Один день в приюте

Начинали очень рано, где-то в три часа утра. Заправляли одеяла, убирали в шкафура́. А потом — режим как в тюрьмах: строй, зарядка и еда, вновь уборка территорий и работа допоздна.

Толик, он друган мой по несчастью, оказался здесь вот так: дом сгорел до тла и пепла, документы и ключи всё осталось в доме этом и сгорело там, увы. А сейчас метёт он дворик и не жалуется ведь: есть еда и крыша тоже, а чего ж тогда реветь?

А время близится к обеду. Тем же строем, что с утра, мы идём обедать дружно, будто все мы тут родня. Пусть и кормят нас невкусно, но еда едою есть. Так что суй скорее в горло: лучше съесть, чем помереть!

А затем — рабочий труд, вовсе без зарплаты. Нас тут кормят и не бьют, а большего не надо!

Тетя Люда шьёт носки. Она была портнихой, но авария, увы, её совсем сгубила: она сейчас не ходит даже, только лишь сидит. И в последнюю неделю вообще не говорит.

На прошлой неделе был траур — умер Гоша Грибной. Ему было всего девятнадцать, ушёл совсем молодой. Он сирота от рождения, брошенный ненужный сын. Сначала жил в детдоме, но вырос, не став «большим». Он был как лучик, не знал ничего плохого, в его голове неумелой не было и слова дурного. Но умирая, он не знал, что завтра не проснётся, ведь, смерть пришла к нему нежданно, он не сумел ей ответить. Сердце его слабое остановилось ночью в четверг, около двух часов ночи, в чёртов, злополучный четверг.

В пятницу утром его забрали. Он лежал неживой целый день, при взгляде на него все рыдали, нам пришлось поменять его постель. За сутки она остыла, не было крови и слёз. Его сердце просто больше не билось, вряд ли он успел понять всё это всерьёз.

А к вечеру на его кровати лежал здоровый мужик. Он даже не знал своё имя, не помнил, откуда прибыл. Мы называем его Чебурашкой — тот тоже не знал, кто он есть. Но жизнь сводит нас в одно место, чтобы по-новой уесть.

Толик, глядя на него, говорил, что тому легче всех: «Мол, нечего терять, и всё!». Но ведь ему и держаться-то не за что — никто не подставит плечо. Память не держит на свете, и вера в лучший исход... Он не понимает, где он и зачем каждое утро встаёт..

А время — четыре часа. Мы с Толиком у базара сидим. Он увлечённо носки считает, а я зазываю людей один: «Люди добрые, сжальтесь, помогите приюту деньгой! Купите одну вы пару, хотя бы монеткой простой!»

Но мимо проходит равнодушный народ — им нет дела до наших бед и забот. Им всё равно, как живём мы теперь, лишь бы самим не сесть на мель.

Я ухватил за рукав мужчину. Он одет был богато: на нём синий костюм и чёрная шляпа. Я взмолил: «Мол, купите, нам несчастным вы помогите... Он погорелец» — пальцем назад. И ничуть не растаял мужчины взгляд. Он отдернул рукав, посмотрел как на мусор — казалось, чуть-чуть и он руку откусит. Сквозь зубы прошипел с гримасой: «Ну где же полиция, когда нам надо, зараза?»

А потом всё как всегда: ужин, простынь и вода. Тихий сон до трёх утра.

Лежали по койкам в шеренгу, в полуметре от чужого лица. Засыпали, храпели и выли, не давая сомкнуть глаза. Ворочусь на бок — а там Толик. Смотрит будто не в меня, взгляд пустой и холодный, что-то давит его сейчас.

Я киваю в знак вопроса. Он медленно сводит взгляд и шепчет совсем негромко:

— «Слушай, брат… А ведь мужик и прав бы был, наверное. Полиция согнала бы нас, не защитив и не встав на сторону нашу, а просто — в участок забрав».

О Боги… Толик, грешный, дьявольский сын. Снова ему не спится, снова нужно осмыслить жизнь!

Я киваю в знак согласия. Смысла с ним спорить нет, да и к чему нам с ним разногласия — мы в одной лодке с Толей семь лет.

Я встаю с кровати, пробираясь меж коек, чтобы первым увидеть рассвет. Где-то вдали, меж новых застроек, ждут меня стены, а люди в них — нет.

Я лишился крова по собственной воле: я бросил всех на рокот судьбы, я оставил семью и два дома, я ушёл, чтобы просто уйти. Все, кто тут спят до рассвета, оказались сброшены вниз без права выйти на волю, без лестницы, что ведёт ввысь. А я же кинулся в яму, сам себе оборвал канат.

Я среди них — самозванец, человек, не познавший беды. У меня были пути обратно, а у них сожжены все мосты. Словно глупая лошадь, не знавшая путь, я пришёл сюда добровольно, сам свернул со своей тропы и всё же угодил в болото. Теперь пути домой нет — жди, когда увязнешь по уши.

И эта история о тех, кто сброшен был с арены. Они такие же люди, как мы, просто не смогли перейти через социальные стены.