Так вот что за грохот я слышал. Почему же она не сразу пришла ко мне?

Я внимательно посмотрел на нее. Глаза покрасневшие, веки опухшие, но ни единой слезинки. Ее боль остро чувствовалась, но было что-то еще. Что-то едва уловимое. Какая-то суровая решимость читалась в ее взгляде. Ну конечно же! Труп не должен был быть свежим. Она хотела похоронить Мишу целиком, не позволив стервятникам от государственной медицины растащить его по частям. Ни один орган, по мнению Олигархата, не должен был пропадать зря.

Наверное, по моему взгляду соседка поняла, что я обо всем догадался, поэтому сразу как-то сжалась. Однако я покачал головой и поднес палец к губам, что несколько успокоило ее.

Все же эта возня с покойником, разговоры с медицинской бригадой и дознавателями несколько отвлекли меня от тяжелых мыслей, не так давно мою душу. После того, как все необходимые бюрократические процедуры закончились, а тело дяди Миши было увезено на вскрытие, я принял душ, лег на диван и сразу уснул. Если в ту ночь мне и снились сны, то я их не запомнил.

На следующее утро я чувствовал себя на удивление хорошо, хотя и хотел спать. Я добрался до работы раньше положенного времени, заварил чайку с бергамотом, вставил в левое ухо наушник, из которого лился тихий блюз, и принялся составлять очередной отчет.

В дверь моего кабинета тихо постучали, на пороге появилась она.

- Смотрю, у кого-то дофаминовый отходняк? - тихо засмеялся я, глядя на нее, помятую и с небольшими синяками под глазами. - Такая вот плата за долгую синхронизацию. Мы ведь несколько часов были связаны.

Ничего не говоря, она вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

- Что? - не понял я.

- Я не понимаю, что со мной, - едва слышно сказала она.

- Если ты не понимаешь, то как мне об этом судить? - пытался пошутить я. - Так, милая, - велел я, - бери стул, садись рядом и рассказывай.

Оказавшись рядом со мной, она, явно с трудом подбирая слова, начала говорить:

- Вы вчера ушли, и мне почти сразу стало плохо. Словно я осталась совершенно одна в этом мире. Словно… Словно от меня ушел кто-то, кто был мне очень дорог. И я поняла… Поняла…

Я тяжело вздохнул, уже зная, чем закончится ее последняя фраза.

- Я поняла, что этим человеком для меня были - вы. Я ведь раньше не думала, не замечала того, что чувствую. А вчера мои глаза будто открылись.

Нет, события не должны были так развиваться. Мне следовало остудить ее, пока не стало совсем поздно. Я бережно взял ее руку - она вздрогнула, - и начал говорить спокойным голосом:

- Знаешь, чем отличаются мужчины и женщины? Мужчина может получить эмоции, не привязываясь к женщине. У вас же они взаимосвязаны. Только вот вчерашние наши эмоции были по большей части сгенерированы Сетью. Я очень уважаю твои чувства, но я не желаю, чтобы из-за их ошибочности тебе было плохо. Пожалуйста, не торопись. Подожди, пока протрезвеешь, чтобы самой все увидеть и понять.

Я поднес ее ладонь к губам и поцеловал, ощутив холод ее кожи.

- Хорошо, - сказала она, убирая свою руку из моей и поднимаясь.

Она была явно расстроена. Но иногда лучше пережить тяжесть в настоящем, чем боль в будущем.

Дни потекли за днями в обычном русле рабочей рутины. Мы иногда пересекались с ней, однако наши встречи носили исключительно служебный характер. Она все глубже погружалась в свой мир, а я - закапывался в своем. В плане разобщения людей, если ты, конечно, не извращенец, пидры прекрасно выполняли свою функцию.

Во вторую среду декабря у всех государственных средств массовой информации буквально сорвало крышки канализационных люков, и они в едином порыве, пропитанном олигархической пропагандой, начали извергать из себя сообщения о каком-то удивительном научном прорыве. Я попереключался с одной новостной ленты на другую и обнаружил, что содержание сообщений отличалось удивительной однообразностью, будто все они вышли из-под пера единого автора.

- Только что нам поступила официальная информация из научного центра «Осколково», где буквально час назад была проведена операция по вживлению нового типа капюшона.

- Да, Ирина, наша съемочная группа в данный момент находится возле «Национального научно-исследовательского института хирургии имени академика Ульяны Якубовны Штейн». С минуты на минуту мы ожидаем официального заявления от директора центра…

- И вот на пороге появляется директор цента доктор медицинских наук, профессор Зиновий Анатольевич Ебуров…

- …это, по сути, уникальная во всех смыслах операция по вживлению в мозг человека биологического капюшона…

- Простите, Зиновий Анатольевич, вы сказали биологического?

- Именно так. Нашими коллегами из НИИ «Биологических разработок» был выращен имплантат…

Я выключил новости, потому что уже не мог выдерживать поток информации, от которого у меня разболелась голова, да возникло не совсем хорошее предчувствие. Вечером же того дня я прочитал передовицы электронных газет и наконец-то понял, о чем собственно шла речь. Оказалось, что одни ученые, взяв за основу клетки недавно обнаруженного плоского червя, паразитирующего в центральной нервной системе крупного рогатого скота, синтезировали биологический имплантат, который помещался на кору головного мозга через небольшое отверстие, высверливаемое в крышке черепа. Таким образом, пятичасовая процедура трепанации уходила в прошлое. После операции пациента на несколько недель вводили медикаментозную кому, чтобы процесс приживления капюшона и его рост не вызывали дискомфорта. Для процедуры ученые нашли добровольца, - скорее всего, какого-нибудь задолжавшего Олигархату крупную сумму бедолагу, - и теперь ждали января, когда его можно будет пробудить.

- Жаль, что я прошла капюширование по старинке, - обронила она, когда мы пересеклись на следующий день на работе, и потрогала успевшие немного отрасти волосы.

- Зря ты так думаешь.

- Почему?

- Потому что паразит в голове - дело сомнительное.

- Но ведь они сказали, что это безопасно.

- Да ну? А что, уже январь?

- Нет.

- Вот именно. Хотя, знаешь, боюсь теперь только так и будут капюшировать, ведь новый имплантат можно будет устанавливать даже грудничкам. От этой мысли мне как-то не по себе…

- Бросьте, - улыбнулась она, - надо верить в хорошее.

- Да я что-то разучился это делать, - тихо улыбнулся я в ответ.

Каналы продолжали смаковать новость о новом капюшоне и даже запустили таймер обратного отсчета до момента вывода первого подопытного из медикаментозной комы в правом нижнем углу информационного экрана, а мы - простые смертные - уже и забыли про это, погрузившись в рутину повседневности. И, может быть, кому-то и помогали дорисованные Сетью виды окружающего мира, но только не мне, живущему большую часть времени внутри себя.

Перед Новым годом по традиции мы с коллегами обменялись ничего не значащими и ни к чему не обязывающими подарками. Обычно я всем дарю что-то однотипное, но в этот раз решил сделать исключение и специально для нее приобрел пуховые варежки, поскольку помнил про холод ее рук. Она же мне подарила маленький набор инструментов, чему я был безумно рад, поскольку это была весьма практичная вещь.

Новогодние праздники тянулись мучительно долго. Идти было особенно некуда, да и особенно не на что. Однотипность дней пытались разбавить развлекательными передачами, созданными будто бы для отставших в умственном развитии зрителей, засмотренными до дыр старыми и вызывающими чувство глубокого отвращения новыми фильмами, да периодическими новостями о состоянии здоровья подопытного. Однако ничего не помогало. Я порывался написать ей, но всякий раз останавливал себя неприятным вопросом: «Зачем тебе это?», не без основания полагая, что незачем. Мозг же не торопился сдаваться - каждую ночь перед сном он включал мне картины из серии «А что бы было, если…», в которых у нас с ней были длинные откровенные диалоги, а не обычное перебрасывание будничными фразами. Получалось, что я сам себя истязал.

Рабочие будни глотком свежего воздуха ворвались в мою жизнь, и я почувствовал значительно лучше. Мне даже удалось отвлечься от мыслей о ней. А через несколько дней все эфиры заполнила новость о том, что подопытного вывели из комы.

И вновь по всем общедоступным государственным каналам начали разными словами вещать об одном и том же: подопытный чувствует себя замечательно, приживание биологического капюшона прошло без осложнений, технологию можно запускать в массы, сократив при этом время комы до двух недель.

Я слушал все это с чувством глубокого сомнения, поскольку уж слишком все гладко прошло. Скорее всего, кое-что осталось за кадром: например, официальные лица могли умолчать о том, что первый подопытный был вовсе не первым, а если так, то какова же судьба других? И что это был за плоский червь, который так удачно прижился на человеческом мозге? Хотя зачем людям знать правду? Многие знания - многие тревоги. Пусть лучше и дальше не выходят за пределы границ регулируемых Олигархатом грез.

Разумеется, вслух я об этом никому не говорил - пидр ведь мог работать не только, как приемник, но и как передатчик. Ну не горел я желанием пережить увлекательные моменты на «Веселой ферме». Да и никто не желал подобного: уже капюшированные существовали в своих мирках, а некапюшированным ферма была до лампочки.

После того дня мы разделились на старых и новых людей.

А еще я вдруг заметил, что она стала как-то отдаляться от меня. Да, тот разговор месяц назад был ей неприятен, однако мы все же общались на работе, хотя и гораздо меньше, чем до взаимопроникновения. Теперь же и наши рабочие контакты свелись к минимуму. И дело здесь сводилось даже не к большой нагрузке, а к тому, что она словно бы сама не хотела этого. Я решил, что она все же встретила «того самого», и потому теперь ограничивает контакты с противоположным полом. Глупость, кончено, но что я еще должен был думать?

У меня же все бы совсем наоборот. Хотя я старался сдерживать наше общение в рамках, мысли о ней по какой-то совершенно не ясно для меня причине сами лезли в голову. Часто перед сном я представлял, как мы часами разговариваем на различные темы, прогуливаясь по краю откоса в парке над Окой. Изредка мне даже снились откровенные сны, после которых я весь день испытывал отвратительное чувство глубокой тоски. Нет, определенно, врут те, кто говорит, что способен обуздать свои эмоции, - они просто их скрывают, сжигаемые ими изнутри, как было в моем случае. Если честно, я даже начал следить за ней через открытые социальные сети: смотреть фотографии и видео из ее жизни, слушать музыку из ее плейлиста, изучать тематики ее подписок. Сейчас мне все это очень сильно напоминает какую-то одержимость. Тогда же я не думал об этом - я старался заглушить тоску, неосознанно подбрасывая поленья в пламя открытого гештальта. Это сводило меня с ума, и я начал прекрасно понимать содомитов и прочих сексуально девиантных личностей, подсевших на «шнур» взамопроникновения. Самое забавное, что за время моего сталкерства я так и не нашел подтверждения своей теории. Однако она и не была обязана демонстрировать всему миру свои отношения.

В далекой и недосягаемой юности я был влюблен в одну девушку. Влюблен, как водится, тайно, поэтому и безответно. А когда ты не можешь разделить свою любовь с объектом этого самого чувства, тогда-то и начинается дофаминовое безумие. Доходило до того, что в каждой встречной я находил ее черты, словно некая сверхъестественная сила разделила ее на огромное множество деталей, которым наградила такое же количество других. И выходило, что даже если бы я и хотел не думать о ней, то все вокруг о ней мне предательски напоминало. Спустя где-то полгода мой организм подуспокоился и пламя любви поутихло, превратившись в тончайший флер светлой тоски по недостигнутому.

Уж не знаю как, но Сеть смогла влезь в мою память и начала сознательно, если так можно сказать об компьютерном алгоритме, пририсовывать ее черты к другим девушкам. Я по первости испугался, полагая, что на меня вновь накатило любовное безумие, как много лет назад, но потом понял, что здесь что-то не так. Уж слишком все было напористо. Ведь если раньше свою любовь я видел в лицах, хоть и многих, но все же не всех девушек, то теперь каждая представительница противоположного возраста вне зависимости от возраста имела в своем облике легко узнаваемые черты. Теперь мое дофаминовое безумие имело под собой искусственную основу. Выходило, что за меня решали то, что я должен был чувствовать. И это был полный…

Она отдалялась, а я постепенно сводился с ума. Наверное, еще бы немного и я натворил бы каких-нибудь глупостей, после которых за мной явились бы перевозчики. Нет, на «Веселую ферму» я точно не хотел - слишком свеж и ярок был пример последствий от пребывания там.

Опьяненный тягостными внутренними переживаниями, я совершенно перестал следить за тем, что происходит вокруг меня. А между тем с введением нового имплантата число прооперированных людей росло в геометрической прогрессии. К концу текущего года, как нам обещал все тот же ННИИХ им.У.Я. Штейн, доля капюшированных должна была составить девяносто девять процентов от общего количества граждан. Вскоре и у нас на работе стали появляться новообращенные. Да, им также при процедуре брили головы, однако шрам был гораздо меньше. Со временем я стал замечать интересную особенность их поведения, которая отличала их от нас: они двигались очень плавно, можно сказать, грациозно. Как там раньше говорилось? «Лебедушкой плыла»? Вот, да. И, действительно, вскоре я все чаще стал замечать вокруг себя таких вот «лебедушек». Не врал директор НИИ. Маховик капюширования вращался на полную мощность. Все шло по плану, ничто не подлежало сомнению. Люди запирались в собственных искусственно дополненных мирах. Счастливое рабство. Довольно начальство.

К концу лета непрокапюшированных в моем окружении не осталось - только «лебедушки», да носители пидров, вынужденные жестко планировать свой день, чтобы успеть добежать до зарядного устройства.

К середине сентября у носителей биологических имплантатов проявилась еще одна интересная особенность: они периодически «подзависали». Нет, не так, как в прошлые времена солевые наркоманы, принимавшие причудливые позы и каким-то чудом сохранявшие при этом равновесие. Они просто ни с того ни с сего вдруг замирали, а несколько мгновений спустя как ни в чем ни бывало продолжали свои дела. Ученые говорили, что в этом нет ничего страшного, и что в ближайшее время будет произведена калибровка сигнала Сети, дабы исправить данную погрешность. Но от этого их «ничего страшного» мне становилось как-то не по себе.

А потом настал тот день. Четвертое октября. День ее рождения. День, когда я в последний раз видел ее нормальной. У нас в отделе была такая традиция: по праздникам в обеденный перерыв мы всем коллективом собирались в одном из кабинетов и ели горячие пироги из местной пекарни. Виновнику торжества, если таковой имелся, торжественно вручался белый конверт с собранными наличными деньгами, пока еще бывшими в ходу, и говорились теплые слова поздравлений. Затем все расходились по своим рабочим местам.

Я, как и было положено, поздравил ее и слегка приобнял. Она тут же несколько отстранилась от меня. Я ощутил неприятный укол в душе. Больше в тот день я с ней не контактировал, погрузившись в свою внутреннюю грусть.

Добравшись до дома, я достал из кармана пидр и проверил уровень зарядки. На маленьком экране высветилось значение пятнадцать процентов - до полуночи должно было хватить. Можно было поменять его перед сном. Не знаю, почему я решил не ждать вечера. Наверное, подсуетился мой ангел-хранитель. Пусть тот, кто читает сейчас эти строки, сам выберет причину.

В общем, я выткнул из затылочного порта штекер пидра. Сразу же откуда-то из его недр раздался холодный женский голос: «Внимание! Персональной инвертор дополненной реальности был отключен. Пожалуйста, проверьте сетевой кабель или в течение пяти минут подключите дублирующий прибор».

Всякий раз, когда я отключался от Сети, то чувствовал облегчение, будто с моих глаз спадала некая пелена. Благо у меня было несколько минут в день, чтобы насладиться данным состоянием.

«Внимание! Персональной инвертор дополненной реальности был отключен. Пожалуйста, проверьте сетевой кабель или в течение четырех минут подключите дублирующий прибор», - повторила женщина из пидра.

- Не мешай, - устало буркнул я в ответ, снимая с зарядки второй прибор и подходя к окну. - Дай мне хоть немного посмотреть на мир собственными глазами.

«Внимание! Персональной инвертор дополненной реальности был отключен. Пожалуйста, проверьте сетевой кабель или в течение трех минут подключите дублирующий прибор».

Я с грустью уперся лбом в оконное стекло, ощутив его октябрьскую прохладу. Хотелось плакать, но я сдержал слезы.

А потом я услышал крики. Даже не крики - вопль. Единый вопль множества голосов. Казалось, что-то ужасное одновременно случилось со всеми людьми сразу. Холодная волна страха пробежала по моей спине. Я открыл окно и высунулся, чтобы посмотреть, что произошло, и сразу же был оглушен гнетущей тишиной, накрывшей город так же внезапно, как и звук множества голосов.

«Что происходит?» - подумал я, озираясь по сторонам.

На улице творилось какое-то безумие: часть людей неподвижно замерли, словно у них внезапно закончился заряд, другая часть, казалось, находилась в некой прострации - кто-то валялся на земле, кто-то хаотично размахивал руками, кто-то бежал, кто-то прыгал.

- Эй! - крикнул я. - Что случилось?

Мне никто не ответил.

«Бля! Пидр!» - вдруг вспомнил я и судорожно воткнул штекер прибора в затылочный разъем.

Ничего не произошло. Я не подключился к Сети.

Я посмотрел на прибор: датчик заряда показывал сто процентов, а значок уровня сигнала стал вместо привычного светло-зеленого красным.

Сеть упала.

Я несколько дней бродил по городу в поисках тех, кто остался нормальным, но так никого не нашел. Безразличные очнулись где-то через неделю и сразу же принялись утилизировать болванок. Мне с великим трудом удалось скрыться от них и покинуть город.

Остальное, в принципе, и так понятно. В одной деревеньке, до которой мне удалось добраться, я встретил стариков, которых капюширование обошло стороной. Там я и остался жить. Теперь они уже все мертвы - я последний обитатель поселения-призрака. Безразличные туда не ходят, а мародеров я в последний раз видел лет пять назад. Вода есть, кое-какие припасы, огород. Силы, правда, уже не те. Не знаю, на сколько лет меня хватит. Может, в одну из моих ежегодных вылазок сюда меня поймают. Не хочется об этом думать. И все же каждый год в один и тот же день некая сила тянет меня сюда - посмотреть на нее. Я тут наконец-то понял, почему возвращаюсь: она - это странный хлипкий мостик в мое прошлое, которое никак не желает отпустить меня.

Если честно, я все жду, когда же этот мостик наконец обрушится.

Смеркается. Тяжело писать. Да и пальцы подзамерзли. Зато будто выговорился, и самому как-то даже легче стало. Скоро в обратный путь, чтобы через год в очередной раз вернуться сюда.

04 октября 2035 года.