Один день в лучшем из миров

Первая группа сделала заявку на десять часов. Вторая – на двенадцать.

Ещё одна обещает нагрянуть между часом и половиной третьего, но меня это не волнует. На мне висят «полуденные» туристы.

До их прихода я собираюсь накачаться зелёным чаем. Эликсир, который возвращает цвет серому похмельному миру: чайная ложка соды и три столовых ложки яблочного уксуса на стакан мутного настоя. Плюс двести грамм сметаны. М-м-м! Выхлебать в три приёма и на время забыть вчерашний междусобойчик. Хотя лучше сказаться больной и взять отгул. И ведь с истиной не разминусь. Больна? Ещё как. Так пить – никакого здоровья не хватит.

Кипятильник – в розетку. На дне кружки тёплое мерцание. Заворожённая им, игнорирую разбухающий на первом этаже шум. Отстаньте все, меня нет! Вода вот-вот закипит.

По лестнице мечется искажённый акустикой рёв смотрителя:

– Оксаночка! Группа пришла!

Оксаночка – это про меня. Группа, стало быть, на мою шею.

– Иду! – привычно говорю, не двигаясь с места. Затем пересекаю кабинет и, открыв дверь, кричу: – Иду!!!

Кружка плюётся кипятком. Сыплю заварку, вешаю кипятильник на стену. Подкрашиваю губы. На будильнике двадцать минут десятого, а значит, свалившейся группы нет в Книге заявок. Можно не торопиться. Без меня экскурсия не начнётся. Только чаю хочется зверски… Выдержу ли без него хоть час?

Ещё и правая ладонь чешется. К встрече, да? Ну-ну, давайте встретимся. Кому невтерпёж?

Спускаюсь в вестибюль, и за одним сюрпризом следует второй. Закон парности, наверное. Или подлости? Я их путаю.

– Оксаночка, в экспозициях ещё уборка, – радует дежурный по музею. – А их организатор, – кивок на группу, – до сих пор не явился. Займи ребят чем-нибудь минут на двадцать…

Оглядываю «ребят». Восемь подростков старшего школьного возраста, четыре мамаши, выпирающие из легкомысленных пляжных костюмов и шесть… кхм… представителей мужского пола. По виду, каждый второй страдает изжогой, каждый третий – безденежьем, а каждый первый не осилил кандидатскую. Грызущий мороженое мужичонка с краю так и притягивает взгляд. Обгорел он конкурсно – огнетушитель в углу отдыхает.

Минуты три я занимаю группу, позволяя себя рассмотреть. Когда смотрины заканчиваются, натягиваю безотказную улыбку ангела на побегушках и прочищаю горло:

– Уважаемые гости нашего города! Сегодня вы посетите Феодосийский краеведческий музей – старейший провинциальный музей Российской империи… Однако, если экспонаты пережили четыре войны, революцию, перестройку и рыночную экономику, это не значит, что в залы можно с мороженым и семечками! – сварливо отвлекаюсь я. Нехватка чая плохо сказывается на моём отношении к окружающим.

Посетители, оказывается, не дураки. Семечки вперемешку с шелухой исчезают в бездонных карманах пляжных шорт. Один мальчишка снимает что-то с косичек сестры и, оглядевшись, кидает в сумку мамаши. Не факт, что своей. Краснокожий торопливо глотает мороженое. Как у него зубы не ломит!

Жду, пока всё уляжется.

– Поскольку вы, уважаемые, пришли задолго до открытия музея, – снова улыбаюсь, намекая на поговорку: «Нежданный гость – хуже татарина», – то экскурсия начнётся с нашего лапидарного дворика. Вы увидите поистине уникальные экспонаты…

Гоню стадо к выходу. Медленно оседает пыль. Ладонь, зараза, снова чешется. Для разнообразия – левая. К деньгам, что ли? Так зарплата через неделю.

Ох-х-х, всю зарплату, не считая, отдам за термос чая. И банку сметаны. Густой, чтобы ложка стояла.

На улице встряхиваюсь, вхожу в роль, взмахиваю рукой жестом иллюзиониста. Делаю шаг в верхнюю часть двора. Туда, где сахарно блестят мусульманские надгробия, и плывёт в солнечных лучах арабская вязь.

«Эта могила покойного Агаш-бека, сына Кулумыша, да смилостивится над ним Аллах!» Четырнадцатый век. Правее – шестнадцатый. Да смилостивится Аллах над всеми нами! Пусть только какой-нибудь эрудит скажет, что это поздновато. Что Крым был населён и раньше. Задолго до так называемого Рождества Христова. Пусть вспомнит киммерийцев! Киммерийцы в лапидарии? Чаю мне, чаю…

Уж лучше греки. Нет, до греческих львов мне не добраться. Двор под палящим солнцем не пересечь. А и доберусь – не в моём состоянии терпеть ухмылки мраморных морд.

Голова гудит. Мир плывёт. И тень корчится под ногами…

Лучше плавно перейти с шестнадцатого века нашей эры к шестому – до. Кто не водил экскурсии при любом самочувствии и любой погоде, не представляет, как он крут и опасен, этот плавный переход.

Но рискнуть можно. Отвлекусь от головной боли.

– Вот, взгляните – стилизованная роза на мраморной ванне. Символ солнца. Символ, известный со времён Древней Греции…

Разогнаться не успеваю. Обливаясь пóтом, трусит долгожданный организатор. В руках – веер билетов.

– Дико извиняюсь, дико… – это мне. – Сейчас мы идём в картинную галерею. Экскурсия через пять минут, – это группе. – Но к вам мы ещё вернёмся… – а это снова мне.

Приходите, буду ждать. В моей улыбке вежливости не больше, чем в собачьем оскале.

Картинная галерея через дорогу. Они уходят. Восемь тинэйджеров. Четыре матроны. Пять отцов семейств. Остался лишь обгоревший тип, который давился фруктовым льдом. Подозреваю, ему неохота покидать тень развесистой акации. Дорвался до солнышка. На его месте я бы перешла на сумеречный образ жизни.

Глажу мраморную розетку. Самое время вмазать чайку со сметанкой. А потом…

Потом новая группа. И второй раз может не подфартить. Придётся битый час таскаться по залам, ловить тупые взгляды и направлять их кончиком указки на витрины, чтобы размякшие мозги впитали хоть толику информации. Зачем каждый третий идёт в музей? Чем не тема для кандидатской…

Сгоревший турист осматривает мраморную ванну. Потом меня. Взгляд, как у дантиста. Так и хочется распахнуть рот и сказать: «А-а-а!». Я не я буду, сейчас он родит какой-нибудь вопросец!

Краснокожий касается розетки кончиками пальцев – подобно мне минуту назад.

– Здесь всегда, эта!.. жара? – Голос у него неприятный, лающий, с резким акцентом.

– Да, – киваю. – Особенно в разгар июля.

– Жуть!.. – признаётся он. – Но в других местах, эта!.. хуже! Куда хуже, да!

– Депрессивная философия. Есть места, где хуже, чем здесь. Есть люди, которым хуже, чем мне. На самом деле нет момента хуже, если он плох для тебя, и места нет хуже, и времени…

Никому не может быть хуже, чем мне сейчас. Только бы не опуститься до нытья – плацебо страждущих.

Турист осторожно кивает. То ли не всё понял, то ли неприятно тревожить обгоревшую шею. На его груди шевелится кулон. Чёрная капелька на – хорошо, если мельхиоровом! – черенке. Безделушка, которые в сезон тоннами везут из Крыма.

Я шагаю в сторону вымощенного плиткой солнечного ада.

– Мороженое, да? – несётся вслед.

Удивлённая, замираю. По утрам мне хочется чаю собственной рецептуры. А сейчас, вдобавок, охота до кости разодрать свербящие ладони.

Краснокожий роется в сигарообразной сумке и протягивает мне шоколадный пломбир. В такую жару мороженое должно не то что растаять – испариться. Но нет, целёхонько. Даже без конденсата на обёртке.

– У меня, эта!.. сумка-холодильник, вот! – Пояснение опережает мои мысли. – Тяжело, да! Но, эта!.. в такое пекло!..

Мне параллельно, носит турист холодильник или паркует за углом рефрижератор. Но то, что болтается у него на плече, маловато даже для барсетки. Хотя чего только в последнее время не понаизобретали…

Вот только акцент… неуловимо знакомый, но хорошенько подзабытый. Где же…

В чёрную дыру акцент! Я вспоминаю чай и тающую в тумбочке сметану. Качаю головой. Ветер дразнит обоняние идущим от туриста сладковатым душком. Пахнет мороженым… вернее, гниющим размороженным мясом. Или меня глючит, как музейный комп при сорока по Цельсию?

Пожав плечами, краснокожий ловко вскрывает обёртку.

– Вы, эта!.. Специалист, да?

– А что? Не похожа? – улыбаюсь в предвкушении.

При всей узкопрофильности работы, специализация моя довольно широка. Посетителей редко интересуют ответы на каверзные вопросы: «Какого размера эта половецкая кольчуга? Что сделали с прахом из той урны? Какова начальная скорость торпеды?». Они знают всё. День проходит не зря, если они уличают в незнании экскурсовода – тире – научного сотрудника.

И когда возбуждённый турист признаётся: «А знаете, местные показали холм, где стояла Боспорская когорта…» – меня распирает гордость за деяния рода людского. Если отдыхающий настоит, да ещё приплатит, ему покажут и колышки от палатки префекта Гая Каристания.

Но фантазия крымчан – величина постоянная. Им лень создавать мифы. Отойдя от шока, вызванного упоминанием Боспорской когорты, через год я уже фамильярно перечисляю деканов всех манипул, топтавших благословенную крымскую землю.

Ну-с-с, чем меня порадуют?

– Я прямо, эта!.. из Орджо, вот!.. – Краснокожий по-утиному глотает пломбир, ухитряясь выплёвывать короткие слова. Ясно, что так он ест всегда, но зрелище с непривычки тягостное. – Там вчера, эта!.. Шары в небе!.. – Он щёлкает пальцами, подбирая слова. – Эта!.. большие!.. Яркие!.. А на берегу, эта!.. минерал, вот!.. Под ногами!.. Какой, да?..

Он снимает с шеи кулон и протягивает мне. Беру скорее из любопытства, чем из желания дать ответ. Петрография – не мой конёк, хотя застывшую в камне историю могу изучать часами.

Вытянутая чёрная капелька, с фалангу большого пальца, холодит ладонь. Всматриваюсь. По спине бегут мурашки.

Кулон легче воздуха. Кожа чувствует трёхгранную пирамиду, но глаза видят плоскость, словно вырезанную из картона. Верчу кулон и так, и эдак, высматривая блеск граней. Тщетно. Компактная чёрная дыра, в которой теряется мельхиоровый черенок.

Всё становится на свои места. Тревожащий акцент, необычный холодильник… и запах разложения, который сейчас, когда краснокожий рядом, стал сильнее и глубже.

Шары, говорите, светящиеся? М-да, Ксюшкина, туго соображаешь, родная. А ещё фантастику пописываешь! И ночами от телескопа не отходишь. Да ты пришельцев с закрытыми глазами и завязанным носом вычислять должна…

– Ну, эта?.. – переступает с ноги на ногу мой… полагаю, его можно назвать визитёром.

– Хотите чаю? – спрашиваю вместо ответа.

– Чай, эта!.. Вода! – лает он, извлекая очередной пломбир. Опущенные ресницы скрывают блеск глаз. – Но с вами, вот!.. Приятно! И ответ, эта!.. Природа минерала! Вам интересно, да?..

Как и тебе, разлюбезный. Неизвестно, кому больше. Знал бы ты, сколько я грезила такой встречей!

– Давайте ко мне, – говорю, не сводя с него глаз. Не выпуская кулона из дрожащих от возбуждения пальцев. Эта вещица притягивает, подобно бездне космоса. – Там никто не помешает.

Вместе с кулоном иду к центральному входу. Поправив сумку, краснокожий семенит следом.

Известив дежурного, что у меня посетитель, и я погибла для общества, поднимаюсь на второй этаж. Открываю дверь с табличкой «ОРУЖИЕ СДАВАТЬ ЗДЕСЬ». Спутник на миг цепенеет – музейный юмор не всякий поймёт – затем проскальзывает внутрь. Осматривается, дыша мне в затылок. От приторного амбре разложения перехватывает дыхание.

Обстановочка в кабинете – не для слабонервных. Одолев лабиринт растущих из бумажного болота столов и этажерок, визитёр облегчённо падает на табурет. Полки и четыре стула заняты стопками газет, рулонами афиш и плакатов. На стенах два разнокалиберных пейзажа сомнительного качества и спорных достоинств. На столе слева роняет лепестки торчащий из горла амфоры сухостой. Справа нависает плакат с парящим над лесом НЛО. «I WANT TO BELIEVE» – кричит алая латиница.

Я сажусь за стол секретаря, кладу кулон на зачехлённую машинку. Над моей головой афиша с концерта Бори Моисеева. Пестрота танцевальной группы отвлекает от ржавой немецкой каски и россыпи гильз на подоконнике.

Краснокожий прижимает к груди сумку, и взгляд его проясняется. Ещё бы, хоть что-то привычное. Может, показать паука, живущего за шкафом в складках транспаранта?

Непроизвольно сглатывая, я, наконец, добавляю в чай соду и уксус. Вливаю сметану. Визитёр хочет что-то сказать, но сдерживается. Ситуацией вполне можно наслаждаться, если бы не жара. Помимо зноя, в открытое окно вливается дым от костра. Там, во дворе прилегающей забегаловки, варят плов. Разбитной повар гоняет ос крышкой мусорного бака, и краснокожий вздрагивает от каждого сочного шлепка.

Нас разделяет пятнышко тьмы на дешёвой цепочке. Потягивая чай, принюхиваюсь к раздражающему запаху и обдумываю стратегию. Почему в школе не учат, о чём говорить с инопланетянином?

– У вас эта!.. белая!.. На щеке!.. – лает гость, разворачивая новое мороженое. Кофейное.

В последний миг сдерживаюсь, чтобы не слизнуть сметану. При желании я дотягиваюсь языком до переносицы, но жизнь отучила от этого трюка. Он привлекает внимание, а дешёвая слава мне претит. Вытираюсь рукой.

– Спасибо, – говорю. – Вы так любезны.

Он улыбается. Я задаю вопрос, который по силам научному сотруднику музея:

– А специалистам вы находку показывали?

– Другим, да? – Он оживляется, роняет сумку на пол. – Один, эта… Один, да!.. Ювелир. Петля внутри, эта!.. Маленькая! Сюда, вот!

Подбирая слова, визитёр хватает себя за шею. Догадываюсь, что «петля внутри» относится к минералу, а не к ювелиру.

– Дорогой камень, эта!.. Куча денег, да!

Охотно принимаю байку. Если спросить, как минерал просверлили, краснокожему станет очень неловко. Поэтому я молчу и улыбаюсь. Не люблю смущать собеседников.

– Кучи бывают разные. Бывают такие… – показываю расстояние между большим и указательным пальцами. – А бывают и такие… – развожу руки в стороны. – Какую предложили вам?

– Эта, средняя! Годится, да?

– Вы, наверно, заметили оптический обман… Камень, вопреки осязанию, кажется плоским. У нас есть ведущий научный сотрудник, такие загадки природы – её специальность. Но, как водится, сегодня её нет, поэтому…

– Как водится, да?

Моя реплика ставит визитёра в тупик.

– О, не берите в голову! – Я сдерживаю улыбку. – Фигура речи. Если что-то до зарезу нужно, этого днём с огнём не сыскать. Вот если бы вас интересовали генуэзские монеты или униформа Вермахта, вы бы непременно увидели ту милейшую особу. Но ответа бы не получили, поскольку перечисленные области – на моих плечах. Но мне кажется… – Нарочито небрежно перекатываю кулон по чехлу машинки. – Это не минерал, а что-то искусственное. Пластмасса или полимер…

Собеседник подаётся вперёд. На обгоревшей коже выступают синюшные пятна.

Я довольна – наживка проглочена. Довольна, хотя чай не помогает. Зуд такой, будто под кожей копошатся мириады червей. Зубами бы их, зубами…

Жизнь бурлит. Второго научного – тире – экскурсовода зовут на группу. В экспозиции заходится ором ребёнок. За окном ругаются повара, и чадит подгоревший плов. А в кабинете время замирает. Только я, тип напротив и пятно неземной черноты между нами.

– Вы упоминали светящиеся шары? – Я имитирую игру бицепсами обоих полушарий. – Кое-кто принял их за корабли пришельцев. Вы думаете, эта находка… – Перевожу взгляд на кулон и многозначительно умолкаю.

Ну конечно, именно это он и думает, да! Разве необычность материала, эта, не бросается в глаза? Разве оптический обман не говорит сам за себя? Разве на Земле встречаются, эта, объекты, плоские с виду, но объёмные на ощупь? «Я хочу верить!» – кричит этот плакат. Разве я не верю? Разве плакат – лишь украшение, да?

Плакат, к слову, выбран из-за размеров. Он прекрасно закрывает облупившуюся штукатурку.

Мне снова хочется чаю. Зуд уже добрался до носа.

Так, левая рука – к деньгам, правая – к встрече. Нос… К чему чешется нос? К пьянке, что ли? Опять?!? Ведь что обидно – из всей нашей компании похмельем маюсь только я. Остальным хоть бы хны. Аборигены хреновы…

– Не понимаю… – Я деликатно почёсываю кончик носа наманикюренным ноготком. – Вы хотите узнать моё мнение об этом… этой находке, или прочесть лекцию о Первом Контакте?

Краснокожий вскакивает со стула. Амбре усиливается, точно в лицо суют цветы… гниющие вместе с червями. В нервах визитёр дёргается вправо, упирается в стол, шагает влево – путь преграждает этажерка. Он пятится и спотыкается о сумку.

– Контакт, вот! У вас интереса нет, да?..

В рабочее время меня интересует всё, что отвлекает от рутины. С девяти до пяти я готова верить в летающие супницы, бухрунов, непогрешимость начальства и светлое будущее любой отдельно взятой страны. После работы… Впрочем, это другая история.

Развожу руками.

– Это ошибка! Ошибка, вот! – лает краснокожий. – Страшная ошибка, да!

Я жалею, что затеяла разговор. Если бы во дворе не кучковался народ, можно было просто…

– Ваши газеты, да! Телевизор, эта!.. Интернет! Инопланетяне, эта!.. гвоздь сезона, вот! Шары каждый день! Люди-жертвы, да! А эта… телесериалы! Фантастика! Компьютерные игры! – Краснокожий так распаляется, что синие пятна бледнеют до желтизны. – Промывка мозгов, да! Вы не вы, вы эта!.. зомби! Пришествие скоро! А вы жертвы, вот!

И не посмотришь, что бедный словарный запас и неприятие глаголов. Удивительно доходчиво излагает, паразит. Верно, долго готовился.

Нахожу выход, убивающий двух зайцев. Тру нос ладонью.

– Любопытно... – киваю. – Но вы отстали от жизни. Котировка инопланетной темы невысока. На уровне сплетен к чаю, да. – Тьфу, уже слово-паразит прилипло! – Пришельцами никого не удивить. НЛО – уже немодно. На шары, которые долетали до Судака, народ глазел, лузгая семечки. Бесплатное развлечение. И только.

Визитёр понизил голос до хрипа:

– Вдруг ОНИ здесь? Уже, да?

– Ха! Да их тут же задушат в объятиях! Говорю же – развлечение. Отдых от забот.

– Нельзя так, вот! – успокаиваясь, краснокожий качает головой. Клык даю, он в восторге от разговора. – Никак нельзя, да! Этот мир хорош. Слишком хорош, да! И это… – Он указывает на кулон. – Знак, вот! Мир уже не ваш! Не ваш, да!

Это что? Сбор данных для департамента статистики? Разведка – вторгаться на планету или нет? Перестраховщики… Мы на его месте давно бы колонизацией занялись!

Я возражаю, не выходя за рамки вежливости:

– Этот мир не просто хорош. Он прекрасен. Но к рукам его никому не прибрать. По ряду причин.

– Много причин? Хоть одна, да! Вероятность велика…

– Вероятность-то велика! – усмехаюсь. – Но любая планета уникальна. Во всей Метагалактике не найти идентичных. Слишком много переменных. Состав воды, воздуха или их отсутствие. Климат, сила тяжести, скорость вращения… Да мало ли что! Пришельцы явятся в чужой, а потому опасный мир. Новые условия, несмотря на притягательность, могут убить. Стоит ли игра свеч?

Визитёр причмокнул.

– Игра, да! Полезные ископаемые! Белок, вот! Новые земли! Полигон! Земля под отходы! Любопытство, да! Вы же на Луне, Марсе, нет?

Мы? Мил-ленькая оговорка! У меня с удвоенной силой чешутся ладони и локти, свербит челюсть. Ч-чёрная дыра, сколько можно повторять – чай превыше всего!

– Да, мы изучаем Луну, Марс, Венеру. Дайте срок, выстроим базы на Юпитере. Но эти планеты лишены разумной жизни… Ну, хорошо. Допустим, некая галактическая раса прислала лазутчиков… – Заставляю себя смотреть в глаза визитёра, а не на его сумку. – Слежка из космоса, нагнетание паники, сбор информации – это одно. А непосредственные контакты – совсем другое! Вот вы, вы только представьте, как эти бедолаги сольются с толпой. Мимикрия – это раз. Да чтобы не бросались собаки, не шипели кошки и не плакали дети. Полное правдоподобие – структура кожи, волосяной покров, голос, походка, потовые железы… – Краснокожий вздрагивает. – Второе – пища. С пищей же просто беда! Третье – антропогенный фактор: отравленная вода, загрязнение атмосферы, нелады с озоном, радиация, мутация… А языки? А знание быта, истории, психологии? Как насчёт быть в курсе событий и понимать их? Этого мало? А социальный статус? Кем будет пришелец? Как впишется в мир, где без паспорта, прописки, страхового полиса он – никто? Кстати, как лазутчик сохранит инкогнито, если загремит в больницу?

Я перевожу дух. Чтение лекций – не мой конёк. Предпочитаю недвусмысленные аргументы.

– И последнее. Мы будем сражаться за свой мир. Зубами и когтями, как в каменном веке. Захватчикам здесь не место. Тот, кто придёт с миром, сможет остаться. Кто влюбится в этот мир, самый лучший из миров. Кто примет его законы и чем-то пожертвует, чтобы стать его частью.

– Смешно, да! – хихикает краснокожий. Кажется, его сознанию чужда логика. – Какая борьба? Для вас инопланетян нет, да! Мифы смешны! А потом поздно. Судный день за окном, вот! А вы глухие, эта!.. слепые! После хоть потоп, да?

– Не спорю. Бóльшая часть землян и пальцем не шевельнёт…

– Другая точка зрения, да? – снисходит до похвалы краснокожий. – Тут же, да? Специалист, вот!

– Не вижу противоречий! – Я улыбаюсь, чувствуя, что борьба с зудом проиграна. Природа берёт своё. – Земляне не встанут насмерть за свой мир. Они не знают альтернативы… В отличие от нас.

Хлестнув хвостом в обманном выпаде, прыгаю вперёд. Ток воздуха кружит обёртку мороженого. Но визитёра не так просто застать врасплох. Он швыряет в меня сумку и, на ходу превращаясь в гигантского паука, ныряет в лежащий на столе «кулон»…

Не успевает. Я оказываюсь ближе. И быстрее.

Мышцы мои затянулись жирком, рефлексы притупились… но не пропали. От взрыва адреналина и резкого превращения неделю будет ломить суставы, но разнообразие меню того стоит. Этот мир прелестен, да. Но с деликатесами жуткая напряжёнка.

В мельхиоровой оправе вспыхивает искра. Темнота втягивается сама в себя. Исчезает. Цепочка словно тяжелеет после выключения телепорта. Я прячу её в карман. Мало ли что…

Последний раз я встречала лазутчиков… ох, как давно! В мире, который стараюсь забыть, но который ещё отравляет мои сны. Уровень подготовки этих тварей растёт раз от раза. И это замечательно, ведь охота становится интересней. Но, как лазутчика ни готовь, мяско под хитином всё равно сладкое!

М-м-м… Тонкая шутка, не всякий землянин поймёт.

Облизываясь, беру кипятильник.

– Оксаночка! – надсаживаются Иерихонские трубы.

Неудачное имя. Не отражает моей сути. Ксения – гораздо ближе.

– Группа!!!

Ох, чтоб вас всех по утрам, и от макушки до пяток…

– Иду! – отвечаю, не двигаясь с места. Потом пересекаю кабинет и рявкаю, чуть приоткрыв дверь: – Иду!!!

Прежде, чем уйти, прячу сумку-холодильник под стол. Изучу на досуге. Поворачиваюсь к зеркалу. Гляжу, не смазалась ли помада. Задерживаю воздух в верхних лёгких, и медленно выдыхаю. Смотрю, как глаза вваливаются в глазницы, как укорачивается челюсть, и белые клыки превращаются в обыкновенные зубы. Зубы, которые аборигены считают обыкновенными. Руки тоже выглядят как руки. Ногти – как ногти… Ох, надо же, лак облупился!

Снова в зеркале я. Безотказный ангел на побегушках. Заглянувший на огонёк и оставшийся навсегда.

День в самом лучшем из миров продолжается.