Один весенний день в 1957 году

Электричка плавно тронулась. Сонно качнулись пассажиры в середине вагона. За окнами мелькали знакомые места: Клязьма, Тарасовка. На крышах домиков, на станционных постройках повисли длинные блестящие сосульки. Когда поезд замирал у платформ, можно было услышать перезвон капели.

Нина Львовна закрыла книгу. Не читалось. Весна всегда тревожит человека. В любом возрасте! Вспоминается юность и друзья, тоже вечно юные в твоей памяти. Возникает чувство ожидания. Хочется чего-то волнующего, нового...

Электричка резко затормозила. Люди в проходе колыхнулись нестройной волной. На коленях у Нины Львовны оказался толстый кусок колбасы. Нина Львовна подняла глаза. Напротив сидела девушка и ела бутерброд. Девушка ойкнула, покраснела и пролепетала извинения. Нина Львовна вернула колбасу и ободряюще улыбнулась:

- Не беспокойтесь! Всё в порядке. Вы же не виноваты.

Она опять задумалась. Но весеннее настроение рассеялось в этом мелком дорожном происшествии. Теперь мысли Нины Львовны сосредоточились на служебных делах. Большие черные глаза стали строгими. Когда же это кончится? Когда людям надоест злословить друг о друге? Геологи! Культурные люди! Прямо стыд! Щёки её чуть порозовели. Всплыл телефонный разговор. Неожиданный, отвратительный, нервный. Жена её сослуживца и друга, Петра Николаевича, упрекала Нину Львовну, ненавидела её за то, что она уводит у неё мужа. Она всё знает! Нашлись люди! Написали! Открыли глаза! А она-то, дура, верила Нине Львовне, считала своим другом! Больше Нина Львовна не слушала. Она ничего не сказала. Просто положила трубку. Накатила усталость и безразличие. Казалось, они с Катей были приятельницами. БЫЛИ. . .

Нина Львовна зябко поёжилась. Дура она! Взбалмошная дура! У неё всегда так! Не разберётся, а сразу с плеча рубит. И как она посмела так унизить её, своего мужа, да и себя, наконец? До чего гадко на душе…

Нина Львовна всегда так уютно чувствовала себя в этой семье. Жизнь свела её с Петром и его женой Катей сразу после войны. Вместе учились. Молодые люди только что поженились, и души друг в друге не чаяли. Нина Львовна любовалась ими, и втайне завидовала. Потом появился Андрюшка. Она любила играть с ним. Когда он был совсем маленьким, строила ему крепости из кубиков, рассказывала о войне и о собаках. Андрюшка боготворил Нину Львовну. Она умела ладить с собаками, даже с незнакомыми! Она воевала! У неё столько наград! Орден Красной Звезды! А медалей… Она даже ранена была! Счастливая!

- Покажи рану, покажи! – требовал он.

Нина Львовна улыбалась, закатывала рукав и показывала большой сизо-белый шрам на плече. Андрюшка бывал в восторге. Чуть прикасался пальцами к шраму и…завидовал. Да и сейчас завидует. Он родился уже в мирное время. И война представлялась ему в виде парадов, доблестных криков «Ура!», орденов и медалей. Хотя теперь он знал, что эта самая война отняла у Нины Львовны мужа сразу после свадьбы. Сделала её одиноким инвалидом. Мальчишка жалел, что родился так поздно и не застал войны.

- Глупый! Хорошо, что не застал! - думала Нина Львовна, хотя в душе понимала Андрюшку. Ведь и она когда-то грезила подвигами Гражданской войны и тоже жалела, что родилась так поздно. Теперь она понимала, какое это счастье, когда нет войны, и люди могут жить спокойно.

Волею судеб Петр Николаевич и Нина Львовна оказались сотрудниками одного и того же Института. И оба были искренне рады, что теперь будут видеться чаще. В скором времени Пётр Николаевич стал заместителем директора Института по научной части, а Нину Львовну выбрали Председателем Местного комитета. Друзья даже сидели в одном кабинете. И всё было замечательно, пока чья-то рука сразу грубо разрушила всё! Почему Катя поверила - Нина Львовна не знала. Пётр Николаевич два дня не появлялся на работе. На душе скребли кошки.

Пётр Николаевич, Катя и Андрюшка по воскресеньям частенько наведывались к ней, в Пушкино, провести денёк на природе. Нина Львовна всегда радовалась их приезду. В своём уютном и чистеньком доме она угощала гостей изысканными разносолами, на что с детства была большая мастерица, водила в лес гулять и по грибы. Учила Андрюшку приёмам самбо. Самбо. Она знала все приёмы самбо. Но какой применить сейчас? Как поступить? Она не могла решить и растерялась. Защищаться? Но от кого и перед кем?

Электричка замерла у московского перрона. Народ повалил на платформу. Начало девятого. Люди спешили на работу. В набитом вагоне метро Нина Львовна встала в уголке. Здесь меньше толкали. Рядом оказалась молодая пара.

- У тебя деньги есть? Покажи! – быстро говорила женщина. – Ну, хорошо. Смотри, пообедать не забудь. Ну, пока! – Она ясно улыбнулась мужу, и толпа вынесла её на перрон.

Заботится, - подумала Нина Львовна, и поймала себя на том, что завидует этой женщине. Ей же теперь не о ком было заботиться. Гримаса судьбы! Она одна выжила. До войны семья была большой, и она, теперь уже по привычке, всегда готовила полный обед. Пусть только для себя! Тщательно накрывала на стол - с салфеточками и столовыми приборами. Надо продолжать жить достойно!

В следующий момент встречный поток пассажиров вновь заполнил вагон. Последней влезла старушка. Она пыталась протиснуться в середину, но гурьба молодых людей не обращала на неё внимания. Поезд подходил к следующей станции. В глазах старушки застыл испуг.

- А ну-ка, молодые люди, посторонитесь. Пропустите пожилого человека! – громко и властно сказала Нина Львовна.

Молодые люди умолкли. Посмотрели на старушку и посторонились.

- Спасибо, милая! – пролепетала старушка.

Нина Львовна не ответила.

- Молодой человек, вы здоровы? – громко спросила она сидящего паренька.

Паренёк упорно прятал нос в поднятый воротник и прикрывал глаза. От неожиданного вопроса он недоуменно вскинул голову.

- Ну, здоров! А вам-то что? – грубовато пробасил он.

- Тогда, будьте любезны, уступите место пожилому человеку!

Парень смутился и встал. Старушка села с виноватым видом.

- Всё в порядке! – ободрила её Нина Львовна, и начала пробираться к двери.

Даже при мимолётных встречах с Ниной Львовной люди невольно чувствовали, будто они перед ней в чём-то виноваты. Одних это подавляло, у других вызывало протест. Видимо поэтому в спину ей прозвучал сипловатый женский голос:

- Зря парня обидела. Он, видно, с ночной смены. Поделикатнее надо бы!

- Вот этой деликатностью мы сами распускаем молодежь, а потом трубим:

- Караул! И в кого растут - невежи?! – пронеслось в голове Нины Львовны.

Она уже вышла из вагона и в колонне пассажиров двигалась к эскалатору.

На службу Нина Львовна приходила всегда минут за двадцать до начала рабочего дня. Иначе не получалось с электричкой. В коридоре было чисто и тихо. Она вошла в кабинет. Сняла пальто. Повесила на плечики за шкаф. Села к столу и достала папку с начатой статьёй. Любимая работа всегда захватывала её целиком. Но в этот раз не получалось. Она снова перечитала текст. Слова, как горошины от стены… Нина Львовна почувствовала, что ничего не поняла из прочитанного. Вся эта стратиграфическая полемика, которой она отдала столько души и страстности своей натуры, вдруг стала ей далека и безразлична. Она отложила рукопись и посмотрела на стол Петра Николаевича. Стол выглядел печальным и заброшенным, будто его хозяин давно ушёл в отпуск. На стекле уже появился тонкий слой пыли.

В дверь постучали.

- Да! – отозвалась Нина Львовна.

- Здравствуйте! – веснушчатый нос появился в дверях. - Вы одна -а? – протянул кокетливый голосок.

- Одна. Входите, Шура. Садитесь.

Молодая женщина, зеленоглазая, с высокой причёской - лаборантка из кабинета напротив, вошла и села. На лице загадочная улыбка. Она и не пыталась её скрыть.

- Мой шеф только что сказал мне по секрету, что Пётр Николаевич заболел. Что-то с сердцем. – Она помолчала. Опять с интересом посмотрела на Нину Львовну. – Так вот я Вас предупредить хотела, чтобы Вы не беспокоились. – Она встала, направилась к двери, потом обернулась и проронила: - Кстати, позавчера от него жена ушла.

- Как?! – вырвалось у Нины Львовны.

- Ну, уж ЭТО Вам лучше знать! – выразительно произнесла Шурочка и скрылась за дверью.

Нине Львовне стало горько. Горечь разрасталась. Хотелось жалеть себя. Ненавидеть Катю, змею-Шурочку и всех, всех… Нина Львовна встала. Сжала руками щёки. Походила по комнате. Потом взглянула на часы. Пора было идти в кабинет директора на совещание. Она посмотрела на себя в зеркало. Пригладила седеющие короткие вихры. Мысленно обозвала себя пугалом и вышла из кабинета.

Нельзя сказать, чтобы Нину Львовну любили в институте. Скорее её уважали и почтительно побаивались за прямоту и честность. За то, что могла она при случае отстаивать чужие интересы, как свои собственные. Поэтому, наверное, вот уже в течение нескольких лет выбирали её Председателем Месткома. Молодежь тянулась к ней. Привлекала мужская твёрдость характера, категоричность суждений и ореол военного прошлого.

Яркое солнце ослепило Нину Львовну. После спокойного сумрака и холодка коридора директорский кабинет показался ей чем-то вроде театральной сцены во время спектакля.

- Здравствуйте! Прошу Вас, мадам! Присаживайтесь! – прозвучал хорошо знакомый бархатный голос. Фигура директора появилась на фоне окна и заслонила солнце.

- Простите, Юрий Александрович! У Вас так ярко. Здравствуйте!

- Прекрасное утро! Слышите, как орут воробьи? На природу тянет. Верно? Однако, одиннадцатый час, а я что-то никого, кроме Вас, не вижу. Совсем перестали своего старика-директора уважать!

Нина Львовна хотела что-то сказать, но стук в дверь остановил её. Вошли трое: учёный секретарь - Елена Генриховна, парторг - Дмитрий Степанович и заместитель директора по хозяйственной части – Павел Сергеевич, о котором все говорили: - Дуб, конечно! Но, вообще-то мужик деловой.

- Слава Богу! Все в сборе, - заулыбался директор. – Я вас долго не задержу. Провернём парочку вопросов, и дело с концом. Жаль, Петра Николаевича нет! Без зама, как без рук. Ну, да ладно. Начнём, пожалуй!

Юрий Александрович только что вернулся из Оксфорда, где читал полугодичный курс лекций студентам. Через 10 дней улетал в Дели консультировать индийских учёных в полевых условиях. Эти, выдавшиеся свободными дни, он решил целиком посветить делам вверенного ему института. И сейчас искренне радовался встрече со своими сотрудниками.

Институту в нынешних стенах было тесно. И институт переезжал. Основные вопросы по устройству на новом месте были решены давно. Новое здание росло, поднималось выше обступивших его сосен. Но с ростом здания росло и недовольство сотрудников. Час переезда приближался, а переезжать не хотелось. Ещё бы! С насиженного места в центре Москвы, да вдруг за двадцать километров по какому-то шоссе! И сообщение неудобное, и всё прочее. Институт бурлил. Ползли слухи, что «киты» подыскивают себе места в других институтах.

- Быт – сложная вещь, - неясно улыбались они на вопросы младших научных сотрудников. – Но, конечно, нельзя же допустить развала Института. Вы понимаете? - Младшие научные сотрудники кивали и расходились с туманом в головах по кабинетам обсудить мнение «китов» и выработать своё собственное отношение к ситуации. В Институте создалась нездоровая атмосфера.

- Так вот, товарищи. Вы прекрасно знаете, по какому вопросу я вас вызвал. Давайте времени не терять. Высказывайтесь!

- Видите ли, Юрий Александрович, проект Институтского здания, безусловно, всем нравится. Все, конечно, довольны, - заговорил парторг.

- Это я и так знаю. Ближе к делу, пожалуйста.

-Быт, понимаете, быт заедает, - перешёл к делу Дмитрий Степанович. – Не хочется людям с насиженного места сниматься. Семьи у всех. А одна дорога туда и обратно часа три, а то и больше. И это, если учесть, что наши автобусы будут курсировать бесперебойно.

- Чего ж ездить? – перебил его заместитель директора по хозяйственной части.

– Ясно ж сказано, и Юрий вот Александрович видел вчера. Мы с ним на объекте были. Строятся дома для сотрудников со всеми удобствами. Квартирки будут – что надо! И в Москве-то не у каждого такие имеются. Чего фордыбачут, извините, конечно, за выражение, не понимаю! Магазин строится, и лес вокруг. Живи – не хочу!

-Ну, а что скажет Председатель Месткома? – повернулся Юрий Александрович к Нине Львовне.

Нина Львовна спокойно вынула из кармана жакета аккуратно исписанный лист бумаги.

- У меня несколько вопросов, - чётко и громко начала она. – Во первых, почти у всех сотрудников дети. Как с яслями, садом, школой?

- Прошу Вас, Павел Сергеевич, - обратился директор к своему заму по хозяйственной части.

- Ну ж, сто раз говорено - будут, будут. Запланированы ясли с садом!

- Будут – это сокол в небе, - отрезала Нина Львовна. – Люди беспокоятся о ближайшем будущем. А что когда-то что-то будет – никто и не сомневается.

Директор улыбнулся.

- Правильная постановка вопроса! Но у нас урезали смету и, к сожалению, мы сейчас сразу не можем.

- Не можете, так и от людей не требуйте. Их ваша смета интересует меньше, чем судьба собственных детей. Это, кажется, можно понять!?

- Вы, извините, так нападаете, можно подумать - сами заинтересованы, - довольно бестактно вставил Павел Сергеевич.

Но директор поспешил перебить его.

- А Вы - то сами как настроены? Что лично Вы думаете о переезде?

- Я – безусловно, за, - твёрдо сказала Нина Львовна. – Я всю жизнь жила за городом. А там сосны. Воздух!

- Воздух! – взорвалась Елена Генриховна. – Хорошо Вам о воздухе рассуждать! У Вас мужа нет! А мне что делать? Муж в Сельско - Хозяйственной Академии, а я тут. Что же мне семью разрушать? Да!?

Дверь скрипнула. В кабинет просунулась голова секретаря.

- Простите, но Нину Львовну срочно просят в канцелярию к телефону.

Спасительный телефон! Как иногда ты выручаешь людей из самых нелепых, горьких и опасных положений! Как хорошо, что ничего не нужно объяснять, а просто сказать сухо «простите» и выйти.

- Как это Вы некрасиво, Елена Генриховна! – сказал печально директор и покачал головой, когда дверь за Ниной Львовной закрылась.

- Это я, Андрей! – звенела трубка. – Я Вас везде искал. Я всё знаю! Мама дура! Я еду к Вам. Я не хочу больше с ней оставаться!

- Не смей так говорить о матери! – перебила его Нина Львовна.

– Ты уже можешь всё понять и во всём разобраться. Но говорить так – не смей! Лучше позаботься об отце. У него что-то с сердцем.

- Я! Они мне оба противны! Ругались, как на рынке. Я не могу. Я приеду к Вам!

- Нет! – отрезала Нина Львовна. – Я не хочу, чтобы ты ко мне приезжал. Подумай о родителях. До свидания, Андрей! Позже поговорим.

Ей показалось, что трубка всхлипнула, но она твёрдо положила её. Жалко парня. Но нельзя же позволить ему раскиснуть. Искать для себя тёпленькое убежище, раз дома показалось грязно. А может - нет!? Может я оттолкнула его, а он растерялся, искал совета!? Нет! Пусть учится быть мужественным. Нельзя потакать слабостям.

Нина Львовна шла по коридору.

- А историю-то с Ниной Львовной и Петром Николаевичем слышали!? Скандал на весь Институт! – донёсся до неё голос Шурочки из туалетной комнаты.

- Да что ты? А в чём дело? – послышалось сразу несколько голосов.

Нина Львовна сжала губы и быстро прошла мимо. Мерзость! Хоть из Института уходи.

К вечеру, когда солнце заглянуло в её кабинет и серые тени причудливыми великанами ползали по стене, звонкий голос всё той же Шурочки крикнул за дверью:

- Пора зарплату получать!

- Что ж, надо получить! – Нина Львовна оторвалась от работы.

- Ну, теперь, кажется, и дурак сможет понять, что так строить схему – абсурд! И как этого Девяткина в Академии держат?! Полная же безграмотность! Или у них там, в Алма-Ате работать некому?

Нина Львовна подпёрла рукой щёку и сидела в задумчивости, когда в сумерках пустого кабинета, раздался звонок телефона.

Нина Львовна, подняла трубку.

- Нина Львовна!? – Женский, почти детский незнакомый голос. Сразу отлегло от сердца.

- Нельзя ли мне сейчас к Вам зайти? Хотелось бы посоветоваться. – Голос замялся и смолк.

- Ну, в чём же дело? Приходите. Я не занята.

Через пять минут, чуть смущаясь, вошла Рита – молодая сотрудница из соседней лаборатории. В Институт Рита пришла недавно, но о ней говорили, что она – девушка с головой и хорошо ладит с людьми. Рита была тоненькой и маленькой. Робкий взгляд и застенчивая улыбка. Нина Львовна её почти не знала, но считала размазнёй, потому что терпеть не могла робких взглядов и застенчивых улыбок. Размазни всегда пасуют перед трудностями. Смелые решения им не под силу. Этому научила её война. И эту уверенность она несла сквозь жизнь.

- Садитесь. Рассказывайте.

Нина Львовна предложила Рите стул.

- Не знаю, с чего начать, - заулыбалась Рита. – У меня мысль одна появилась. Но нужно проверить. На месте проверить. А это, знаете, в Якутию ехать нужно. Целую экспедицию устраивать. Я с нашим завом говорила, а он вдруг и предложил мне самой отряд возглавить. Идея моя ему понравилась. А я растерялась! Ну, какой я начальник? Я, пожалуй, не справлюсь. Думала, думала. И проверить надо, и боюсь я начальником. Вот решила к Вам зайти посоветоваться. У Вас такой опыт! Вы воевали…- Рита покраснела и замолчала.

Нина Львовна внимательно смотрела на неё.

- Вы правильно решили. В начальники Вы не годитесь. – Резко сказала она.

- Почему? – Рита вскинула брови.

- Характер слаб. Начальнику железная рука и воля нужны. Это Вам не институт. В экспедиции за людьми глаз да глаз. Особенно за мужчинами. Перепьются и Вас не послушают. А на раскопе кто работать будет? Как Вы с ними справляться намерены?

Дисциплина в экспедициях только воинская, иначе работы не жди. Нина Львовна свято верила в железную дисциплину и здесь, в сугубо штатской жизни Института. В глубине души она чувствовала себя одиноким сержантом, стоящим по стройке «смирно», а вокруг неё, по её представлениям, гуляли необученные новобранцы.

Рита снова спросила: - А почему Вы так уверены, что я не справлюсь?

- Вижу! – желчно усмехнулась Нина Львовна. – Вобщем, не советую. Ничего не выйдет.

- Спасибо. – Рита поднялась со стула. – Извините, что оторвала Вас от дел. - Сухо сказала она и вышла.

Голос из коридора снова призывал получить зарплату. Нина Львовна встала.

- Пойду, получу, - заторопилась она. – Да и домой пора.

Она оделась. Заперла кабинет. Пошла по длинному коридору. У окошечка кассы бухгалтерии выстроилось человек пять. Нина Львовна поздоровалась и встала шестой. Сразу за ней подошёл Иван Кузьмич, высокий мужчина лет сорока пяти с чуть седеющими волосами и глубокими залысинами. Он числился завом соседней лаборатории, слыл человеком умным и талантливым. Но и ум свой и талант на данный момент уже в значительной степени пропил. Злые языки поговаривали, что следующей переаттестации ему не пройти. Впрочем, то же говорили и пять лет назад.

Иван Кузьмич галантно поздоровался с Ниной Львовной и сразу обратился с вопросом:

- Это Вы надоумили нашу Риту Терентьеву согласиться начальником отряда ехать?

Нина Львовна вида не подала, что изумилась и только равнодушно спросила:

- А в чём дело?

- А в том, что полчаса назад Рита побежала к Вам советоваться. Я был уверен, что Вы её отговорите. А оказалось наоборот. Явилась такая решительная. Глаза сверкают. Прямо Жанна д,Арк! Вот я и подумал – неужели Вы заметили в ней то, что все мы проглядели? И, знаете, тоже вдруг поверил – справится девчонка!

Нина Львовна ничего не ответила. Она уже получала деньги. Но мысли её были заняты Ритой. Робкий взгляд. Застенчивая улыбка. А все-таки пока молодец! Посмотрим, что дальше будет. Но как я ей, наверное, сейчас ненавистна! Шла с надеждой, что я поддержу, поверю… Плохо я лажу с людьми. Зря девчонку обидела…

- Нина Львовна, да о чём Вы думаете? – говорил в это время Иван Кузьмич. – Я тут к Вам с предложением, а Вы будто и не слушаете.

- Простите. Я слушаю Вас.

- Знаете, на душе у меня нехорошо. Поговорить захотелось. Вы не возражаете?

Они выходили из здания Института. Лужи начинали затуманиваться ледком, тонким и хрустящим. Солнце садилось. Небо серело над головой.

- Не возражаю, - безразличным тоном отозвалась Нина Львовна.

- Тогда, может быть, в кафе зайдём или в кино?

- Не хочется. Погода хороша! Тихо. Пойдёмте лучше пешком до метро.

Они шли медленно и долго. Иван Кузьмич всё рассказывал бесконечные истории о своих семейных разладах. О ревнивой жене. О том, как он одинок и несчастен. Нина Львовна знала, что теперь его не собьёшь и не остановишь, поэтому она молчала и думала о своём. Иногда она вежливо вставляла «да» или «да что Вы говорите», чем подхлёстывала пыл рассказчика. Мимо шли люди. Перестукивали каблуки по звонкому асфальту. Молодые, пожилые, штатские, военные – все спешили скорее покинуть свои учреждения в этот тихий весенний вечер. Нина Львовна пристально вглядывалась в них.

- Вот таким бы теперь мог быть Алексей, - грустно думала она.

Их обгонял немолодой летчик с прекрасной военной выправкой.

– И глаза похожи. Впрочем, я не успела разглядеть. Алексей тоже был высоким и красивым. Самым красивым на свете.

Прошло больше пятнадцати лет, а он всё также красив. Никогда, никого даже нельзя сравнить с ним. С годами пьедестал, созданный её памятью, становился всё выше, а образ ушедшего всё прекраснее.

- Проклятая война! – Нина Львовна взглянула на спутника почти с отвращением. Сильный здоровый мужчина! А чуть что - раскисает. Жалуется. Душу отводит. Противно слушать! Сейчас прогоню! Воздух чище станет…Нет…Не прогоню…Тогда опять совсем одна и слова сказать некому. Пусть идёт…

А Иван Кузьмич уже говорил о прекрасном загородном воздухе и просил разрешения проводить Нину Львовну до дома.

- Что ж, пожалуйста, - согласилась она.

Иван Кузьмич оживился. Попросил Нину Львовну немножко подождать и исчез в людском водовороте гастронома. Нина Львовна на секунду остановилась, потом тоже вошла в магазин. Она знала, где нужно было искать спутника, и не ошиблась.

- Иван Кузьмич, а водка зачем? Я больше Мускат люблю.

- Водка мне. Мускат Вам!

Лицо Ивана Кузьмича светилось довольством. Он протянул Нине Львовне две бутылки, попробовал взять её под руку, но потерпел неудачу.

- Ну, что ж, отведем душу! – бодро сказала она и положила бутылки в сумку. – Больше ничего не надо. Пирог у меня со вчерашнего дня остался. Рыба заливная есть. Поехали скорее.

Её вдруг потянуло выпить вина. Вспомнить войну. Друзей. Забыться. Компания, конечно, была не та. Но, что делать. Выбирать не приходилось. Даже Светлана была в командировке. Да, Светлана бы поняла. Может, посоветовала бы что-нибудь. Мысли увели Нину Львовну в прошлое.

Ей было тридцать, когда жизнь столкнула их втроём. Её, двадцатипятилетнего Николая – статного жизнерадостного геолога и спортсмена, и совсем юную сероглазую аспирантку Светлану.

Нину Львовну тянуло к Николаю его удивительное сходство с Алексеем. Ей хотелось поближе узнать его. Она часто заходила в кабинет, где он работал, и где за соседним столом сидела Светлана. Вскоре они подружились и стали неразлучны. Но жизнь всегда вносит свои коррективы в человеческие отношения. Так произошло и на этот раз. Их тесная дружба в конце концов выкристаллизовалась в банальный треугольник, и расстановка сил была не в пользу Нины Львовны. Николай тянулся к Светлане. Светлана к нему. А Нина Львовна переживала, и всячески пыталась подавить в себе, сильное и властное чувство к Николаю. В их дружбе она была неизменным главнокомандующим, и жестко диктовала всем свою программу. Их личные взаимоотношения она старалась игнорировать. Не может быть! Не должно быть! Не справедливо! Всё в ней отрицало и категорически отвергало действительность. А они оба догадывались, что наносят ей удар. Чуть резче слова, обращённые к ним, твёрдая походка и боль в глазах.

Но каждый из них воспринимал это по-своему. Он – не хотел омрачать свою радостную приподнятость.

– Бальзаковский возраст! Какое мне, в сущности, дело. Лучше об этом вообще не думать. Всё, конечно, развеется само собой, потому что это нелепо,

Этими нехитрыми рассуждениями Николай отгонял раздражение, которое с некоторых пор вызывала в нём Нина Львовна.

Светлана сначала тоже была обескуражена и раздражена. Но постепенно на смену раздражению пришли совсем другие чувства. Она много размышляла и вдруг однажды попробовала вообразить себя Ниной Львовной. Взглянуть с высоты её «за тридцать» на далёкую военную юность. На короткое счастье, растерзанное войной. На неприятие штатской жизни, когда думать и действовать по воинскому уставу – единственно правильное решение всех проблем. И Светлана ясно поняла – это же её последний шанс. Быть может, последняя попытка самоутвердиться в послевоенной жизни.

- Николай! Я не люблю тебя! – Выпалила она и убежала. Спряталась подальше, чтобы не разреветься у него на глазах, не переиграть назад.

На другой день она уехала в экспедицию.

Николай был потрясён и растерян. Нина Львовна недоумевала. Теперь они подолгу сидели вдвоём и, конечно, говорили о Светлане.

- Сбежала, так и жалеть о ней нечего, - твердила, как молитву, Нина Львовна.

– Подумай, ты молод. И, вообще, любила бы, не уехала бы так. Другие за любовь борются…

Николай кивал, растерянно мешал ложечкой чай и молчал. Через месяц он позвонил Нине Львовне:

- Перехожу в Сибирское отделение. Не поминайте лихом…

Это был удар. Как вести себя? Удержать? Рассказать, как он дорог ей? Драться? Отвоёвывать свое счастье? Порыв был нестерпимо силен. Она схватила телефонную трубку.

И вдруг мысль кинжальной болью в сердце: - Он никогда не видел во мне женщины!

Стало плохо до дурноты. Она сжала пальцами виски и тупо смотрела на улицу, пока сгустившиеся сумерки за окном не послали ей, наконец, её отражение в стекле. Нина Львовна вглядывалась в вырисовывающуюся перед ней скорбную женщину с крутыми вихрами над высоким лбом. Женщина была худенькой, беспомощной и жалкой.

- Я!? Это же Я! Не хочу! Не может быть! Я! Из-за какого-то мальчишки! Я!? – она задохнулась. Вскочила. Ударила кулаком по столу. Никакой слабости! Она справится с собой. Точка!

Через два месяца она встретилась со Светланой холодно, почти официально. В голове пронеслось:

- И терпела-то тебя только из-за Николая!

Светлана тоже была какой-то отчуждённой и вялой. Нине Львовне показалось, что она боится, как бы разговор не коснулся Николая.

– Боишься, значит!? Вот оно - нынешнее поколение! Чуть что – в кусты! Подожди же, голубушка!

- Николай в Новосибирске обосновался. Слышала? – Как бы невзначай бросила Нина Львовна.

- А Вы!?

Мир сдвинулся с места и поплыл. Весь мир – это огромные скорбные Светланины глаза!

Как смела!? Как могла!? Как поняла эта маленькая ничтожная девчонка её тайну?! Как!? Это было непостижимо. Что делать!? Что? Да как она могла?! Это что же, уступила мне, значит?!

Мысль эта придавила её. На миг ясный, упорядоченный мир Нины Львовны потускнел, съёжился и рухнул к ногам Светланы. Нина Львовна поняла, что она бы никогда так не уступила. Девчонка, которой она читала морали! Бесхарактерная профессорская дочка! И вдруг… Сознание этого Светланиного превосходства над собой поразило её, унизило в собственных глазах и привело бы к лютой ненависти, если бы не было в ней так сильно развито чувство справедливости.

Шли годы. Николай постепенно уходил из жизни Нины Львовны, из разговоров и даже из воспоминаний. Иной раз она с некоторым удивлением спрашивала себя, так ли уж она тогда была влюблена в него или только вообразила себе эту любовь?

Нина Львовна трудно сходилась с людьми, с женщинами особенно. Она признавала только мужскую дружбу. Правда, часто разочаровывалась и в ней, но мужчинам она вообще легче прощала. Женщины же в массе служили ей только как примеры бесхарактерности, непоследовательности, взбалмошности и истеричности.

Исключением была Светлана. Нина Львовна сделала всё для того чтобы вновь завоевать её доверие, и теперь страстно дружила с ней. Старалась понять и помочь. Прощала слабости. Закрывала глаза на недостатки.

И вот сейчас Светлана в командировке. А она так нужна ей, Нине Львовне.

В печке метались догорающие искры. Нина Львовна сидела на низенькой скамеечке и задумчиво шевелила головешки. В комнате было тепло и сумеречно. На столе стояла пустая водочная бутылка. Остатки закусок стыдливо поглядывали на хозяйку. А её гость тихонько всхрапывал тут же за столом.

Нина Львовна обманулась в своих ожиданиях. Ей не удалось, вернее, расхотелось напиться. Она едва прикоснулась к вину. Ласковые глаза Алексея остановили её руку. Она поставила рюмку. Подошла к письменному столу. В голове – как заклинание:

- Я ни с кем тебя больше не сравню! А это. Это даже ни Николай…И всё же…Не хочу…- Она положила портрет вниз изображением. – Не хочу…Не смотри…

Она вернулась к столу. Иван Кузьмич медленно тянул водку.

- Поехали, - подмигнул он Нине Львовне.

- Поехали, - равнодушно откликнулась она и выпила. – Ешьте, Иван Кузьмич. Я пока печку протоплю. Холодно становится.

Стенные часы пробили одиннадцать. Пора было ложиться спать. Нина Львовна посмотрела на гостя. Что с ним делать? Пожалуй, до дома ему не добраться. Придется здесь укладывать. Она решительно встала. Достала чистое, пахнущее ветром бельё и постелила на диване.

- Иван Кузьмич! Хватит сидеть! Ложитесь-ка лучше спать. Спокойной ночи!

- А? Что? – Иван Кузьмич поднял от стола красное лицо и посмотрел на Нину Львовну.

- Я, пожалуй, п -поеду, - неуверенно бормотал он.

- Ложитесь! В таком виде Вам до станции не дойти. Всё найдёте на диване. Спокойной ночи.

Нина Львовна ушла в спальню. Медленно разделась. Надела халат. Подошла к окну. Ветки сирени стучали по стеклу. Мокрые хлопья снега падали густой завесой. В мире было слякотно и темно. Нина Львовна задёрнула занавеску. Вяло подумала, как, наверное, волнуется жена Ивана Кузьмича. А может и не волнуется. Совсем, может, привыкла. И вообще, стоит ли об этом думать. Какое ей дело до чужой жизни. Потом она вспомнила что-то. Тихонько открыла дверь. Вошла в столовую. Не глядя на диван, подошла к письменному столу. Взяла томик Маршака, где был перевод её любимого стихотворения Киплинга «Если». Она перечитывала его, когда жизнь, казалось, заводила её в тупик. Повернулась, чтобы вернуться в спальню.

Перед ней в трусах и в майке стоял Иван Кузьмич.

- Вы куда? – спросил он. Гаденькая улыбка уродовала его лицо.

- Спать! Куда же? – резко отстранила его руки Нина Львовна. – И Вам то же советую.

Но он загородил ей дорогу. Нагнулся к самому лицу и, пьяно заикаясь, медленно произнёс:

- Вы что? Не женщина?

Нина Львовна отступила на шаг. Положила книгу на стол и повелительно крикнула:

- Немедленно одевайтесь и убирайтесь отсюда! Мне здесь пьяных оргий не нужно!

А ну, живее!

Иван Кузьмич растерялся. Поспешно, чуть пошатываясь, оделся и начал церемонно раскланиваться.

- Хватит! – прервала его Нина Львовна. – На электричку опоздаете. Вот Ваша шапка.

Она распахнула перед ним дверь. Мокрые снежинки ворвались на террасу и бросились на Нину Львовну. Она машинально смахнула их.

- А я, прежде всего, человек! Завтра проснётесь – сами поймёте! Привет жене!

Она захлопнула дверь.

Чёрный лохматый пёсик успел проскользнуть в дом и теперь радостно тёрся у ног хозяйки.

- Каштан, - ласково погладила пса Нина Львовна. – Пойдём, Каштан, посидим вдвоём.

Она вошла в комнату. Устало провела рукой по лицу. Села в кресло. Каштан тут же вскочил к ней на колени. Участливо заглянул в глаза.

- Каштан, Каштан, - повторяла Нина Львовна. – И почему ты не можешь говорить?!

Ноябрь 2023