Один в пустошах, не считая собаки

На закате в городок въехал верхом очень красивый светло-рыжий парень. У парня падала из-под шляпы длинная коса, а на седле он вез маленького белого терьера. Драка была неизбежна. Когда солнце зашло, он уже дрался.

Первым в салуне очнулся самый языкастый из местных и радостно пропел, не успел ещё приезжий заговорить с хозяином: «Эй, Рапунцель, сбросишь мне вечером косоньку из окна?» На что тут же получил обещание удавить этой косой на месте любого невоспитанного неджентльмена.

И понеслось.

Цвет местного общества поначалу развлекался вовсю, и уже предвкушал попорченную красоту заезжего и выбитые больно ровные зубы, вот только пришлец оказался на диво ловок и увертлив, и ружье за спиной будто вовсе ему не мешало. В тесном зале мало кто из мешающих друг другу оскорбленных джентльменов мог дотянуться до него, все больше они натыкались друг на друга и налетали на стены, безуспешно пытаясь ухватить наглеца за ту самую косу. Или спотыкались о маленького белого терьера, радостно вонзавшего зубы в подвернувшуюся лодыжку.

Сделав четыре круга по залу, приезжий ухватил тяжёлую дубовую скамью и приложил ею с размаху половину здешнего общества разом. Тому, кто в этот миг схватил его, наконец, за волосы, достались разом удар в челюсть с разворота и острые собачьи зубы в филейную часть.

До стрельбы ещё не дошло, когда на беспорядок и шум явился целый помощник шерифа и выпалил в потолок. Да, здесь он бывал целых два дня в неделю. Мы не какое-нибудь захолустье, мы приличный город, говорили местные.

Немолодой Николас Свенсон укоризненно обвел взглядом собравшихся и сказал неодобрительно «Хм!», словно вошёл не в салун, а в детскую, где расшалились мальчишки. Вновьприбывшего он приметил сразу, и причина свары стала ему ясна, как день.

— Джентльмены, — сказал он укоризненно, — так-то вы встречаете гостей!

Белый терьер выскочил на середину залы, подбежал к Свенсону и завилял коротеньким хвостом.

— От таких гостей не соберёшь костей, — проворчал один из завсегдатаев, приложенных скамьей.

— А вы, мистер Коса-до-пояса, должны уже понимать, что ваши ди... кхм, индейские привычки не найдут одобрения в городах.

— Я не ищу одобрения, — сказал светло-рыжий от стойки. — Я ищу ночлег и ужин.

— Могу и цирюльника посоветовать.

— Самсону тоже будешь цирюльника советовать? — Хмыкнул юнец, даже не обидевшись на намек.

— Какому такому Самсону? — Поинтересовался Черный Джек Харпер, один из тех, кто любовался вечерней дракой из угла зала.

— Который богатырь из Библии, — светло-рыжий откровенно ухмылялся.

— В богатыри метишь?

— Не жалуюсь, — и гость одной рукой поставил на место перевернутый стол.

Местное общество, потирая синяки, довольно дружно подумало, не им ли тут повезло, что помощник шерифа был неподалеку.

— Имейте в виду, мистер Самсон, что в приличных местах разрешаются драки только один на один и без оружия. И в таких случаях полагается представиться.

— Повторяю, я ищу ночлег и ужин, — гость пожал плечами. — Но если джентльмены будут настаивать, я могу и согласиться. Келегорм Фэйнор из Парадайз-Спрингс... господа.

В зале глубокомысленно замолчали.

— Небось, на мустанга охотиться приехал, — заключил Джек Харпер, усмехаясь. Он был весьма доволен тем, что после плотного ужина так удачно остался в стороне.

Потому что Парадайз-Спрингс хоть и неблизко, и дыра изрядная, а таких чокнутых Фэйноров там ещё не то четверо, не то пятеро, и стреляют все очень хорошо. А быть тем героем, кто жаждет при всех завалить известного человека, Черный Джек не стремился.

— Что ж, — значительно сказал Николас Свенсон, — надеюсь, джентльмены, вы будете благоразумны сегодня.

Завтра помощник шерифа уезжал, и ему очень не хотелось до отъезда обнаружить в городе новых покойников. Ну, разве что Черного Джека, но тот некстати проявил благоразумие.

Беленький терьер изготовился было прикрывать хозяину тыл, пока тот поднимается по лестнице к спальням, но хозяин сгреб его свободной рукой и унес наверх подмышкой. Только хвост мелькал.

*

Людей он по-прежнему не любил. Иногда — особенно. Порой делал исключение в случае хорошей драки, которая приводила его в благодушное настроение. Если он не проигрывал, конечно.

Потому, будь в этих местах хоть что-то, кроме пыльной, выжженной травы и колючек, он предпочел бы заночевать под открытым небом, как обычно и делал. Но первый осенний ливень сегодня превратил пыль в грязь, выжженную траву в мочало, равнина вокруг городка была плоской, как людские шутки, и потому Келегорм выбрал провести ночь под плохой, но крышей. Там, где лошадь встанет в стойло и не будет заметна с нескольких миль с любой стороны.

Сейчас, оказавшись в насмешке над комнатой, отгороженный от других ночующих лишь плохими досками и мешковиной, которые притворялись стенами, он об этом пожалел.

Лишь ужин оказался не так плох, как он ждал. Иногда все же встречались люди, умеющие готовить.

Мячик поскреб его по сапогу лапой. Он хотел добавки.

— Мерзкая ты собака, куда в тебя столько умещается? — спросил Келегорм.

Пёсик сделал стойку.

Справедливости ради, того обрезка мяса могло быть и вправду маловато. Опять же, вдруг это чудовище подрастет ещё хоть немного? Хорошо бы не в ширину.

— Держи, вымогатель, — сказал он, ставя миску на пол. В нарушение всех правил, которые когда-то объяснял всем своим псам, кроме одного. Да какое здесь и теперь до них дело, так далеко и столько лет спустя?

Впрочем, у Мячика всегда было свое мнение о правилах. Остатки бобовой каши с мясом стремительно в нем исчезали. Потом песик вспрыгнул на кровать — этот ящик из досок с набитым сеном матрасом здесь считали за кровать — и попытался облизать хозяину лицо. Целоваться с собакой и кашей разом тому не хотелось. Келегорм скомандовал «место» и, не раздеваясь, завалился на так называемую постель. С третьего повторения Мячик нехотя устроился у него в ногах.

Наверное, можно было найти в городе ночлег получше, вот только для этого нужно было ездить по домам, стучаться туда... Разговаривать с людьми. Просить их о чем-то.

Такое стоило оставлять на самый крайний случай.

Мячик повозился, проминая себе гнездо в лоскутном покрывале кровати, положил подбородок хозяину на сапог и довольно вздохнул.

К тому, кто прошлой осенью выбросил или потерял этого крошечного щенка, размером тогда чуть больше котенка, и с самоуверенностью ростом с мула по меньшей мере, у Келегорма был отдельный изрядный счёт за все свои страдания, жаль, неизвестно, кому предъявить.

Вокруг сопели и храпели ещё три человека, это снова невероятно раздражало, лишь шум ветра за открытым окном немного примирял его с жизнью. Хотелось все же отдохнуть перед охотой.

Может, зря он отказался взять близнецов?.. Нет, глупости. Чтобы он — и не справился с лошадью, пусть даже особо хитрой и зловредной, как передают слухи? Пусть развлекаются сами. Как раньше.

Он уже привычно для подобных мест заткнул уши ватой и попытался заснуть. Уйти в грезы тут было ещё тяжелее, чем просто и примитивно спать.

*

Наутро небо решило напрочь забыть о дожде и приветствовало охотника солнцем в глаза. Хозяйка, что хлопотала на закопчённой кухне, без лишних слов продала ему и завтрак — холодное мясо и кукурузную лепешку. Время, когда он из брезгливости отвергал здешнюю еду, уже прошло; Келегорм разделил с собакой и то, и другое, хотя на лепешку, по убеждению пса, недопустимо пожадничал.

В конюшне ему встретился тот самый человек, что вчера остался в стороне. Даже в углу, если быть точным. Черноволосый и загорелый, он вытряхивал солому из волос — должно быть, ночевал прямо здесь.

— Меня здесь знают как Черного Джека Харпера, мистер Фэйнор, — сказал он хрипловатым со сна голосом, — и я полагаю, что могу быть вам полезен. Если я прав, и вы приехали из-за мустанга.

— Из-за него.

Мячик сел посреди прохода и состроил недовольную морду, но все же не оскалился, и Келегорм немного смягчился. Вдобавок, подумал он, ссора с утра, перед охотой, ему вроде не нужна.

Затеять ссору здесь всегда было легче лёгкого. Даже не нужно говорить лишнего. Иногда достаточно бывает не говорить ничего.

—Не беру напарников, — сказал он, выводя лошадь. — Я охочусь один.

— Кто в последние дни поехал туда один, как-то подзадержались обратно, — Черный Джек не отступался. — А вот кто был с напарниками или хоть со слугой, те уже вернулись, правда, с пустыми руками. Поставьте мне выпивку, и я расскажу больше. Говорю же, я вам пригожусь. А если поймаем иноходца, я знаю, кто щедро заплатит обоим. И у меня есть хорошие лошади, чтобы загонять его.

— Помощник у меня есть, будь он неладен, — фыркнул Келегорм. — Благодарю за предупреждение. Повторяю, я охочусь один.

Он оседлал лошадь, осмотрел внимательно все четыре ее копыта. Вскочил в седло. Терьер, возбуждённо тявкнув, подпрыгнул, Келегорм ухватил его в прыжке за шкирку, как кошку, и усадил перед собой.

Потому что этот пёс не мог угнаться за лошадью, но останавливаться при этом отказывался, и молчать тоже. Хозяин не раз в этом убеждался, пытаясь оставлять пса дома. Удавалась одна попытка из трёх.

На вопрос, не издеваются ли над ним Валар, судьба или кто ещё, ответа пока не было.

Он уехал, и уже не слышал, как Черный Джек сплюнул и пробормотал:

— Туда тебе и дорога, Рапунцель чертова. А лошадка хорошая. Небось, пригодится мне ещё.

*

Ветер переменился. С юго-востока потянуло сухим жаром. Он ещё порой удивлялся, насколько сильно и резко способна меняться здесь погода, когда ветер беспрепятственно мчится по огромным равнинам, принося то снег с севера, то жару с юга. Грязь подсыхала на глазах, поникшая полумертвая трава распрямлялась, неприятно шурша.

В стороне от города равнина жила своей жизнью, взлетали порой птицы из кустов, и мысль о ночевке под открытым небом сделалась особенно приятна. Чтобы остро почувствовать эту радость заново, стоило провести одну ночь в тесной коробке.

Ещё бы Мячик сидел спокойно, жизнь стала бы совсем хороша.

Всадник за день пересёк два маленьких ручья, текущих под уклон на восток, набрал воды про запас, трижды вытащил из воды терьера, дважды вымыл. Два раза он видел людей, едущих в сторону города — двоих, затем троих. К вечеру Келегорм достиг своей цели — холмов, среди которых чаще всего видели необычайного мустанга-иноходца.

Безошибочно отыскав крошечный родник у подножия одного холма, он напоил лошадь и оставил пастись, не заботясь о том, чтобы привязать. Поделился с терьером вяленым мясом. Уже в темноте он поднялся на холм — осмотреться. Ночь не была для него помехой, он мог разглядеть равнину на много миль вокруг.

Позади, там, откуда он приехал, кто-то развел в степи маленький костер. Должно быть, ещё один искатель удачи.

Огромный звездный купол раскинулся над холмами, заливая их мягким серебристым светом. Келегорм сел у вершины, затем лег на склон, глядя в небо. Сейчас ему не нужен был сон, прошлой ночью он, скорее, заслонялся им от унылого людского обиталища.

...Мячик прискакал снизу, радостно потрепал за штанину, спрашивая таким способом, не желает ли хозяин поиграть. Не дождавшись благосклонности, взбежал повыше и щедро облизал ему ухо.

Никакие грёзы эльфов и память о Валиноре не выдерживают мокрого собачьего языка в ухе, поверьте.

Трижды повторенная команда, сказал себе Келегорм со вздохом, чувствуя, что хочет кого-нибудь прибить. Трижды. Тогда это чудовище в собачьем облике начинает слушаться...

Схваченный за шкирку терьер смотрел на него с безграничным обожанием. Так же, как год назад, во время поездки в соседний штат, в большом, неизвестном городе — когда в проклятый Валарами миг этот пес выкатился на улицу, прямо под ноги спешащим лошадям и под колеса драного дилижанса.

После Келегорм много раз спрашивал себя, зачем он это сделал.

А тогда он ни о чем не думал — просто спрыгнул с лошади, заслышав испуганный щенячий визг и едва не угодив под дилижанс сам. Забыв про то, что псы его давно обходят стороной. О том, что здесь неразборчива речь зверья и птиц, потому что крик о помощи не перепутать ни с чем. Очень постаравшись забыть об одном четвероногом предателе...

И выхватил тогда из-под колес маленький комок жёсткой белой шерсти с полуобвисшими ушами и короткими лапами.

Потом он ещё выбил пару зубов кучеру дилижанса, за удар кнутом. Одной рукой, другая была занята. Этого было мало, но Маглор его сдержал.

— Чудовище ты, — сказал обречённо Келегорм. Неизвестно, в который уже раз.

Мячик ответил громко, радостно и неразборчиво.

С третьего раза пес послушался и нехотя лег в ногах хозяина. Уткнулся в сапог мордой и тихо засопел. Лошадь внизу стряхнула уздечку с колючки, отошла на несколько шагов к траве погуще. Чуть перекошенное, но узнаваемое созвездие Бабочки карабкалось к вершине небесного купола. Гроздьями свисали крупные звёзды, сияющей полосой пересекала небо Звёздная дорога.

Мимо рукава Келегорма пробежал маленький скорпион, хотел свернуть в ту сторону, но почему-то передумал.

*

Среди холмов находился полноводный источник, прозванный Птичьим, который в удачное время разливался маленьким озером, привлекая к себе живность со всех окрестностей. Возле него, по слухам, и видели чаще всего этого мустанга в последние два года.

Но никто бы не интересовался здесь всего лишь одной из диких лошадей, не окажись это конь редкой красоты и удивительного таланта. По рассказам свидетелей, этот конь, как бы его ни гнали, бегал исключительно иноходью, не сбиваясь на галоп. И по тем же слухам, отличался немалой выносливостью. Иные считали его не мустангом даже, а сбежавшей и одичавшей породистой лошадью. Уже по дороге в эти места Келегорм услыхал от случайных встречных рассказ о парне, который с несколькими товарищами пытался измотать коня погоней, но лишь загнал трёх своих лошадей. А из тех, кто пытался ловить мустанга в одиночку, кое-кто и вовсе не вернулся — уж неизвестно, шею себе во время погони свернули, или ещё что.

Ради новых сведений Келегорм тогда полвечера терпел этих болтунов у своего костра.

Вот только ему не нужны были ни загонщики, ни лошади для погони.

Рассудив, что недавние ловцы наверняка отпугнули мустанга от Птичьего источника, Келегорм решил сделать круг по этим холмистым землям. Так он сможет и изучить местность, и поискать следы одинокой лошади. Весь следующий день он неспешно ехал среди склонов и колючек, приглядываясь к жёсткой, пыльной земле и временами забираясь повыше, чтобы осмотреться.

На закате, вскоре после того, как подстрелил куропатку себе на ужин, он учуял запах мертвечины. Погибший нашелся у красного обломка скалы, и от головы его мало что осталось. А от лица так вовсе ничего. Темные потёки на камне намекали на его судьбу. Казалось, покойник врезался в скалу на полном скаку.

Рядом нашлись следы некованой лошади. Или мустанга. Если у вороных лошадей скверный нрав, как считают здесь, то у этого мустанга он должен быть особенно мерзким. С другой стороны, погони и ловля нрав не улучшают никогда, хмыкнул Келегорм.

Все же пришлось отъехать подальше, чтобы не ужинать с неприятным соседом. Уже в ночных сумерках Келегорм отыскал закрытую от ветра лощину и развел костер. Ощипал и выпотрошил куропатку, разделил ее с псом: Мячику сырое, хозяину — запечённое в глине на углях.

На рассвете его вывели из сонных грез топот и фырканье. Чья-то брошенная или потерянная лошадь прибрела на запах лагеря, и топталась теперь поблизости, пугаясь разом и ночных звуков, и незнакомой собаки. С бедного животного даже седла не сняли. Келегорму не была нужна обычная кобыла, он расседлал ее и снял уздечку. Ведь отвести ее в город и продать — только продлить мучительную жизнь беспородного животного, которого никто не станет беречь. Судьба лошади простых людей тут незавидна.

— Кыш, — сказал ей Келегорм. Кобыла и не думала уходить, продолжая топтаться и фыркать поблизости. Потом подошла ближе, потянулась к Келегорму мордой. Его она не боялась.

Неподалеку снова раздались топот и ржание — приблудная лошадка встряхнула головой, прислушиваясь. Следом за потерянной кобылой сюда явился дикий конь.

Большая удача.

...Конь и вправду был необычайно хорош. Не самый рослый, но хорошо сложенный, с чистой, отливающей золотом шерстью, что показывало отличное здоровье, он даже не опасался одинокого путника.

А стоило бы, подумал Келегорм. Удивительная беспечность для зверя, которого последние недели безуспешно пытались поймать и загнать. И он один... Впрочем, объяснение одиночеству здорового жеребца могло быть простое: если того пытались загнать, его кобылы не выдержали гонки и рассеялись по степи.

Он оставил своего коня в лощине, ружье в чехле у седла, велел Мячику сидеть смирно — удивительно, но пёс охотно послушался, откровенно опасаясь дикаря. Кобыле достался сухарь.

Протянув руку и медленно двинувшись навстречу вороному мустангу, Келегорм тихо запел.

Злой зверь, думал он, приближаясь к нему шаг за шагом. Храбрый и злой...

Я не обижу тебя, пел он тихо. Я возьму тебя под защиту. Поверь мне.

Конь фыркал, всхрапывал, порой отступал немного, но не делал попыток убежать. Он был зол и насторожен — но и любопытен. Что ты такое, косился он темным глазом. Что ты за глупец?

Ещё несколько шагов. Обозленность зверя будила в Келегорме неясный азарт — будет прекрасно именно ему победить это недоверие, эту злобу. Привести дикое чудо домой, удивить всех...

Я тебя не обижу, говорил он на родном языке и даже вовсе без слов. Я свой. Подпусти к себе. Позволь защитить тебя. Позволь разделить с тобой радость бега. Позволь дать тебе безопасный дом.

Глаза вороного нехорошо блестели, словно он успел пристраститься к ядовитым травам. Плохой признак, подумал Келегорм мельком, но его уже захватил азарт и чувство близкой победы. Последние шаги, мустанг не бежит, с любопытством тянется мордой...

И пальцы касаются переливающейся шерсти. И ладонь скользит по шее, плечу вороного, тот не отстраняется.

Не успев подумать, что показалось странным при этом прикосновении, Келегорм взлетел на спину дикому жеребцу. Похлопал по шее, успокаивая.

Конь прянул в сторону и бросился бежать.

Позади залился пронзительным лаем Мячик.

Это было удивительно — не тряская рысь и не галоп. Конь мчался, плавно покачиваясь, все быстрее и быстрее, словно хвастаясь.

«Поворачиваем», — Келегорм похлопал его по шее.

Никакого отклика, конь лишь ещё ускорил бег.

«Стой!»

Ещё быстрее.

Коня несло в узкий проход между двух стоячих камней...

Распластавшись по спине вороного, Келегорм успел избежать удара головой о камень на всем скаку. Иноходец мчался, как на скачках, не слушаясь ни слов, ни мыслей.

Безмолвные приказы Келегорма уходили, словно в пустоту, словно чужая воля даже не противостояла ему. Да была ли она вовсе?

Не дожидаясь нового броска мимо скал, всадник углядел клочья травы погуще и попытался соскользнуть с обезумевшего животного... И не смог шевельнуться и оторвать рук и ног от боков коня.

Зато получил отклик. Там, глубоко под атласной вороной шкурой, под первой звериной злостью он ощутил, наконец, того, с кем схватился.

Вокруг степь потемнела, несмотря на ясное утро. Туман стремительно заволакивал холмы, и мустанг мчался безошибочно в самую его гущу. От ещё одного валуна, возникшего из мути прямо перед ним, Келегорм едва уклонился. От скользящего удара по камню нога вспыхнула болью и словно онемела.

Двигаясь медленно, как в воде, он выхватил кольт, взвел большим пальцем курок и направил в загривок твари в облике мустанга. Вместо выстрела раздался сухой щелчок. Еще одна попытка – и снова стук стали о сталь. Тварь метнулась в сторону, и револьвер лишь чудом не вылетел из руки.

Бесполезно, пришла мысль, и словно эхом зазвучала вокруг.

Тварь словно стала выше ростом, сквозь ее шкуру проступили костяные шипы. Пробили ее. Облик лошади усыхал, а тварь, что пряталась внутри, росла и набирала силу...

Он сунул бесполезный кольт обратно в кобуру и выхватил нож. Успел вонзить в щель между проступившими костяными пластинами в новой шкуре зверя.

Затем тварь, словно на родео, ударила задом. Келегорм сжал ее ногами, как клещами, стиснул рукоять ножа. Мелькнул косящий на него глаз. Не звериный, человечий карий на окостеневшей морде.

То, что началось потом, слишком походило на долгую битву, в которой единственным оружием Келегорма остался он сам, да ещё нож работы брата, вонзившийся глубоко в плечо существа. Тварь брыкалась и бросалась из стороны в сторону, Келегорм мог только держаться за нее изо всех сил, да стараться не дать с размаху расшибить себя о камни, вдруг возникающие то там, то здесь из тумана. Припадая к костяной спине, склоняясь вправо и влево, почти свисая временами с нее, он раз за разом избегал столкновения, не думая о том, сколько ещё этому повторяться. Ни о чем лишнем не думая. Как в бою.

Десятки скачков и бросков перетекли за сотню, потом он потерял им счёт вовсе. Могло пройти не больше часа, могли сутки и больше... В какой-то миг костяная тварь перестала брыкаться и вновь рванулась бежать, и теперь казалось, не она одна, но и земля вокруг обезумела. Она мчалась вперёд, и в разрывах тумана мелькали то обледеневшие деревья, то яркий лунный серп на беззвездном темном небе, то бессолнечная тоскливая хмарь, а потом снова все заволакивал бесконечный туман. Ноги его не раз задевали те скалы, о которые зверю не удавалось расшибить Келегормову голову, сапоги и кожаные штаны спасали его от того, чтобы оставить на камнях клочья мяса, но боль вспыхивала такая, что словно все звёзды разом загорались в глазах. Потом бег снова сменился прыжками и бросками, не такими яростными и внезапными, как прежние, но и сам Келегорм уже цеплялся из последних сил.

Ещё один раз удержаться. И ещё...