Одиночество в её объятиях

Одиночество в её объятиях

Глава 1

Отведи меня к истокам чистых рек, унеси меня к концу той битвы. Cмой с моей кожи яд. Покажи, каково это — снова стать целым. Подними меня на серебристых крыльях, унеси туда, где звучат песни сирен. Разожги мое сердце дав мне согреться, укрыв от мира, погруженного в метель. Окружи меня светом, который прогонит тени прошлого. Пусть в этом новом начале я найду силу, чтобы восстановить то, что было разрушено. Упавая на бесконечные звездопады, буду хранить надежду о месте, где я смогу вновь обрести покой. И когда я достигну цели, пусть песня райского сада станет гимном моего возрождения. А пока что… Только я дал трещину в этом замке из стекла. И на закате этого мира, последнее, что я увижу будет ее улыбка.

Воздух был неестественно холодным. Моя голова возвышалась над темно синей дымкой тумана, что плавно расстилался по глади таинственного черного озера. Теплая, черная густая жижа медленно стекала по моему телу позволяя холодному воздуху касаться меня. Каждый шаг был подобен ходьбе по зыбучим пескам, ноги так и утопали в этом черном небытие. Я возвышался все выше и шел в сторону берега и лишь бесконечная боль в моей груди и спине сопровождала меня. Белые перья, подобно снегу в штиль медленно ложились на густую гладь оставляя лишь круги на воде. Впитывая этот яд, они погибали и отправлялись на дно, становясь частью его темной глубины. Шаг за шагом я приближался к заветному берегу. Все та же тяжелая жижа, обволакивавшая меня, была подобна ширме, скрывающей солнце в ночные часы. Вступив на холодный берег, она как мед, стекла на пористый песок и стала отступать, чтобы вновь слиться с озером. В этот миг мои глаза открылись этому новому миру. Это было похоже на сумерки, хотя в небе синими огнями сияло солнце. Это солнце не было из моего мира, было видно, что оно умирает, из последних сил пытаясь поделиться своим теплом. На моей белой мантии оставались следы от чьих-то ладоней и остатки темной воды. Я поднял руки к пустому небу в надежде почувствовать его присутствие, но небеса были холодными, и я поднес свои дрожащие ладони к губам. Выпустив теплый воздух на окаменевшие пальцы, я увидел, как пар затуманил мой взор. Обернувшись вокруг, я видел лишь темную чашу леса, чья тишина внушала страх, сбивающий дыхание. Листва, которая редко встречалась на здешних деревьях, была голубоватого оттенка, а кора – мертвенно белой с редкими вкраплениями черного. Любая ветвь, за которую я хватался, ломалась и была сухой до основания. Собрав несколько веток, я пытался разжечь костер, чтобы согреться.

Разложив камни, я, наконец, добыл заветную искру уже посиневшими руками. Огонь разгорелся алым светом, добавляя еще больше таинственности и тревоги в этот чужой, ледяной мир. Я пытался понять, где я нахожусь, но эти земли были мне вовсе не знакомы. Я начал говорить сам с собой в надежде, что он меня услышит и даст мне какой-то знак, но, как и небеса внутри меня отдавало пустотой.Неужели это то, чего мы заслужили? Оказаться в этом холодном, умирающем мире. Мы всего лишь хотели жить, ошибаться, чувствовать, выбирать свой собственный путь, но ты решил отречься от своих любимых созданий, заперев врата Целестии так и не дав нам возможности объясниться. Мы стремились к свету, к пониманию, но теперь находимся в темноте, оставленные и забытые. Я пытался вспомнить, как я попал сюда, но воспоминания были размытыми, словно их затопил этот вечный мрак. Я пытался найти ответы, но вокруг в вальсе кружили лишь безмолвие и ледяной ветер, который уносил мои надежды прочь. Этот мир был лишь отражением наших страхов и сожалений. И вот я здесь, один, перед алым огнем, который бросает зловещие тени на белые стволы деревьев. Эти тени танцевали вокруг меня, как призраки прошлого, напоминая о том, что мы потеряли. Но, несмотря на все это, я все еще надеюсь на чудо, на знак, что мы не забыты, что есть еще шанс на искупление и возвращение к свету. Для начала мне нужно было найти ее. Я готов был идти по этим умирающим пустошам годы, в надежде найти ее образ в золотых очертаниях. Мою голову заполонили мысли о том, как я продираюсь сквозь плотные, мертвые заросли, пробиваюсь через черные болота и поднимаюсь на серые, безжизненные холмы в надежде окрасить этот черный мир цветами неба. В моей голове её образ был словно маяк, который светил сквозь туман отчаяния. Я помнил её глаза, её голос, её прикосновения, которые дарили мне тепло и надежду. Эти воспоминания были моим единственным утешением и источником силы. Каждое мгновение, когда я чувствовал, что силы покидают меня, я вспоминал её улыбку, и это давало мне мужество продолжать путь. Пусть этот мир и умирает, но в моем сердце жила надежда, что её золотой свет сможет исцелить его и мы возведем свою Целестию. И пусть мне предстояло пройти через тысячи испытаний, я был готов. Я знал, что найду её, несмотря ни на что.

Вдруг из темной чащи, куда не проникали лучи умирающего солнца я услышал чье-то присутствие. Шаги были хаотичными, но те, кто издавали их пытались быть все тише. Взяв в руки горящее полена, я пытался осветить ту пустоту, как вдруг и за спины я почувствовал сильный удар по голове. Перед тем как пасть на землю я увидел кого-то в белой мантии, такой же как у меня. Эти люди с осторожностью выходили из чащи леса и направлялись в мою сторону.

Очнувшись в лагере среди мертвого леса, я услышал, как несколько человек до хрипоты спорят между собой. Голова была тяжелая, и мне было трудно сосредоточиться на том, о чем они говорили. Я слышал лишь громкое: “Я вам клянусь! Он вышел из озера!”. Дрожащий голос повторял это вновь и вновь, указывая пальцем в мою сторону. Спустя миг, тот, к кому обращались эти слова, осторожно подошел ко мне. Он двигался медленно, присматриваясь ко мне, словно я был диким зверем, запертым в клетке. Как оказалось, таковым я и был. Я обнаружил, что нахожусь в самодельной клетке из твердой, неотесанной толстой древесины.

Мужчина, который подошел ко мне, был высоким и мужественным. Он возвышался над остальными на голову. На его плечах покоилась белая мантия, слегка порванная и испачканная в нескольких местах, но все еще внушающая уважение и свидетельствующая о его статусе среди этих людей. Его широкие скулы были покрыты густой бородой, придавая его лицу суровое и решительное выражение. Его глаза были острыми и проницательными, словно он мог видеть сквозь людей и вещи. Взгляд его был полон недоверия, но также и любопытства, когда он пристально смотрел на меня. Волосы, темные и немного взъерошенные, спускались до плеч, придавая ему вид дикого, но благородного воина. Его фигура была крепкой и внушительной, мускулистые руки выдавали в нем человека, привыкшего к трудностям. Казалось, что сам воздух вокруг него становился плотнее от его присутствия. Этот человек явно был предводителем этих людей, и его слова и действия были законом для них. Когда он заговорил, его голос был низким и хриплым, но в нем звучала стальная уверенность и решимость.

Пойдя вплотную, он спросил.

— Кто ты? И правда ли то, что ты вышел из озера? — наконец спросил он все тем же голосом.

Я попытался вспомнить, как я оказался в этом месте, но воспоминания были размытыми, словно покрытыми густым туманом. Единственное, что я помнил, — это огромная небесная воронка, которая источала золотой свет в моем мире. Она поглотила меня и вела в неведомые миры. Туннель, по которому я летел искрил самоцветами и казалось, что я провел там несколько жизней, пока не ощутил себя внутри этого черного озера окутанный бесконечным ощущением холода.

Когда я говорил ему об этом, люди вокруг так же тихим шагом окружали мою клетку. Люди перешептывались между собой и смотрели на своего лидера в надежде, что он подаст какой-то знак, однако он лишь вдумчиво слушал каждое мое слово, но вскоре кто-то из толпы вскрикнул «Ноар, он же говорит тоже, что и ты...». Он посмотрел грозным видом на толпу, чтобы они впредь не раскрывали секретов. После чего он продолжил говорить со мной.

— Как тебе удалось сохранить память о Целестии? — спросил он, высоко подняв правую тяжелую бровь.

Понимая, что правда которая мне известна может пагубно повлиять на мое положение, я решил ответить по-другому. Было слишком рано говорить о своем прошлом. Так же этот Ноар, что-то знает о Целестии… но как?

— Я думал все знают о Целестии. Тихо пробормотал я тебе под нос.

— Мы выжили благодаря моему внутреннему голосу. Я всегда к нему прислушиваюсь. Я думаю, что это то немногое что осталось между мной и Творцом. Но сейчас я слышу то, что мне не нравится. — Едва шепотом он произнес эти слова наклонив свою могучую голову в мою сторону.

— И что же говорит твой внутренний голос? Произнес я, глядя прямо в его синие как моря Целестии глаза.

— Я слышу лишь тишину.

Он медленно стал разворачиваться к толпе и в самый последний момент он отвел свой взгляд от меня, закрыв меня своей широкой спиной. Он стал обращаться к своим людям. Женщины, мужчины и дети пристально следили за каждым его жестом и словом.

— Уже много лет, мы пытаемся выжить в этом Богом забытом мире! Такова цена грехопадения и восстания, что произошли в нашем мире. Мы жили в счастье и гармонии, пока нечестивые не вкусили запретный плод. У нас было все, но им хотелось большего. Каждый день, борясь за свое существование мы расплачиваемся за грехи тех, кто поднял это восстание. С тех пор врата Целестии закрыты, а Бог оставил нас. Вскоре мы обретем свой дом, и Творец вновь протянет нам свою ладонь.

Его пламенную речь прервали разведчики, что вернулись с раненым товарищем. Они волокли его весь путь на своих плечах их некогда белые мантии, пусть и с налетом грязи были окрашены в красный цвет.

— Ноир! Игнис ранен! Они почти подошли вплотную к нашему лагерю! — громко прокричали разведчики.

— Проклятые Иссы! Зовите лекаря! — Громко прокричал Ноир, подставив плечо находившемуся без сознания Игнису.

Я понимал, что это мой шанс выйти из этой клетки и отправиться на ее поиски. Возможно, она была и в этом лагере среди этих людей. Тем не менее нужно было действовать.

— Лекаря нет! Он ушел за травами! —Прокричал дрожащий голос женщины из толпы.

— Проклятье, он же умрет от потери крови! Мы и так волокли его с западного нагорья. — Произнес на последнем дыхании уставший разведчик.

— Позвольте мне помочь. — Громко произнес я, пытаясь перекрикнусь волнующуюся толпу.

— Ты знаешь, как ему помочь, чужак? — Спросил Ноир и я вновь ощутил его тяжелый взгляд.

Я лишь кивнул головой и в этот же миг деревянная дверь клетки была открыта. Они уложили его на холодную землю, припудренную сухими листьями. Небеса сгустились и из темных облаков хлынул дождь. Дождь заглушил крики, смыв застывшую кровь с лица. Было удивительно видеть в этом пустом мире капли живительной воды, однако он был не в силах оживить мертвые леса вокруг. Стрела пронзила правую часть его спины, и он с трудом мог дышать. Я поднес ладони к его ране и золотой свет Целестии, подобно солнцу, что погибло в этом мире согрел своим теплом всех вокруг. Волны света отражались в каплях дождя, преломляясь и постепенно наполняя все вокруг, создавая радужные полосы. Вскоре Игнис, вдохнув воздух полной грудью, взял меня за руку и тихо произнес:

— Спасибо, что на миг вернул меня домой…

Его голос, хоть и был слабым, звучал с оттенком удивления и признательности. Я смотрел в его глаза и видел в них проблеск надежды, что этот мир ещё можно спасти.

Дождь продолжал лить, и мы стояли среди мертвых лесов, но уже не чувствовали себя одинокими. Свет Целестии согревал нас, и в этот момент казалось, что мир начал оживать, даже если только на мгновение. Тогда все стоящие вокруг поверили в чудо и каждый пытался прикоснуться ко мне, поблагодарив тем самым за спасение их друга. Взгляд Ноира смягчился, и он помог мне встать с мокрой земли протянув мне руку и подняв ее к небу, громко сказал.

— Теперь я убежден, что он не является Иссом! Сегодня ты спас одного из нас, а это значит, что теперь и ты один из нас. С гордость назови свое имя! — Воодушевленно произнес Ноир в унисон с грозовыми облаками.

— Мое имя Люциус. — Не менее громко произнес я.

— Что ж, Люциус добро пожаловать. Как ты уже понял я Ноир. Я веду этих людей. Прошу за мной — менее громко сказал он. Указав рукой на небольшую землянку, что стояла отдельно от других.

Спустившись по скрипучим лестницам, я обнаружил что, внутри было достаточно места. В центре стоял стол с картой и пометками, что была высечена на шкуре не известного мне животного. Там же догорала сутулая свеча, что своим слабым светом освещала другие углы этого скромного жилища. Мы с Ноиром присели и у нас завязался разговор.

— Мы такие же ангелы, как и ты Люциус, но в отличии от тебя все мы потеряли наши силы, когда отец решил изгнать всех нас из Целестии. Более того, все те, кто выжили, потеряли память о своей прошлой жизни. Когда ты рассказал о золотом свете нашего дома и когда я увидел чудо, что источали твои руки, обрывки воспоминаний стали возвращаться ко мне. Мои воспоминания о Целестии подобны россе по утру. Вновь и вновь эти воспоминания испаряются в этих крошечных каплях. Прошу расскажи мне все, что ты знаешь. Поделись своими знаниями, возможно это приблизит нас к дому. — На его суровом лице расположились глаза ребенка, которому было бесконечно интересно познавать этот мир. Скорее это был огонек надежды, что зажегся в них. Я чувствовал, как он рад, тому, что все его догадки оказались верны.

— Целестия... — с сожалением продолжил Ноир, подбирая слова, чтобы описать нашу потерянную обитель. — Это место света и гармонии, где не было ни боли, ни страданий. Наша сила проистекала из самого источника света, который питал нас и наш мир. Но когда отец изгнал нас, мы потеряли связь с этим источником и погрузились во тьму.

Он посмотрел на свои руки, вспоминая те моменты с глубокой тоской, когда его так же наполняла божественная сила, пытаясь вновь почувствовать это тепло и свет.

— Я помню бескрайние луга, где каждая травинка светилась в утреннем свете. Вода в реках была чиста и прозрачна, как кристалл. Помню рассветную полосу, что стаей диких лошадей мчалась по миру даря свой свет. И горы, что пели свои песни, когда сквозь них мчался непокорный ветер.

Я смотрел в его глаза и тонул в этом море радости, я хотел ему рассказать все, все то, что я наделал… Но боюсь, что это только бы вызвало гнев.

— Мои воспоминания не так ясны, как твои. Все, что я помню я уже рассказал. Помню лишь путешествие длинной в несколько жизней и мое пробуждение в этом озере. Кстати, что в нем такого особенного? Почему его все так сторонятся? — Спросил я в надежде перевести тему нашего разговора.

— Я, Игнис и еще несколько ангелов пали на эту землю первыми. Потом наступил период звездопадов и как мы поняли это были ангелы, что были ниспосланы в другие миры из Целестии. Множество звезд пали в эти земли. И чем больше нас становилось, тем опаснее было существовать. Что-то стало сводить с ума наш род. Что-то что живет в этих землях. Ангелы говорили, что они слышат странные голоса, которые велят им идти к озеру. — Его голос снизился до шепота, будто он боялся привлечь чье-то внимание, хотя кроме нас в землянке никого не было.

— Эти голоса, — продолжал он, — словно шепчут прямо в душу, навевая мрак и безумие.

— И что стало с этими ангелами, и кто такие эти Иссы, что ранили Игниса? — Спросил я не менее громко.

— Иссы, ангелы, которые поддались голосу. Они навсегда потеряли связь с Целестией. Охотясь не большими группами, они, похищают наших людей и ведут их к озеру. Живыми или мертвыми, им нет разницы. Что происходит с ними у озера, нам неизвестно. Слишком опасно подходить к ним так близко.

Этот новый мир не был похож на наш. Вокруг поселились страх и безнадёга, танцевавшие в вечном вальсе. Я стал свидетелем того, как боль на сердцах ангелов рисует свои насечки, пытаясь протолкнуть дальше свою уродливую натуру. Она заполнила всё своей желчью, не позволяя благородному взрасти. Казалось, что она погубит всех, и её царство не продлится долго. Боль заставит любить лишь себя одну, приведя подругу одиночество, и вместе они устроят бесконечный хоровод, превращая вечную жизнь в год или чуть более. Она заставит восхищаться своими картинами, что нацарапает в душе. Теперь мы тут одни и никому не нужны. Видимо, таков теперь божественный закон. Располагайся поудобнее, дорогая боль, тебе ещё творить и творить... Рисуя свои картины не кистью и красками весны, а черным надломанным когтем. Этот мир был полон угрюмости и отчаяния, его пейзажи были мрачными и бесплодными. Казалось, что сама природа отвергла всякую надежду, каждый уголок пропитан унынием. Ангелы, некогда величественные существа света, теперь скитались по этим пустошам, утратившие свою силу и веру. Я видел, как их крылья, однажды сиявшие чистотой и светом, теперь были покрыты пеплом и грязью. Их глаза, когда-то излучавшие мудрость и сострадание, стали пустыми и тусклыми. Боль выгравировала свои следы на их сердцах, и каждый шаг был тяжелым напоминанием о потерянном рае. Но несмотря на это, я знал, что не всё потеряно. В глубине души каждого ангела тлел крохотный огонек надежды. Пусть он был слаб, но он не угас. Мы должны были найти способ разжечь его, вернуть свет в наш мир и дать ему шанс на возрождение.

Ноир повернулся в мою сторону и увидел в его глазах то же самое желание бороться, ту же решимость. Вместе мы могли сделать невозможное, могли вернуть себе утраченное. Этот мир не должен был оставаться во власти боли и отчаяния. Мы были ангелами, и наша природа — свет и добро. И несмотря на все трудности, я верил, что мы сможем вернуть себе это.

— Но надежда есть. Мы найдем способ вылечить эту напасть. Возможно ты и есть ключ ко всему Люциус. — произнеся мое имя, Ноир похлопал меня по плечу.

— Скажи Ноир. Среди вас есть девушка, молодая с золотыми волосами. Она любит их заплетать бирюзовой лентой и глаза того же цвета.

— Возможно я знаю о ком ты говоришь. Но будь готов к тому, что она не вспомнит ни тебя ни свою прошлую жизнь. Завтра на рассвете мы с тобой и еще несколько наших людей отправимся к озеру. Остальные же должны будут переместить наш лагерь к подножью у северной горы. Та о которой ты говоришь завтра отправится с нами к озеру. А теперь предлагаю набраться сил для завтрашнего похода. Ты можешь расположиться в том углу. — сквозь его густую бороду наконец блеснула улыбка.

Ноир жесткими пальцами прищипнул горящий фитиль, от которого серой дымкой верх пошел легкий дым, который переливался в синем цвете надвигающейся луны. Мы разошлись по своим углам и сквозь маленькое отверстие, откуда и просачивался этот свет я стал разглядывать новое для себя небо. Неужели это и в правду будет она? Я потерял большинство воспоминаний о прошлой жизни, но стереть память о ней не посильно ни одной силе во вселенной. Вспоминая ее звонкий смех, я осторожно и бережно стал собирать ее образ из осколков. Пытаясь разглядеть слабо сияющие звезды, мне вспоминался ее взгляд. Всегда буду помнить родинок море, так много что заблудиться и никогда не забуду, как был покорен без желания обрести свободу. Сделав глубокий вдох, я чувствую запах ее тела, что был схож с ароматами хвойного леса после дождя. Золото волос, что ярче самых ярких солнц. Золото ее волос, как шелковые волны рассветного океана, плавно изгибались, будто танцующие ветви деревьев под легким штилем. Вместе мы разжигали небесное пламя, что дарило тепло другим мирам и весь наш мир был вечным летом. Жаль, что теперь это все лишь воспоминания.

Я продолжал смотреть в небо, и каждый миг был напоминанием о том, что я потерял. Этот новый мир, мрачный и холодный, казался таким далеким от той беззаботной и радостной жизни, которую мы когда-то знали. Я знал, что должен был продолжать бороться, искать её и возвращать свет в этот мир. Пусть даже каждый шаг будет напоминанием о прошлом, я верил, что впереди нас ждёт будущее, в котором мы снова сможем быть вместе, и этот мир вновь станет таким же ярким и теплым, каким был наш дом, даже если в нем не будет творца. Мысленно я вновь поклялся найти её, несмотря на все преграды, которые могут встать на нашем пути. В моём сердце тлела надежда, и я знал, что пока она жива, я буду продолжать свою борьбу.

Утром мне казалось, что я проснулся под пение сойки по весне, однако природа, как и вчера была безмолвна. Люди вокруг суетились, собираясь в дорогу. Поднявшись по лестницам, я увидел, как Ноир зовет меня к себе, собрав во круг себя ангелов, что пойдут с нами к черному озеру.

— Да, но как? Мы даже не знаем, что там происходит. Любая попытка приблизиться к озеру может закончиться гибелью. Прошлый раз они чуть не убили Игниса! — говорил на повышенных тонах один из разведчиков.

— Риск был оправдан. Мы нашли Люциуса. Возможно, мы сможем найти еще кого-то. Ты не думал о том, что Люциус мог оказаться на их стороне? Нам нужны люди, и ты сам видел, что Люциус сохранил божественную силу в отличии от нас. Нам нужно отправиться туда и в этот раз я буду сопровождать вас. — Речь Ноира была спокойна и уверена.

Игнис, стоявший рядом, сложил руки на груди и посмотрев на меня сказал:

— Он спас мою жизнь. У нас появилась надежда спустя долгое время. Однако я уверен, что они будут готовы. Нам нужно быть на стороже.

Ноир посмотрел на старого друга и сказал.

— Именно поэтому она пойдет с нами…

Ноир указал на девушку, что стояла спиной у отдалённой палатки. Она натягивала тетиву своего лука, что был соткан из живого дерева. Волосы её были цвета золота, и они плавно спускались по спине, словно струящиеся солнечные лучи. Сердце вновь забилось среди мертвой пустоши, и я рванул на встречу к ней с одним лишь именем на своих устах, и имя это было «Абель». Но когда она обернулась, я увидел другого человека, хотя так напоминающего ее. Все те же пронзительные глаза и локоны волос чистого золота, что не блекли в этом чуждом мире.

Ноир посмотрел на меня с лёгкой досадой и обратившись ко мне сказал:

— Это Эвалин, наша лучшая лучница. Её лук был дарован ей духами леса, и она владеет им, как никто другой. Говорят, что её стрела всегда находит цель, даже в самой густой мгле.

Я кивнул, наблюдая, как Эвалин сосредотачивается, затем отпускает тетиву. Стрела полетела с невероятной скоростью и точностью, пронзая мишень в самом центре. Заметив наше внимание, она расслабила тетиву и медленно опустила лук. Эвалин подошла к нам, её шаги были лёгкими и уверенными. Немедля она подошла к карте обрисовав свой маршрут к озеру при этом поправляя ремни и пояса, на которых удобно был размещен колчан со стрелами. Вскоре колчан уже плотно прилегал к спине в котором затаились стрелы, что сверкали металлическими наконечниками, готовыми к действию.

— Нам следует отправиться вдоль реки, это самый короткий путь. Так же после вылазки мы сможем быстрее присоединиться к остальным. — на последнем слове она остановила свой взгляд на мне и продолжила.

— Мы выдвигаемся через несколько минут. Люциус, надень это. — Она протянула мне форму, в которой они выходили на разведку. Обувь, легкая, что почти не оставляла следов и капюшон, что надевался поверх белых мантий.

Вскоре я был готов выдвигаться. Подойдя к выходу из лагеря, мы отправились в путь. Весь путь мы были на стороже, никто не мог знать, что может скрываться за деревьями. При малейшем шорохе Игнис тянулся к стилетам, что были прикованы на его поясе. Мы достигли реки, и её бурный поток смыл легкий шум наших шагов, поглотив его своим бесконечным стремительным течением. Эвалин, как опытный следопыт, немедля отправилась на разведку территории, внимательно прислушиваясь и оценивая обстановку вокруг. Мы же воспользовались этим моментом, чтобы перевести дух у самой реки. Её воды, хоть и быстрые, и холодные, казались единственным живым существом в этом безжизненном мире. Я огляделся: пейзаж вокруг был всё тем же — мрачным и полым, будто лишённым самой сущности жизни. Деревья стояли словно застывшие тени, их голые ветви тянулись к серому небу, будто моля о милосердии. Мёртвые стволы словно говорили о том, что надежды здесь нет, и ничто не сможет воскресить эту землю. Но вдруг мой взгляд остановился на одной из гор вдали. Она выделялась среди этого унылого пейзажа — густая, зелёная, как по весне, она казалась осколком другой реальности. Будто кусочек Целестии, потерянный и забытый в этом мире. Я не мог оторвать от неё взгляда, в её яркой зелени мерцала едва уловимая надежда, как слабый луч света в глубокой тьме. Эта гора казалась живой, как воспоминание о прошлом, о том, что когда-то было и, возможно, всё ещё может быть.

— Что это за место и почему этот клочок земли так отличается от здешних пейзажей? — Спросил я Игниса.

— Когда-то все вокруг было именно таким. Порой я даже не отличал это место от Целестии. Но в скором времени все начало меняться и стало тем, что ты видишь. Могу сказать тебе лишь одно. Никогда не задерживайся на этих землях. Можно лишь быть рядом с ними и изредка добывать пропитание и древесину. — ответил Игнис потачивая свой стилет.

— Но почему? Это как-то связанно с Иссами? — мной завладел интерес.

— В этом мире есть кое-что намного страшнее Иссов. И это тоже одна из загадок которую мы пытаемся разгадать.

Игнис стоял неподвижно, его взгляд был сосредоточен на том, что появлялось за горой. Его лицо оставалось безмятежным, несмотря на алое свечение, которое заполняло небеса и землю, и на странный, тревожный звук, раздававшийся издалека.

— Ты видишь это? — спросил я, голос дрожал от смеси страха и недоумения.

— Да, — спокойно ответил Игнис, не отрывая глаз от огромного существа, которое медленно выныривало из-за горы.

— Это одно из тех существ, о которых я говорил. Мы называем их «тени». Они лишь отголоски тех существ, что были созданы творцом, искажённые и больные.

Существо, напоминающее огромного кита, продолжало свой выход из-за горизонта, его форма была неправильной, будто реальность вокруг него была изломана и искривлена. Оно издавало протяжный, мучительный звук, словно каждая нота его песни была пропитана болью и страданием.

— Почему оно здесь? — спросил я, не в силах отвести взгляд от этого зрелища.

Игнис тихо вздохнул, его голос звучал глубоко и устало.

— Они появляются редко, в моменты, когда границы между мирами становятся тоньше. Это существо ищет то, чего уже нет. Может быть, оно само не осознаёт этого, но его зов — это зов отчаяния. Неважно, что привело его сюда. Важно то, что оно не задержится надолго.

Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал плотнее, насыщеннее, как будто сам мир напрягся в ожидании. Существо продолжало подниматься, его полупрозрачные формы пульсировали алым светом, окрашивая всё вокруг в багрово-красные оттенки. Но Игнис, несмотря на тревожные знаки, оставался спокойным.

— Такие большие особи не опасны. Они медленные и не поворотливые. Куда опаснее более мелкие. — Сказал Игнис наставили стилет в сторону горы.

— И чем они опасны? Спросил я, не отводя взгляда.

Вскоре Ноир и Эвалин подошли к нам.

— Все к чему они прикасаются обречено погибнуть. Вскоре эта гора не будет ничем отличаться от этого леса. Этот мир поглощает сам себя и от этого ему только больно и в центре всего этого оказались мы. — сказал Ноир так же заворожённый этой ужасной картиной.

Этот мир казался проклятым, и даже самые могущественные существа были лишь инструментами его разрушения. Эвалин подошла ближе, её лицо было напряжённым, а голос — решительным.

— Мы не можем оставаться здесь дольше, — сказала она, её взгляд был сосредоточен на гигантском существе. — Чем дольше мы остаёмся, тем больше рискуем попасть под их влияние. Мы должны двигаться вперёд, пока ещё есть время.

Ноир кивнул, подтверждая её слова.

Игнис убрал стилет и медленно повернулся к нам.

— Вперёд, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пока у нас есть время, мы должны двигаться. С этими словами мы начали собираться в путь, оставляя за собой мрачный пейзаж и алое свечение, которое медленно угасало на горизонте.

­ Мы продолжили путь отдаляясь от тени. Впереди нас на несколько сотен шагов были разведчики. Я шел позади всех, вглядываясь в каждый темный уголок, как вдруг я услышал чей-то шепот. Я слышал его отчетливо, но он промелькнул слишком быстро и мне стало казаться, что это лишь плод моего воображения. Я ускорил шаг, чтоб приблизиться к остальным, однако, что-то неведомое будто привязало меня к себе и стало тянуть назад. Вскоре звук загадочного шепота вновь пронеся ураганом в моей голове. Он шептал «они рядом». Расслышав это отчетливо нити были порваны, и я натянутый тетивой вскоре был рядом с Ноиром, Игнисом и Эвалин.

— С тобой все в порядке? — спросил меня Ноир, увидев мой потерянный взгляд.

— Они рядом. Не могу это объяснить, но будто кто-то пытается меня предупредить.

— Но ведь я проверила все вокруг. И знаков от впереди идущих не поступало.

Ноир прервал Эвалин на полу слове.

— Я доверяю Люциусу. Нужно спрятаться.

Мы затаились в чаще, укрытые полупрозрачной листвой, которая едва держалась на ветвях. Тишина в лесу была напряжённой, и каждый из нас сосредоточился на мельчайших звуках. Прошло всего несколько минут, когда я услышал их приближение. Шаги становились громче, и вот уже до нас доносился глухой топот — стремительный, хаотичный. Это были Иссы. Они двигались, как хищники, голодные и одержимые, выискивая свою жертву. Их движения были неестественными — словно кто-то тянул за невидимые нити, управляя их телами. Худые и изнеможенные на вид, но бегущие слишком резво. Слишком резво для таких истощённых тел. В глазах у них читалась полнейшая пустота. Их взгляды бесцельно скользили по окружающему пространству, не задерживаясь ни на чём долго. Я с трудом сдерживал дыхание, наблюдая за их каждым движением. Эти существа больше не принадлежали себе. Они утратили свою душу, став чем-то другим. Каждый их шаг отдавался в моей груди тяжёлым гулом страха. Игнис напрягся, его рука медленно тянулась к оружию. Эвалин тихо наблюдала, держа лук наготове. Мы знали, что любая ошибка могла стоить нам жизни. Иссы не могли быть остановлены обычными средствами — они были пленниками своего безумия, и это делало их опаснее любого хищника. Топот постепенно стихал, но напряжение не отпускало. Иссы ушли вглубь леса, и тишина вновь окутала нас которую нарушила Эвалин.

— Как ты узнал, что они рядом? — настойчиво спросила меня Эвалин, схватив меня за руку

— Я не знаю. Это был голос в моей голове.

Напряжение вокруг ощутимо нарастало. Эвалин с тревогой и подозрением смотрела на меня, её пальцы ещё крепче сжали мою руку. Ещё бы немного и ее слова эхом отозвались в тишине леса: "Все, кто слышали голоса, постепенно превращались в Иссов." Эти слова ударили по мне, заставив ощутить леденящий страх.

Игнис медленно вытащил из ножен своё холодное лезвие. Его глаза — обычно спокойные и сосредоточенные — теперь были полны сомнения. Он направил меч в мою сторону, и я чувствовал его внутреннюю борьбу, желание защитить своих людей любой ценой.

— Оставьте его. Этот голос другой, сегодня он спас нам жизни. Возможно, его связь с Целестией на столько сильна, что, сохранив свои силы, он так же слышит голос Отца, который пытается нам помочь. — Сказал Ноир медленно уводя стилет Игниса от моего горла.

Отец бросил нас, Ноир. Пора бы тебе смириться с этим. Он бросил всех нас и предателей, и ни в чём неповинных. — её слова прозвучали как горький шепот из тьмы. В её голосе я чувствовал глубокую рану, которую невозможно было залечить. Она отошла в сторону, её силуэт слился с мраком леса, но боль, исходящая от неё, была ощутима даже на расстоянии.

— Как бы там ни было, если у Люциуса впредь будут видения, я буду им доверять.

Я стоял среди них, осознавая, что теперь моё бремя стало ещё тяжелее. Голоса, которые я слышал, не были голосом Отца, но я не мог раскрыть этого Ноиру и остальным. Он всё ещё держался за крошечную надежду, что Отец всё-таки не отвернулся от нас окончательно. Я же знал, что был последним ангелом, к которому Отец обратился бы в этом мире. Мои видения были чем-то иным, однако сегодня этот загадочный голос спас нас.

Спустя некоторое время мы приблизились к озеру. Спрятавшись за деревьями, мы замерли, всматриваясь в бездонную черную гладь озера, которая поглощала свет и отдавала обратно лишь тьму. Воздух был пропитан тревогой, и даже мёртвые ветви деревьев казались будто замерли в ожидании. Невозможно было предугадать, что скрывается в глубинах этого озера, но его загадочная сила была ощутима даже на расстоянии. Мы стояли в тени, наблюдая и пытаясь не издавать ни звука, когда вдруг услышали быстрый топот. Это был один из наших разведчиков, что ушёл вперёд нас. Он выскочил из чащи, его лицо было покрыто потом, а дыхание сбивалось от явного ужаса. Он остановился на мгновение, пытаясь собраться с мыслями, но страх, казалось, поглотил его полностью.

— Что случилось, где Ральф? — тревожно спросила Эвалин?

— Они появились из неоткуда. Они ранили Ральфа, и он не смог бежать. Прости, Эвалин… Их много, слишком много. Я никогда не видел их в таком количестве. Сейчас они все направляются к озеру.

Эвалин побледнела, услышав эти слова. Её руки сжались в кулаки, и на мгновение казалось, что она собиралась броситься вниз на поиски Ральфа, но здравый смысл остановил её. Она глубоко вдохнула, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями.

Зловещая картина разворачивалась перед нами, наполняя воздух тяжестью и ужасом. Спустя некоторое время в лесах у озера зажглись таинственные огни. Десятки, а затем и сотни Иссов обнажили свой лик перед озером. Они качались из стороны в сторону, взгляд их были направлен в центр озера, при этом, постоянно, что-то шепча. Позже толпа расступилась, и мы увидели, как Иссы волокли за собой раненого Ральфа. Он боролся из последних сил, но Иссы держали его крепко, как тени, от которых невозможно избавиться. Загадочное слово "Ансара" вырывалось из их уст, становясь всё громче и громче, пока не заполнило собой все вокруг и не стерлось в единый гул толпы. Эвалин закрыв ладонями уста, едва сдерживала свои чувства. В её глазах была видна не только боль, но и ненависть, растущая от бессилия что-либо изменить. Она судорожно хватала воздух, пытаясь осознать, что всё это происходит наяву, что мы потеряли Ральфа. Озеро казавшееся безмолвным и спокойным, вдруг ожило, словно пробудилось от векового сна, когда Иссы бросили Ральфа в его тёмные воды. Его крики разрывали тишину, превращаясь в острие, пронзающее самую сущность этого проклятого места. Чёрная жидкость, неестественно плотная и вязкая ожила, охватив его тело. Она тянула его в свои глубины, будто ненасытный голод самой бездны. Ральф в панике, судорожно борясь за жизнь, вцепился в край озера, его ногти вгрызались в землю, пытаясь удержаться на поверхности. Он дрался с этой тёмной массой, пытаясь содрать её с себя, но каждый раз, как он освобождался, она вновь возвращалась, обволакивая его всё плотнее, словно безжалостный хищник, захватывающий свою добычу. И вот в один миг, когда крики Ральфа достигли своего апогея, озеро окончательно поглотило его. Наступила пугающая тишина, в которой все мы замерли, не в силах поверить в происходящее. И тут же, из этого мрака, разлился багровый свет. Он окрасил всё вокруг, заливая мир, искажая его. Этот свет был неестественно ярким, будто пытался вырваться из самого сердца земли. Деревья, листва, наши лица — всё было залито этим багровым сиянием, словно мы оказались в другой реальности, наполненной болью и страданием. Только озеро оставалось неизменным. Его чёрная гладь, как и прежде, была мрачна, будто поглотив Ральфа, оно вернулось в своё прежнее состояние.

Когда багровая вспышка осветила озеро, из его глубин начало медленно подниматься нечто. По началу это было похоже на мелодичное пение тысячи перелётных птиц, наполняющее воздух необыкновенным звучанием. Но вскоре мелодия исказилась, и звук превратился в мучительный вой, пронизывающий до самых костей. От этого звука земля будто задрожала, а тени вокруг начали извиваться, словно подчиняясь зову. Из темной поверхности озера появилось существо, что когда-то было Ральфом. Теперь это была тень, уродливо вытянутая и искаженная, смутно напоминающая гигантскую птицу с развевающимися призрачными крыльями. Его силуэт был неустойчивым, словно состоял из тумана и света, который стремился исчезнуть. Ральф, теперь обратившийся в тень, взмахнул своими крыльями, будто стремясь взлететь и унестись в небо, туда, где и должны быть птицы. Однако вместо того, чтобы взлететь, он рухнул обратно на землю, бессильно ударившись о её поверхность. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, словно каждое движение приносило невыносимую боль. Тень медленно начала ползти вглубь леса, оставляя за собой шлейф багрового света, который медленно таял в воздухе. С каждым ползком он всё больше становился частью этого ужасающего мира, из которого для него уже не было спасения.

Игнис тихо шептал молитву, скрестив ладони перед собой. Его голос был наполнен печалью и безнадежностью, но всё же он продолжал молиться, словно это было единственное, что могло удержать его разум от падения в бездну отчаяния. Голос Эвалин дрожал от подавленных чувств. Она едва слышно прошептала о Ральфе. В её словах звучала такая глубокая боль, что казалось, ещё мгновение — и она сама не выдержит тяжести этого мира. Но несмотря на всё, она держалась, цепляясь за последнюю нить надежды, что оставалась в её сердце. Ноир, с горечью и сожалением в голосе, предложил вернуться к остальным. Он пытался сохранить ясность мысли, действовать рассудительно, но даже его сила духа, казалось, начинала давать трещину.

А я… я не мог отвести взгляд от озера. Что-то необъяснимое, тёмное, глубоко внутри меня тянуло к нему. Будто озеро заглядывало в самую глубину моей души, вызывая вопросы, на которые у меня не было ответов. Это озеро способно лишь забирать душу и жизнь изрыгая вместо цветущего и живого, нечто, что не должно существовать ни в одном из миров. Если я был пленником этого озера, то почему я не стал этой уродливой тенью? Возможно внутри я гораздо уродливее, того, что она способна создать.

Что, если Абель постигла та же участь? Эта мысль проникла в меня глубже, чем я ожидал. Что если она, та, которой я поклялся отдать всё, та, ради которой я готов был разрушить миры, теперь лишь тень в этом проклятом мире? Представить её пленницей этого мира, где тьма пожирает всё живое, было невыносимо. В голове мелькали образы: её крылья, теперь сломаны и никогда больше укроют мир от невзгод и потрясений; её глаза, которые когда-то были полны света, теперь отражали только пустоту и боль. Её руки, что несли утешение и тепло, теперь, возможно, цеплялись за отчаяние, как за единственное, что осталось в этом мире. Рожденная лучами рассветных солнц, стала пленницей вечной ночи. И где-то сейчас взявшись за руки с болью и отчаянием она пытается найти очертания прежней жизни. Я не мог допустить, чтобы её судьба стала такой. Если она здесь, если она всё ещё существует в этом мире, я найду её. Пусть даже это будет означать пройти через весь ад, который этот мир может предложить.

Мы покинули это мрачное место, оставив за спиной злосчастное озеро. Шаги были быстрыми, почти беглыми, словно тьма, что выползала из-за горизонта, могла настигнуть нас в любой момент. Солнце, уже почти потухшее, медленно опускалось за край мира, окрашивая небо в тусклый оранжевый свет. Оно словно боролось с собой, не желая окончательно уйти и оставить нас наедине с темнотой. Но его силы быстро угасали, и вместе с его уходом холод заползал в каждый уголок леса. Сумерки поглотили всё вокруг. Они не принесли с собой покоя, как это бывает в обычных мирах. Здесь тьма лишь усиливала ощущение опасности, делая каждую тень живой и угрожающей. Становилось всё труднее отличить реальность от порождений мрака, который окутывал нас.

Остановились мы лишь тогда, когда силы окончательно покинули нас. Усталость окутала тело тяжёлой пеленой, и каждый шаг давался с трудом. Эвалин, несмотря на очевидное изнеможение, всё же решила обойти окрестности, чтобы убедиться в нашей безопасности. Её решительность восхищала — даже в такие моменты она не позволяла себе расслабиться. Я опустился на холодную землю, чувствуя, как она забирает последние крохи тепла из моего тела. Но этот холод был уже привычен. Игнис сел рядом, молча поглаживая рукоять своего стилета, будто тот мог дать ему хоть какое-то спокойствие. Ноир тихо разглаживал обожжённый уголь сухой веткой. В тишине мы сидели вокруг едва заметного огонька, который не сильно и согревал нас. Всполохи пламени отражались в глазах, придавая им былой блеск. Наконец, вернулась Эвалин. Её шаги были тяжёлыми, и уставшими. Она коротко кивнула, подтверждая, что поблизости было спокойно. Мы могли отдохнуть хотя бы несколько часов, прежде чем отправиться дальше на встречу с остальными.

Тишина, сетовала с нами на нашем небольшом привале, и была нарушена голосом Ноира. Его слова прозвучали внезапно, но не удивили никого из нас.

— Ральф был одним из нас, — сказал он тихо. В его голосе звучала печаль, но вместе с ней неизбежное принятие.

Все подняли головы, чтобы посмотреть на него, но никто не произнёс ни слова. Его потеря — ещё одно напоминание о том, как хрупки наши жизни здесь, в этом жестоком мире.

Спустя время, выдержав призрачную минуту Игнис сказал.

— Мы знали к чему может привести эта вылазка, мы подошли слишком близко к Иссам.

— По крайней мере мы выяснили, как рождаются тени. Тени и Иссы связаны между собой и за всем этим кто-то стоит. У всего этого должна быть какая-то цель. Произнес Ноир встал с холодной земли и став метаться из стороны в сторону.

— Тебе так и не вернулись оставшиеся воспоминания Ноир? Возможно ответ таиться в причине почему мы были изгнаны из Целестии. — спросила Эвалин Ноира перебирая свои стрелы.

— Все, что знаю я, знаете и вы, кроме Люциуса конечно. Ответил Ноир выдыхая тяжелый воздух через нос.

Мне нужно было знать, что именно им известно о Целестии.

— Расскажи Ноир. Возможно какие-то воспоминания вернуться.

Ноир посмотрел на меня и начал свой рассказ.

— Как я тебе и говорил в лагере. Я помню Целестию как мир, который был далеко-далеко на небесах. Высокие водопады, шум которых был похож на прекрасную мелодию. Зеленые древесные гиганты, которые были выше самих водопадов. Изумрудные холмы, простирающиеся до самого горизонта. И все это омывается самым чистым и голубым океаном, в котором тонут самые красивые закаты.

Я на мгновение вновь погрузился в те образы, которые всё сильнее отзывались в моей душе.

— Творец создал чудесных белых лебедей, непокорных диких мустангов, беспечных, с вечно детским характером дельфинов и множество других прекрасных созданий. Но Бог всегда стремился создать кого-то по своему подобию. Он хотел увидеть себя, сделать их своим зеркалом. И так он создал первых ангелов, которые стали отражением его желаний и мыслей.

Каждое его слово под аккомпанемент хрустящих теплых дров оставляло в наших глазах легкую влагу.

— Творец подарил нам частичку своей души и дал каплю своей мудрости. Мы были не просто созданиями, мы были его продолжением, его идеей, воплощённой в плоти и духе. Целестия была домом, где все существа были связаны между собой и с Творцом единым потоком жизни.

— Создатель любил своих детей и позволял им делать всё, кроме одного, — продолжил Ноир, словно проговаривая давно забытые истины.

— Лишь один запрет маняще спел на одиноком, сутулом, умирающем дереве. Бог просил своих детей никогда не срывать этот плод.

Когда Ноир упомянул древо и запретный плод, холодной рукой по моему телу прошел мороз. Я понимал, что его воспоминания правдивы.

— Немногочисленные ангелы задавались вопросом: но почему? Именно та творческая и стремящаяся к новым открытиям частица души Бога погубила его любимых детей. Ангелы, сорвав запретный плод, заставили Бога задуматься: «Как я могу и впредь творить, если я сам далёк от совершенства?» Горстка ангелов поддалась искушению и ослушивавшись Творца, нарушила один его единственный запрет и подвергла всех нас этим испытаниям.

— Не мы предали Творца, а скорее он сам себя предал. — тихо произнесла Эвалин.

Ноир, подняв бровь, с недоумением посмотрел на неё.

— Что ты хочешь сказать, Эвалин? — спросил он, явно пытаясь понять её мысли.

Она вздохнула, словно пытаясь найти правильные слова, чтобы выразить свои чувства.

— Я не помню того, о чём ты говоришь, — продолжила она. — Но почему было не изгнать тех, кто сделал это? Почему мы должны нести грехи тех, кто совершил этот поступок? — Её голос дрожал от негодования. — И если Отец так любил своих детей, как ты проповедуешь, то почему он так легко отказался от всех нас?

Её слова повисли в воздухе, как неразрешимая загадка. Вопросы, которые она задала, были не только её собственными. Это были вопросы, которые, возможно, каждый из нас задавал себе, но боялся озвучить. Почему наказание было столь жестоким и всеобъемлющим? Почему они, невинные в этой истории, оказались изгнанными, проклятыми скитаться в этом мрачном мире? Я почувствовал, как её слова пробивают брешь в вере Ноира и Игниса. Ведь она была права. Это несправедливое наказание казалось бессмысленным и жестоким. Ноир молчал, возможно, впервые осознавая, что ответов на её вопросы у него нет.

Слова Эвалин, как занозы, проникли в сердце каждого из нас, и тишина снова повисла над лагерем. Все думали о её вопросах, о той несправедливости, которая казалась теперь столь очевидной. Игнис нахмурился, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах можно было увидеть тень сомнения.

— Кто знает, кто сорвал этот проклятый плод? — сказал он, прерывая молчание. — Может, это был я. Или ты, Эвалин? Этого мы никогда не узнаем.

Эвалин, опустив голову, выдохнула. В её голосе звучало смирение, но и боль, которую было невозможно игнорировать.

— Это не справедливо, — с горечью произнесла она, не глядя на Игниса. — Я больше думаю не о том, кто осмелился сорвать плод, а о том, как Отец мог так поступить со всеми нами.

— Отец, раздираемый противоречиями, закрыл врата Целестии, — медленно добавил Ноир, пытаясь не дать пламени сомнений окончательно разгореться. — Он не мог больше творить, ибо его собственное несовершенство стало для него непереносимым бременем. И теперь мы стали пленниками этого мира, оставленными между небом и землёй. Мы здесь не по своей воле, но и возвратиться уже не можем. Мы — тени прошлого, забытые даже теми, кто нас создал. Но я все еще верю, что, следуя его слову мы сможем заслужить прощение.

— Заслужить прощение… Ну да конечно. Усмехнулась Эвалин в очередной раз убедившись в своей правоте.

Ноир смотрел на нее с раздражением, но вскоре перевел взгляд на меня и спросил.

— Люциус, что говорят твои воспоминания? Ты знаешь, кто обрек всех нас?

Эвалин смотрела на меня своими голубыми глазами в надежде найти поддержку. Я был полностью на ее стороне. Однако услышав этот вопрос, я понял, что пока, что я в безопасности.

— Не знаю, кто это сделал, но он точно не разделял взгляды Отца. Возможно, он думал, что Целестия это золотая клетка. Мы жили в мире, где свет не отбрасывал тени. Некоторые хотели выбирать, чувствовать, ошибаться, падать, чтоб потом подниматься, но этот мир был слишком идеальным для нас. Целестия была миром вечного штиля, миром, в котором нет маяков, потому что ты никогда не заблудишься.

Мои слова повисли в воздухе, и я почувствовал, как они начинают проникать в сознание каждого. Ноир, до этого собранный и уверенный, на мгновение задумался, его взгляд потускнел, словно он тоже начал видеть Целестию с другой стороны.

— Может, ты прав, — пробормотал он.

— Может, это и была золотая клетка, и кто-то из нас хотел вырваться. Но в какой мир мы попали? Это... это ли свобода?

Эвалин опустила голову, её плечи едва заметно вздрогнули. Она была на грани слёз, и мне стало ясно, что эти размышления лишь усугубляли её боль. Она, как и многие из нас, искала смысл в том, что с нами произошло. И, возможно, искала оправдание своему страданию.

— Мир без тени, — продолжила она, поднимая глаза. — Это звучит так привлекательно, но, может быть, именно тени и делают нас живыми. Мы не могли по-настоящему жить в Целестии, потому что не знали боли, страха, утрат...

Игнис, всегда молчаливый и хладнокровный, вдруг заговорил:

— Жизнь... жизнь заключается в борьбе, в выборе между светом и тенью. Без этого выбора... что мы? — Он сделал паузу, будто взвешивая свои слова.

— Может, изгнание было не наказанием, а возможностью. Возможностью быть теми, кто мы есть на самом деле. Слова Игниса осели в тишине ночи, и каждый из нас погрузился в свои мысли.

Мы продолжали сидеть у тлеющего костра, ощущая холод окружающего мира, но с теплом надежды внутри. Спустя некоторое время смотря на танец слабого огня, мои веки закрылись, и я не на долго уснул.

Сны обрушились на меня, как давно забытая радость, которую я не знал, что могу вновь испытать. В этих снах я видел её — золотые очертания её волос, что сливались с первыми лучами рассветного солнца. Она была настоящей, такой, какой я её помнил: сияющей, как воплощение самого света. Рукой она рисовала невидимой кистью, проводя по воздуху ладонью, и на моих глазах безжизненная пустыня превращалась в цветущий оазис. Тусклый песок сменялся яркой зеленью, сухие деревья оживали, распуская свои кроны, и реки вновь начинали течь. Она обернулась, и ее улыбка затмила все прекрасные пейзажи, что она создала у меня на глазах.

— Слушай мой голос, Люциус и мы снова будем вместе…

Её слова, словно эхо, отозвались внутри меня, и я осознал — именно её голос спас нас от гибели.

— Как мне найти тебя Абель? — прошептал я в ответ.

Но вместо ответа была тишина, тяжёлая, густая, словно покрывало, скрывающее истину. Вдали раздался лишь едва уловимый шёпот ветра, казалось, что сам этот выдуманный мир затаил дыхание в ожидании её ответа. И тогда, в той тишине, в глубине моего сознания, я уловил её последний шёпот, как далёкий зов:

— Я пленница этого мира, как и ты Люциус. Я пленница той, кто мечтает творить, но создает лишь тени.

Ее слова были загадочны, и я до конца не осознавал это плод моего воображения или действительно Абель пытается, что-то мне сказать.

— Обещай мне Люциус, что ты найдешь меня. Я буду вести тебя, ты больше не одинок.

Ее рука коснулась моего лица и тогда я ощутил все ее тепло и ласку. Это была она, моя Абель.

— До скорой встречи Люциус. Я всегда буду рядом с тобой…

Ее лик растаял и мои руки так и не успели к ней прикоснуться. Она сказала, что я не одинок, но я вновь стою на холодной земле в одиночестве. Я буду ждать нашей следующей встречи Абель, и чтобы не произошло я вызволю тебя из этого плена.

Я открыл глаза, мир вокруг стал обретать прежнюю форму. Игнис, Ноир и Эвалин молча смотрели на меня уже готовые выдвигаться в путь. Я лишь тихо произнес.

— Это был голос Абель. Голос той, кто спас нас тогда в лесу.

— Абель это та которую ты пытаешься найти? Спросил Ноир

Лишь кивнув головой в ответ Эвалин с доброй улыбкой сказала мне.

— Уверена ты найдешь свою Абель.

Слова Эвалин согрели меня, словно проблеск солнца в холодной зимой. Я посмотрел на нее, видя в её улыбке не просто сочувствие, но и понимание. Мы все искали что-то в этом мире – кто-то искал путь домой, кто-то искал смысл, а кто-то, как я, искал тех, кого любил. Ноир, увидев мой кивок, вновь загорелся надеждой, его взгляд стал более уверенным, решительным. Он, возможно, тоже верил, что, найдя Абель, мы сможем найти что-то большее, чем просто ответ на наши вопросы. Игнис, как всегда, оставался сдержанным, но в его глазах я уловил тень уважения. Он не задавал лишних вопросов, зная, что время для разговоров ещё наступит.

— Ну что ж. тогда в путь, нам нужно успеть к остальным. — сказал Игнис, поворачиваясь к пути перед нами.

Мы двинулись вперёд, оставив позади место нашего короткого привала. С каждым шагом я чувствовал, как зов Абель становится всё сильнее. Она стала моим маяком в этом беспросветном тумане, и мы подобно кораблям, что некогда блуждали в бесконечном океане, обрели хоть и призрачный, но путь.

***

Я всегда любила новые места. Всякий раз, когда мы отдаляемся от Иссов и вокруг воцаряется тишина, я чувствую себя легче, словно могу вновь дышать полной грудью. Новые места... Они так похожи на те, что мы оставили позади, но в них всегда есть что-то своё, что-то отличное. Может, это всего лишь иллюзия, но я научилась находить эти отличия. Я стояла у обрыва, где открывался вид на пустошь. Порой, когда мне выдавался шанс вернуться в лагерь я просто стояла часами и любовалась этим видом. Мои глаза дорисовывали картину, придавая краски здешним лесам. Я представляла себе весну, когда зелень деревьев простирается до горизонта, а в небе видны караваны из тысячи перелетных птиц, что возвращаются домой. Песня сойки пробуждает солнце, и ее рассветная полоса купает мир в золоте своих лучей. Звуки трескающихся дров, мерное стучание молотков в полевой кузнице, что не умолкают до самого заката и шум обыденной лагерной жизни медленно возвращают меня в реальный мир. Обернувшись, я снова видела привычный мир, хоть и далеко не идеальный, но всё же ставший домом. Здесь, среди тех, кто выжил, среди друзей и товарищей, жизнь продолжалась, пусть и не так, как я мечтала.

Я наблюдала за лагерем, и мой взгляд остановился на Ноире. Вокруг него всегда было много людей, словно он был центром этого небольшого мира. Он выслушивал просьбы, давал указания и поддерживал каждого. Без него всё, казалось бы, более хаотичным, и мысль о том, насколько важен его вклад, мелькнула в моих мыслях. Я заметила, как Ноир помогает разрешать споры, организует вылазки и вдохновляет людей на новые подвиги, даже когда надежды почти не осталось. Его присутствие делало жизнь в лагере чуть более устойчивой, словно он был тем якорем, который удерживал их всех от окончательного погружения в пучину отчаяния. Неподалёку Игнис молча помогал с припасами. Он всегда был спокоен и немногословен, но его действия говорили сами за себя. Каждый, кто получал от него помощь, знал, что может положиться на его силу и решительность. Игнис, несмотря на своё суровое обличие, был той незаметной опорой, на которую все могли рассчитывать.

Что касается Люциуса… В нем было что-то необычное, нечто, что будто сошло с другой страницы жизни. Он всегда был сам по себе, словно его мысли были где-то далеко, и в этом мы с ним были схожи. Но не смотря на все это он всё же излучал тепло, которое трудно было не заметить стоило ему только быть рядом. Под крыльями выразительных бровей его карие глаза с длинными ресницами излучали бесконечную доброту. Я часто задавалась вопросом, о чём он думает, когда молчит и уходит в себя. Может, о прошлом, о тех, кого потерял, или о будущем, которого мы все так боялись? Но при этом было что-то неуловимо уверенное в его взгляде, как будто, Люциус знал, куда идёт. Он стал провидцем в нашем лагере. Голоса, которые превращали других в безумцев, для Люциуса стали путеводными звёздами. Он спасал нас от встреч с Иссами, его предсказания и советы стали важнейшей частью нашего выживания. Я понимала, что именно Люциус, несмотря на своих внутренних демонов, помогал другим бороться с их страхами. И когда кто-то по неосторожности ранился, Люциус всегда был рядом. Его руки сильные, но недостаточно, чтоб владеть мечом, зато знающие секреты исцеления, приносили облегчение и надежду, словно он черпал силу из самого света, который, казалось, давно погас в этом мире. Как раз в этот момент лагерь вновь ненадолго обволок золотой свет, исходящий от рук Люциуса и легкий стон боли одного из наших разведчиков утих. Наши взгляды с Люциусом сошлись и своей улыбкой он подарил не меньше тепла и света мне тогда. Разобравшись с раненным, он спокойно шел в мою сторону. Облокотился на соседнее дерево, и мы решили вместе встретить закат над пустошью.

— Как он себя чувствует? — Спросила я, нарушив не ловкое молчание, не отводя взгляда от пустошей.

— Жить будет. Попал в старую ловушку, оставленную Иссами. Забрели слишком далеко, хотя даже и там Иссов нынче встретить сложно. Рад тебя видеть Эвалин. Давно вернулась? — Сказал Люциус, потирая свои руки.

— Совсем недавно перед закатом. Пару недель не встречала следов Иссов. Это либо затишье перед бурей, либо…

— Будем надеяться на лучшее. Я тоже не слышу их присутствия в последнее время. — Сказал Люциус, сложив тряпку с вкраплениями крови.

— Возможно они осознали, что теперь ты с нами и этот таинственный голос, направляет нас? Кто знает, возможно и мне больше не придётся ходить по этим лесам в одиночестве. — Сказала я улыбнувшись.

— Я всегда думал, что ты любишь одиночество. Что лагерная жизнь не для тебя и всякий раз, когда появлялась возможность ты отправлялась в леса. — Сказал Люциус, наклонившись в мою сторону, желая услышать мой ответ.

— Знаешь Люциус, я и в правду люблю одиночество. Я всегда чувствовала себя чужой среди здешних. Они так слепо верят в возвращение в Целестию, готовые простить все. Я уже давно смирилась с жизнью, которая сейчас нависла над нами. Благо я особо не помню Целестию и мне не так сложно было с ней расстаться.

— В этом мы с тобой похожи, Эвалин. — остановился Люциус, будто не договорив.

— Одиночество, признак сильных. Мы не можем изменить судьбу, которая нам уготовлена, но мы не обязаны встречать ее в одиночестве. — С улыбкой сказал Люциус, бросив взор на пустоши.

— Ну что ж… Тогда будем одиночками вместе. Тихо произнесла я.

Я давно не слышала слов поддержки. Вокруг всегда витали повышенные тона и каждый хоть и вместе, но старается ради себя. Люциус же искренне старался на благо всех нас.

***

Наш новый лагерь стал для нас небольшим убежищем от мира, который всё больше рушился вокруг. Гора позади нас служила естественным укрытием от суровых холодных ветров, а лес впереди — хоть и был изрядно опустошён, всё же предоставлял достаточное количество продовольствия и древесины для костров. Это место казалось чуть более мирным, чем те, что мы оставили позади. Иссы почти не появлялись — словно нас не существовало для них. Такое затишье настораживало, но в то же время давало возможность выдохнуть, хоть на время. Я смотрел на Эвалин и понимал, что вижу Абель, на столько они были похожи. И растаявшее сердце некогда одинокой волчицы и вовсе подчеркнуло это сходство. Я понимал, что она одна из немного, кто возможно сможет меня понять, мой поступок. Хотя порой я и сам себя не понимаю, будто-то, кто-то моими руками пошел против всех и сорвал этот плод. Но оставаясь на едине с собой и задавая себе этот вопрос. Зная, чем все обернется, поступил бы я также? И почему-то в голове выплывает однозначное «да». Но делиться своей историей было слишком рано, даже с Эвалин…

— Поделись. О чем ты думаешь, Люциус? — Тихо прошептала Эвалин, будто прочитав мои мысли.

— Наверно думаю о ней… о той, кого ищю. — тихо произнёс я, словно пробуя на вкус, обращаясь не только к Эвалин, но и к Абель, в надежде, что она услышит.

— Расскажи мне о ней. Кто знает, может в этом или в другом мире я тоже кого-то потеряла? В ее лице сошлась улыбка и легкий блеск на глазах.

— Хотел бы я не помнить и жить как все. Но ни что в этом и других мирах не сможет стереть ее образ.

— Абель… — начал я тихо, почти шёпотом, — она была светом в моем мире. Тем светом, что не отбрасывал тени. Её улыбка могла осветить даже самые мрачные уголки души. И вместе с этим... она всегда казалась далёкой. Словно принадлежала другому миру, не этому, не нашему. Я всегда чувствовал, что она была кем-то больше, чем просто ангелом среди нас.

Эвалин внимательно слушала, её улыбка стала мягче, взгляд — глубже.

— Я пытался найти её столько раз… Пытался понять, почему она исчезла. И каждый раз, когда закрываю глаза, я снова вижу её. Её волосы, как солнечные лучи, её голос — как ветер, шепчущий тайны на грани слышимости. Иногда мне кажется, что она всё ещё здесь, в этом мире, где-то рядом, — Я замолчал, как будто боялся продолжать.

— Ты найдешь ее, Люциус. Я давно перестала верить в чудеса, но это не значит, что им нет места даже в этом мире. То, как ты говоришь о ней, заставляет и меня верить.

— Надеюсь Эвалин… И спасибо тебе за все. Робко сказал я.

Остаток времени мы молча наблюдали, как ослабевшее солнце медленно скрывается за горизонт, унося с собой последние проблески света. Его тусклые лучи растворялись в холодных сумерках, уступая место мраку. Тени удлинялись от зажжённых факелов, танцуя внутри лагеря. Эвалин, стоявшая рядом, всё так же молчала, погружённая в свои мысли. Тишина между нами не была пустой — она была наполнена чем-то глубоким, чем-то неуловимым, словно мы продолжали говорить, но уже внутри себя. Странное чувство так же не покидало меня, будто эта ночь принесёт с собой больше, чем просто темноту. Вскоре мы отправились к месту ночлега, уставшие от долгого дня. Ноир погрузился в сон почти сразу, его дыхание было глубоким и ровным — явный признак того, как сильно его измотала лагерная рутина. Игнис, напротив, не позволял себе полностью расслабиться. Он сидел, скрестив руки на груди, лишь едва прикрыв глаза. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, словно готовым в любой момент отреагировать на угрозу. Его собранность и настороженность были привычны, и мне казалось, что даже во время сна он умудрялся быть на страже. Эвалин сидела неподалёку, по привычке обдумывая что-то своё, её тонкий силуэт сливался с ночной темнотой, и лишь слабый отблеск угасающего костра освещал её лицо. Я заметил, как её взгляд блуждает между нами и миром за пределами лагеря, будто что-то ещё, кроме сна, терзало её мысли. Я лег на спину и вновь стал разглядывать ночное небо в надежде увидеть падающую звезду. Но порой мне кажется я буду последним пришедшим в этот мир.

В тот вечер я, наконец, чувствовал себя готовым окунуться в сон, надеясь снова увидеть её — Абель, её образ, который так долго вел меня. Казалось, что на мгновение счастье было совсем близко. Но сон, который начинался с золотого сияния её волос и теплоты её прикосновений, вскоре превратился в нечто иное. Я видел ту же пустыню, что она однажды превратила в цветущий оазис. Но теперь цветы увядали, их лепестки опадали, как слёзы, смешиваясь с песком. Небо, когда-то такое яркое, медленно темнело, превращаясь в бескрайний купол тьмы. Абель стояла на расстоянии, её облик начинал мерцать и искажаться, словно её душа терялась в этой ночной бездне. А потом всё изменилось. Тени начали тянуться к ней, обвивая её ноги, руки, шею... Её голос больше не был ласковым, искажённый шёпот превращался в неразборчивый хор боли и отчаяния. Я пытался подойти к ней, но каждый шаг отбрасывал меня назад. Её крик эхом разносился по пустыне, а я был бессилен. Позади меня возникла фигура, от которой исходил зловещий багровый свет. Она была как тень, на фоне затухающего мира, а мрак, льющийся из её плаща, окутывал Абель словно удушающие цепи. Плащ таинственной сущности колыхался на ветру, и я заметил её лицо, скрытое под черным капюшоном. Из прорези в белоснежной фарфоровой маске на меня обрушился ее пронзительный взгляд. Этот взгляд... Было в нём что-то пугающе знакомое. Я понял, что это не просто враг или чудовище из моего сна. Это была Абель — её искажённая, лишённая света темное отражение. Она лишь стояла неподвижно, поглощая мою Абель. Сквозь хаос и звуки льющихся теней я слышал лишь робкое.

— Не слушай мой голос, слушай свое сердце, и ты найдешь меня!

Тьма замыкалась всё плотнее, охватывая Абель и поглощая всё вокруг. Вскоре её не стало, как и всего мира. Я остался один в абсолютной тьме, где не было ни света, ни звука — лишь пустота.

Я открыл глаза и увидел перед собой Эвалин и Игниса. Они сидели рядом, а Эвалин аккуратно прикладывала к моему лбу мокрую ткань. Её голубые глаза были полны беспокойства. Теперь, когда я снова был в этом мире, я бы выбрал никогда больше не спать. Я лишь чувствовал, как сердце бешено стучит в груди.

— Ты горячий, — тихо сказала Эвалин, не отводя взгляда. — Мы пытались тебя разбудить, но ты словно был в другом мире.

Я смотрел на них, не в силах произнести ни слова. В моей голове до сих пор звучал голос Абель, её предостережение, её прошение не слушать голоса. Но как я мог? Я так запутался, Абель… Как слышать то, что не бьется без тебя?

— Всё в порядке, Люциус. Просто дурной сон. — голос Игниса прозвучал мягче, чем обычно.

Спустя мгновение я почувствовал, как силы возвращаются ко мне, и смог подняться на ноги. Леденящий воздух обжигал кожу, но в этот раз я был рад этому ощущению. Оно вернуло меня в реальность, позволило ощутить жизнь вокруг. Я глубоко вдохнул, позволяя холодному воздуху прочистить мысли. Эвалин, заметив, что я в порядке, улыбнулась, хотя в её глазах ещё оставалась тень тревоги.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она, выпрямляясь.

Ночь была в полном разгаре, и казалось, что она ничем не будет отличаться от прошлых. Те же слабые звезды, окруженные тусклой луной, были лишь отблеском далеких светил, давно забытых миром. Тишина, такая же бескрайняя, как небо, внезапно была разорвана гулким, протяжным звуком. Это был не гром — на небе не было ни облачка. Что-то древнее, словно гимн небес, вкралось в самую суть земли, мощным гулом заставляя дрожать почву и сердца. Все вскочили, мгновенно напрягшись, устремляя взгляды в пустое небо, пытаясь понять, откуда пришел этот звук. Лагерь погрузился в тягостное молчание, каждый ожидал увидеть что-то невероятное, неведомую причину этого странного явления. Ноир, который сначала был так же встревожен, как и все, вдруг изменился. Его лицо преобразилось. Он замер, как пораженный молнией, и его глаза засветились небывалым восторгом. Его тело покрыли мурашки, но он стоял, словно завороженный, вглядываясь куда-то вдаль, в пустоту, которую не могли видеть остальные.

— Это... это оно, — тихо прошептал он, едва сдерживая волнение.

Вскоре небо словно треснуло, будто его разорвали пополам. Небесное тело, стремительно мчащееся по небосклону, оставляло за собой полосу ярких, давно забытых цветов — оттенки, которые казались невозможными в этом мрачном мире. Из едва заметной точки оно быстро разрослось до размеров солнца, заливая землю светом, что напоминал гамму рассветов Целестии. Оно неслось с оглушающей скоростью, озаряя горизонт. Весь мир вокруг преобразился под его светом: мертвые деревья леса, казалось, ожили в тех самых цветах, которые мы когда-то знали. Свет этого тела был теплым, полным жизни и надежды. Всё будто оживало под его лучами. Оно направлялось прямо за леса, туда, где находился наш старый лагерь. И вскоре на место гула пришел яростный хлопок удара об землю, такой силы, что меня слегка оттолкнуло назад, а слабые листья, что с трудом держались на ветвях и вовсе пали на землю.

Все вокруг сжались в страхе, стараясь защитить себя и друг друга, но только Ноир сохранял спокойствие. Он уверенной походкой приблизился к нам и, едва сдерживая нетерпение, произнес:

— Мы должны выдвигаться, прямо сейчас.

Эвалин и Игнис мгновенно собрали самое необходимое, и вскоре были уже готовы. Я же стоял растерянный, пытаясь осознать произошедшее.

— Что это было? — спросил я, стараясь поспеть за широким шагом Ноира.

Он, не оборачиваясь, ответил:

— Это падающая звезда, Люциус. Нужно успеть добраться до ангела, пока это не сделали Иссы.

Эти слова заставили моё сердце биться быстрее. Взволнованность Ноира охватила и меня, и я ведомый его словами, последовал за остальными, двигаясь в сторону места падения звезды.

Мы двигались по склону вниз, и с каждым шагом ночь начинала отступать, недовольная тем, что её мрак был нарушен вторжением падающей звезды. Тусклый свет рассветного солнца постепенно обнимал землю, растворяя тьму, и её холодное, безмолвное царство уступало место новому дню. В небе ещё бледно мерцали несколько звёзд, но их свет угасал, проигрывая борьбу с наступающим утром. Я пытался прислушаться к сердцу, но оно предательски молчало. Внутри меня разгорелась тихая, но неумолимая надежда. А вдруг… это была она? Абель? Я взглянул на Ноира, который уверенно шагал вперёд, его лицо было сосредоточенным и напряжённым. Игнис и Эвалин молча следовали за ним, но я видел, что и их мысли заняты тем, что нас ждёт впереди.

— Я уверен Иссы так же направляются к месту падения. Нужно действовать быстро. Все разговоры оставим на потом, главное нельзя допустить, чтоб ангел достался Иссам. — Ноир говорил это вновь и вновь в разных формах.

Чем ближе мы подходили, тем больше преображалась природа вокруг. Было ощущение, что сам мир пробуждается от долгого сна. Листья на деревьях становились гуще, их цвет был насыщеннее и ярче, а кора приобрела здоровый древесный цвет. Некогда покрытая пылью мертвая земля под ногами покрылась мелкими цветами, которые тянулись к свету, пробиваясь через толщу дышащей почвы. Даже воздух, казалось, стал другим, свежим, как утренний бриз в Целестии. Я услышал пение сойки, и на мгновение мне показалось, что я вновь вернулся домой — в тот мир, который был для нас потерян. Это было настолько неожиданно, что я остановился, не веря своим глазам. Мы шагнули из пустошей в оазис, который рождался у нас на глазах. Свет становился ярче, и я понимал, что мы приближаемся к тому месту, где произошло падение звезды.

— Это... невозможно, — прошептала Эвалин, оглядываясь вокруг, словно боясь, что это всё исчезнет в одно мгновение.

— Нет, возможно, — ответил Ноир с ноткой уверенности в голосе.

Каждый шаг приближал нас к разгадке — к тому, что стало причиной падения. Но в душе я всё сильнее надеялся, что это была Абель. Сквозь густую зелень и разноцветную дымку перед нами предстала фигура женщины в белоснежной мантии. Она сидела неподвижно, облокотившись на дерево, укутанная в массивный капюшон, который скрывал её лицо. В её руках был младенец — его голову она нежно прижала к губам, тихо покачивая и шепча что-то похожее на колыбельную. Эта сцена была одновременно пугающей и притягательной, словно само время замерло вокруг неё. Мои спутники застыли, не зная, что делать дальше. Я чувствовал, как холодок прошелся по моей спине. Это было как видение из сна, но слишком реальное, чтобы быть иллюзией.

— Кто она? — прошептала Эвалин, не сводя глаз с женщины. Ноир сделал шаг вперед, но остановился. Я же чувствовал странную связь с ними, как будто её присутствие пробудило во мне нечто давно забытое. В голове мелькнула мысль: "Абель?"

Я стоял, чувствуя, как время словно замедлилось вокруг нас. Женщина — ангел — дрожала, её дыхание было сбивчивым, она цеплялась за голову, будто пытаясь избавиться от неведомых мыслей или видений. Младенец в её руках оставался тихим.

— Прошу, не бойся... — повторил я, чувствуя, как собственное сердце сжимается от этого зрелища. Золотой свет, струящийся из моей ладони, стал ярче, словно пытался передать ей мою уверенность. Ноир нервно оглядывался, его голос был полон тревоги.

— Люциус, не время. Они скоро будут здесь, нам нужно уходить!

Но я не мог отступить. Её судорожные движения, её страх — всё это кричало мне о том, что она нуждается в помощи. И тогда вновь я услышал этот голос в голове, шепчущий будто приказ: «Они приближаются, оставь их!». Внутри меня разгорелся конфликт. Здравый смысл подсказывал, что нам нужно уходить, что Иссы могут быть уже близко, но сердце кричало обратное. Я чувствовал, что не могу бросить их здесь, одних, под угрозой того, что они станут очередными жертвами. Я сделал шаг ближе, невзирая на голос в голове, пытаясь убедить себя, что поступаю правильно.

— Мы не оставим тебя здесь, — твёрдо сказал я, пытаясь заглянуть ей в глаза под непроницаемой тканью, хотя она всё ещё не смотрела на меня.

— Пойдём с нами, мы защитим тебя. Всё вокруг казалось замершим в ожидании её ответа.

Ее движения стали менее дерганными и сквозь дрожащие руки, собрав все оставшиеся силы она кивнула в ответ.

— Хорошо. — тихо вырвалось из моих уст. Я осторожно помог ей встать, её слабые ноги едва держали, и она почти опиралась на меня всем телом. Эвалин взяла малыша из её рук, прижимая его к себе с такой осторожностью и теплотой, которой я не ожидал. Её взгляд, всегда сосредоточенный и холодный, всякий раз, когда она орудует луком, но сейчас цвет ее глаз разлился бирюзовыми волнами, отдавая тепло. Глаза, которые обычно были полны стальной решимости, сейчас казались мягкими и глубокими, как океан, наполненный заботой. Игнис подставил плечо, и вместе мы продолжали путь. Голос в моей голове не смолкал, его звучание становилось все громче, неумолимо повышая тон: «Оставь их! Оставь!» Я попытался оттолкнуть эти мысли, сосредоточиться на каждом шаге, но его настойчивость с каждым моментом росла, пробираясь сквозь мои мысли, как яд. Мы вышли за пределы ожившей рощи, и краски жизни исчезли так же резко, как и появились. Теперь под нашими ногами снова была мертвая земля, иссушенная и безжизненная. Воздух стал холоднее, а небо потускнело, как будто свет, которым нас озарила падающая звезда, постепенно умирал.

Мы продвигались как можно быстрее, стараясь не обращать внимания на усталость. Наконец, когда казалось, что опасность отступила и мы оказались на полпути к лагерю, напряжение немного спало. Ноир шел впереди, его шаги были уверенными, как всегда, а позади него Эвалин c ребенком на руках, укутанного в белоснежные лоскуты. Ребенок выглядел мирно спящим, несмотря на напряженную обстановку вокруг. Мы с Игнисом плелись позади, поддерживая ангела, которая едва могла стоять на ногах. Путь казался спокойным, но что-то в воздухе начало меняться. Я чувствовал, как вокруг нас нарастает напряжение, и внутри вновь зашевелилась тревога. Хотя мы не видели и не слышали Иссов, я знал, что это ощущение не было просто моим воображением.

— Что-то не так, — тихо произнес я, оглядываясь вокруг. Я взглянул на ангела, её лицо всё ещё было скрыто под капюшоном, но теперь она выглядела ещё слабее. Её дыхание стало еще более прерывистым. И вскоре некогда ослабевший ангел, скоростью молнии и силой стаи диких лошадей, вынула стилет Игниса из его ножен и оказалась у нас за спиной. Не успев осознать, что произошло, она ринулась в нашу сторону, вперед острым лезвием на перевес. Я услышал лишь звон стали, вырвавшейся из ножен, и звук этого же металла, пробивающего плоть. Игнис встав передо мной закрыл меня от надвигающего удара. И сердце его было пронизано его же собственным стилетом. Глаза Игниса расширились от боли, но в его взгляде не было страха — только решимость. Он сделал это, не задумываясь, без колебаний, и я чувствовал, что ему было важно защитить нас всех, даже ценой собственной жизни. Его тело пошатнулось, а затем рухнуло, как подкошенное.

— Игнис! — крикнул я, обхватив его падающее тело. Кровь начала быстро растекаться по земле, и я прижал его к себе, ощущая, как его жизнь уходит.

Моё сердце сжалось от ужаса и гнева, но я был слишком потрясен, чтобы что-то предпринять. Ангел стояла перед нами, её лицо всё ещё скрыто под капюшоном. Это был не тот ангел, который казался беззащитным и уязвимым несколько минут назад. Что-то в ней изменилось — и это что-то несло смерть. Ноир и Эвалин уже бросились к нам, и я видел ужас в их глазах. Когда она сняла капюшон, её лицо источало боль. Она закричала, пытаясь избавиться от мучающих её голосов, и этот крик эхом разнёсся по всему лесу. Её руки дрожали, будто она только что осознала содеянное. Я смотрел в её глаза, полные страха и сожаления. Это был не взгляд убийцы, а того, кто не смог совладать с тьмой, живущей внутри. Прежде, чем она окончательно потеряла себя, её голос зазвучал едва слышно:

— Мне жаль… Позаботьтесь о моей дочери…

И с этими словами её тело начало медленно меняться. Искра надежды, на мгновение вспыхнувшая в её глазах, исчезла, уступив место мёртвому холоду. Мы все стояли в оцепенении, наблюдая, как она превращается в Исса. Её черты становились всё более искаженными, будто из неё вырывали душу, оставляя лишь оболочку. Её движения были хаотичны и рваны, словно она танцевала на грани безумия. Дыхание сбивалось, превращаясь в истерические вздохи. Окровавленный стилет дрожал в её руке, направленный в сторону умирающего Игниса, не давая мне даже малейшего шанса излечить его раны. Глухой плач её ребёнка раздавался на фоне, но не мог заглушить ужас, с которым она произнесла следующее. Её голос изменился, становясь глубоким и зловещим, словно принадлежал уже не ей:

— Всё, что я пытаюсь создать, обречено быть мертворождённым... Но ты... ты моё самое совершенное творение.

Её взгляд наполнился ненавистью, и она направила лезвие прямо на меня. В этот момент я ощутил, как страх сковывает всё моё тело. Её слова несли в себе нечто тёмное, нечто разрушительное. Казалось, она уже не осознавала, что происходит, поглощённая внутренней тьмой и голосами, что терзали её разум. Я сжал кулаки, собираясь с силами, но моя душа была разорвана между желанием помочь и необходимостью защититься.

Я судорожно пытался отстраниться от сказанного, но каждое её слово будто впивалось в меня, заставляя сердце биться ещё быстрее.

— Что ты такое? Что тебе от меня нужно? — прошептал я, чувствуя дрожь в голосе, которая выдавала мою растерянность.

Она остановилась на мгновение, и на её лице застыла леденящая улыбка. В её глазах проснулось что-то древнее, тёмное и всепоглощающее. Словно она — сама тьма, принявшая форму человека.

— Я есть всё то, что ты видишь вокруг. — Её голос отдавался в моей голове. — Я твои сомнения и потаённые желания. Я давно наблюдаю за тобой, Люциус, ещё с Целестии. Плод, что я взрастила в вашем мире, сорвал и вкусил именно ты. Мы связаны с тобой.

Её слова пробудили в моей памяти давно забытые воспоминания. Целестия, сияющая и величественная... но что-то тёмное таилось там, неосознанное. Я не мог сразу осмыслить её речь, но одно было ясно — я стал частью её плана, ещё тогда, в прошлом. — Мы связаны с тобой, — повторила она, и мне стало не по себе. Мое тело дрожало, но я пытался держать себя в руках, чтобы не показать слабости. Эвалин и Ноир не могли слышать её. Она говорила только со мной.

Её зов обрушились на меня, как лавина. Тьма, которую я впустил в своё сердце… Всё, что она говорила, казалось, несло на себе отпечаток правды, от которой я пытался убежать. Но больше всего меня поразили её последние слова.

— Ты желаешь быть лишь рядом с ней. — Её голос стал мягче, как будто она понимала моё самое глубокое желание. — И пусть все вокруг окутает тьма, и все миры полыхают огнём, тебе важно лишь одно — быть рядом с ней.

Моё сердце сжалось, когда она отразила то, что я скрывал даже от самого себя. Абель… Всё, что я делал, всё, что я пережил — это было ради неё. Я думал, что сражаюсь за что-то большее, за свет или спасение нашего мира, но в конце концов всё сводилось к одному — к желанию найти её.

— Ты ничего не знаешь, — прошептал я, пытаясь сопротивляться правде, но голос дрожал от слабости. — Я сражаюсь за мир, за тех, кто остался. Её пронзительный смех раздался у меня в голове, и он был полон издёвки.

— Мир? Люциус, не лги себе. Ты уже давно выбрал своё истинное желание. Всё остальное — лишь круги на воде. Я могу дать тебе то, чего ты хочешь. Я верну её тебе. Всё, что тебе нужно, — это принять меня до конца.

Я замер. Голос в моей голове стал почти невыносимо громким. Каждое её слово проникало глубже в моё сознание. Абель… Она была так близко, словно я мог её почувствовать. Но мог ли я доверять этому существу?

— Что ты выберешь, Люциус? Мир и ангелов, которые тебе уже не нужны, или ту, ради кого ты готов всё сжечь дотла? — её слова каплями дождя разносились в моей голове, и я чувствовал, как между мной и реальностью образуется пропасть.

Прижимая умирающего Игниса к себе, я смотрел в его глаза и казалось, что только он мог слышать весь наш разговор. Я почувствовал дрожащую руку Игниса на своей щеке, и его умирающее тепло проникло в мою душу, как последний луч света в сгущающейся тьме. Игнис смотрел на меня с мольбой, пытаясь отговорить меня. Его глаза, несмотря на боль, были ясными. Я сжал его руку, не в силах отвести взгляд от его лица. Мой выбор становился невыносимо тяжёлым. Тьма внутри меня тянула на свою сторону, обещая вернуть Абель. Но теперь, глядя на Игниса, я понял, что, возможно, потеряю не только её, но и всех, кто был рядом со мной.

— Люциус... — его голос прерывался, но он продолжал. — Ты... сильнее... Не дай ей... завладеть тобой...

— Игнис... — прохрипел я, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. — Прости меня...

Игнис закрыл глаза, и его рука ослабла, падая вниз, как будто весь вес мира опустился на меня в этот момент.

Я остался на коленях, прижимая его к себе, пытаясь удержать последние крупицы света, что он мне оставил.

Она сломала меня окончательно, и только я дал трещину в этом замке из стекла. Оставшись без выбора, я тихо склонил голову в знак покорности и мои слезы пали на Игниса окончательно погасив его внутренний огонь.

— Я буду ждать тебя у озера, в месте твоего рождения. Там, где миры сливаются в спираль. — Это были ее последние слова перед тем, как она исчезла, растворившись во тьме.

Мы похоронили Игниса у древа с видом на долину вблизи лагеря. Все ангелы собрались проститься с ним — с другом и защитником, который до последнего дня стоял за нас. Ноир, всегда крепкий и уверенный, на этот раз выглядел разбитым, как никогда раньше. Он стоял у могилы, не отрывая ладони от древа, словно пытаясь передать ему свои последние слова. Его голос был тихим и полным печали:

— Встретимся в лучшем из миров, друг мой. Обещаю, цветы над тобой никогда не завянут.

Эти слова нарушили тишину, оставив нас всех безмолвными перед глубиной скорби. Ноир, потерявший часть себя, остался у могилы Игниса, не желая покидать место прощания. Он тихо стоял, его глаза блестели от сдержанных слез. Он вернется в лагерь лишь глубокой ночью, когда не останется никого, кто мог бы увидеть его слабость. Эвалин, с младенцем на руках, смотрела в сторону, где небо и земля сливались в неразрывный горизонт. Ее губы дрожали, словно под натиском волн надвигающихся слез, но она упорно старалась держаться, хотя сердце её разрывалось от горя. Игнис был для нас всех символом крепкой воли и надежды, и его потеря оставила пустоту, которую ничто не могло заполнить. Мы все прощались с ним по-своему. В каждом взгляде, в каждом молчаливом жесте отражалась одна общая боль, таящаяся внутри каждого из нас. Потеря Игниса была не просто утратой друга, но частью души каждого, кто остался, ещё одной трещиной в нашем хрупком мире. Ребенок на руках Эвалин тихо посапывал, не понимая всей печали, окружавшую нас. Ее невинность и жизнь, которая продолжалась, были единственным светом, пробивающимся сквозь мрак.

В лагере царила тишина, как будто сама природа отдавала дань нашей утрате. Привычная суета, шум и голоса сменились приглушенными шагами и тихими переговорами. Лишь ветер, пришедший с гор, нарушал молчание, принося с собой прохладный воздух и воспоминания о тех, кто покинул нас. Эвалин, держа на руках малышку, нашла в этом младенце не только утешение, но и новый смысл жизни. Она не выпускала ее с момента нашего возвращения в лагерь, будто их сердца слились в единое целое. Когда я подошел к ее палатке, увидел, как она нежно покачивает её. Движения Эвалин были плавными и спокойными, как соленые волны океана в штиль. В глазах Эвалин, обычно таких холодных и сосредоточенных, теперь плескалась любовь, нежная и теплая. Когда малыш улыбался во сне, её взгляд становился мягче, а в уголках глаз блестела едва заметная слеза — то ли по Игнису, то ли от радости прикосновений, говорило о том, что жизнь продолжается, даже в самые трудные времена.

— Ты изменилась, Эвалин. — тихо прошептал я, чтоб не нарушать эту идиллию.

Эвалин слегка кивнула, улыбнувшись и пригласила меня внутрь.

— Знаешь, Люциус… этот мир не для неё. Я была счастлива, веря, что дети Целестии в безопасности, что они далеко от этого ужаса, где-то в других мирах. Но теперь, когда она здесь, в этом поедающим самого себя мире… — её голос слегка дрогнул. — Неужели Отец хочет подвергнуть и её тем же испытаниям, что и нас?

Я снова посмотрел на малышку, её светло-голубые глаза были полны невинности и чистоты. Она смеялась всякий раз, когда Эвалин склонялась к ней, её крошечные руки тянулись к ней, словно весь мир сосредоточился в этом тихом моменте радости. Я чувствовал в ней что-то до боли родное, как будто что-то в её сущности было связано с моей собственной судьбой. Возможно, светлые и теплые ноты Целестии еще не поглотили голодные ветры этого мира.

— Раньше я не знала за что именно борюсь. Я никогда не хотела вернутся в Целестию к Отцу зная, как он поступил с нами. Знал бы ты, сколько раз я желала остановится и дождаться, когда меня настигнет багровое сияния теней, чтоб лишить себя последних искр света, которые стали непосильной ношей и наконец стать частью этого мира. Но теперь я знаю ответ. Я буду жить ради нее, и я сделаю все, чтоб вытащить ее отсюда. В её крохотных пальчиках, в невинном смехе, я вижу проблеск того мира, который мы найдем — мира, где свет может победить тьму. Я готова сама впитать всю тьму этого мира, только бы детям не пришлось проходить через то, что проходим мы.

Ее слова звучали как манифест, как вызов этому миру и Богам, что безмолвно наблюдали за всем из далека. Я стал чувствовать в ней родную душу. Человека, которому я могу доверять.

— Мы справимся Эвалин. Даю тебе слово. Но обещай мне, что доверишься мне, как бы страшно тебе не было. Возможно скоро все измениться.

Эвалин встретила мой взгляд с легким удивлением, словно пыталась разгадать скрытый смысл моих слов. Её глаза, наполненные теплом и болью, скользнули по мне, как если бы она искала подтверждение моей решимости.

— Что ты имеешь в виду, Люциус? — спросила она с едва заметной тревогой в голосе.

Я вдохнул глубже, ощущая, как слова тяжелеют на языке. То, что я собирался сказать, могло изменить многое. Я знал, что мы стоим на пороге чего-то неизвестного, и решение, которое предстоит принять, потребует от нас всей силы и доверия друг к другу.

— Она говорила со мной… Она сказала идти к озеру, когда я буду готов.

— Кто она? О ком ты говоришь Люциус?

— Та, кому принадлежит этот мир. Я давно оказался в ее руках. Моя судьба предрешена, но, возможно, я смогу спасти вас. — продолжил я, выбирая каждое слово осторожно. Мы можем потерять многое, Эвалин, но если мы будем держаться вместе, если ты доверишься мне, у нас будет шанс выстоять.

Я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы слегка дрожат, но она не отводила взгляда, даже когда её тревога стала явной.

— Я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы защитить вас. Но нам нужно быть готовыми ко всему. Прости, но большего я сказать не могу. Просто доверься мне — Вновь повторил я.

— Я верю тебе Люциус. Тихо произнесла Эвалин опустив взгляд на спящее дитя.

Слова Эвалин были как шепот затихающего ветра, их смирение и тихая покорность отдавались эхом в моей душе. Я знал, что в этот момент она не верила непосредственно мне, а просто принимала неизбежное. Её глаза, устремлённые на младенца, казалось, искали ответ там, где его не было — в безмятежном сне ребенка, который не знал ни страха, ни боли этого мира.

— Эвалин… — начал я, но тут же остановился, не находя слов, которые могли бы вернуть ей уверенность.

— Иногда даже маяк — это всё, что у нас есть. И пусть он далёк, но его свет куда-то приведет.

Она медленно кивнула, но не подняла взгляда. Малышка на её руках слегка зашевелилась, выпустив из уст тихий вздох, словно подтверждая неведомую истину. В этот миг я понял, что наше будущее связано с тем, как сохранить то малое, что нам осталось — эту крошечную надежду, теплящуюся в её руках.

Я покинул её палатку с тяжестью на душе, чувствуя её взгляд, который, казалось, всё ещё был прикован ко мне даже после того, как я ушёл. Свет костра, мерцая в такт ночному ветру, рисовал на ткани палатки тени Эвалин с ребёнком на руках — сцена, полная молчаливой стойкости и усталости. Она сидела неподвижно, убаюкивая младенца, который давно уже погрузился в мир безмятежных снов, а сама была погружена в свои размышления. Я чувствовал, что её разум терзали не только мои слова, но и тяжесть того выбора, который ей предстояло сделать. Каждый из нас был пленником своих страхов и ожиданий, и лишь тонкие нити надежды связывали нас с этим миром. Проходя мимо лагерных огней, я видел, как тени других обитателей лагеря сливались с ночной мглой. Время здесь словно остановилось, всё вокруг было подавлено тишиной и ожиданием. Подойдя к своей палатке, я на мгновение задержался у входа, понимая, что вскоре я окажусь в мире снов, где я вновь буду уязвим перед надвигающимися видениями. Но усталость от дня сегодняшнего, который был полон на события медленно опускала мои веки.

Я сел на землю, ощущая, как холодный ветер трогает моё лицо, и закрыл глаза. Внутри меня поднялась буря — но не внешняя, видимая, а та, что жила глубоко в сердце. В голове всплыли мысли, от которых я всегда пытался убежать, но сейчас уже не было смысла прятаться. Я дал им волю. Пусть всё, что скрыто, выйдет наружу. Внутренний голос, тот самый, от которого я убегал так долго, набирал силу. Он не был милосердным. Страшнее любого палача, внутренний я начал рисовать картину того дня, когда все изменилось казалось безвозвратно.

Этот день в Целестии остался в моей памяти, словно выжженный на страницах вечности. Я помню, как мы шли по зелёным лесам, окружённые цветами, что росли, казалось, на наших глазах. Но Абель… В тот день её лицо не сияло, как обычно. Вместо её привычной улыбки и смеха, которые наполняли весь мир вокруг теплом, её глаза были сравни с пасмурным утром с надвигающимися грозовыми облаками, готовыми открыть сезон дождей у южного побережья. Мы не говорили много. Абель шла впереди, касаясь каждого цветка, будто прощалась с ними. Легкое касание её пальцев пытались запомнить каждую деталь, каждую мелочь, которая делала этот мир таким светлым. Её взгляд скользил по каждому лепестку, словно она знала, что больше не увидит этих цветов.

— Что-то не так, Абель? — наконец спросил я, когда тишина между нами стала невыносимой.

Она остановилась, посмотрела на меня с печальной улыбкой, но её глаза выдавали больше, чем она готова была сказать.

— Люциус, ты когда-нибудь задумывался о том, как долго этот мир будет таким, каким мы его знаем? — её голос был тихим, но в нём скрывалось столько тяжести, сколько я никогда раньше не слышал.

Я растерялся. В её словах звучало нечто большее, чем простая философия. Это был вопрос о времени, о судьбе, о том, что ждёт нас впереди.

— Этот мир вечен, Абель. Мы здесь, в Целестии, защищены от всего... не так ли? — я пытался убедить не только её, но и самого себя.

Она отвернулась, взглянув на горизонт, где голубые небеса встречались с вечнозелёными лесами.

— Ничто не вечно, Люциус. Без тебя любой мир сравни этому для меня не имеет значения. Ты моя Целестия…, — её слова прозвучали, как пророчество, будто было что то, что уже предрешено, без нашего участья.

— Но ведь я здесь с тобой, и я буду рядом спустя даже вечность. Прошу расскажи мне, что с тобой? — Взяв ее за руки я пытался заглянуть в ее глаза, которые она прятала от меня.

Абель замерла, когда я взял её за руки, её тонкие пальцы были холодными, как осенний ветер. Она всё ещё смотрела в сторону, избегая моего взгляда, словно боялась, что я увижу в её глазах правду, которую она так старательно скрывала. Её плечи слегка вздрогнули, и она наконец тихо выдохнула, как будто собрала в себе силу сказать то, что уже давно мучало её душу.

— Люциус... — её голос дрогнул, словно она говорила со мной в последний раз. — Говорят, Отец создал мир, подобно Целестие. Теперь он хочет, чтобы я озаряла новый мир даря ему свое тепло. Я буду солнцем в новом мире, Люциус.

Её слова ударили меня, как холодный порыв ветра. Отец создаёт новый мир… и она станет его солнцем? Моя голова закружилась от непонимания.

— Если ты станешь солнцем в новом мире, то я стану его небом. Мы всегда будем вместе. Ты — моё солнце. Ответил я не задумываясь.

— Если бы все было так просто… — ответила она с сожалением в глазах.

— Это не то, что я хочу, Люциус, — сказала она тихо, — но я должна подчиниться воле отца. Мы связаны с этим миром, и я — часть его судьбы. Ты должен понять… моя роль заключается в том, чтобы уйти, чтобы создать жизнь в другом месте.

— Ты не должна делать этого, — я заговорил быстрее, отчаянно. — Мы можем найти другой путь, вместе.

Её глаза на миг смягчились, она наклонилась ближе, её дыхание касалось моего лица.

— Люциус, если бы это зависело только от меня… я бы никогда не оставила тебя. Но иногда даже те, кого мы любим больше всего, вынуждены идти по своему пути. Даже если этот путь ведёт нас в разные стороны.

Её голос дрогнул, сквозь надвигающиеся слезы. Она не хотела этого так же сильно, как и я. Но её судьба уже была написана.

— Что будет с нами? — спросил я, чувствуя, как безысходность проникает в каждое слово.

— Я не могу думать об этом Люциус… — сказала она, бросившись в мои объятия. И это был последний день, когда теплые рассветные лучи Целестии светили нам в спину.

Что-то овладело мной в этот момент. Пелена безрассудства окинула мой разум и решившись на глупость, так и не поговорив с отцом я отправился в запретный лес. Запретный лес... Обитель, таинственного плода о котором нас всегда предупреждали. Лес, овеянный легендами и страхами, которые отталкивали даже самых смелых из нас. Никто не входил туда, зная, что это единственный запрет отца. Но в тот момент, охваченный отчаянием и яростью, я не мог мыслить разумно. Все мои страхи, сомнения и здравый смысл потонули в водовороте боли. И тогда меня что-то толкнуло, что-то невыразимое, не поддающееся объяснению. Я помню, как меня тянуло в ту сторону, словно лес сам звал меня. Кажется, даже земля под моими ногами шептала, приказывая двигаться вперёд. Я был одержим одной мыслью: если Абель должна уйти, стать чем-то великим в новом мире, то я не могу оставаться в стороне. Темнота леса становилась все более густой, словно сама природа пыталась отгородить меня от моего решения.

Небо Целестии, которое я помнил светлым и безмятежным, сейчас было покрыто свинцом. Мощные облака закручивались в спирали, и ни единого луча света не проникало сквозь этот мрачный занавес. Это было грозное, устрашающее зрелище, которого я никогда прежде не видел. Ветер, подобно бестелесному существу, беспокойно мчался по древним деревьям, что обрамляли священную рощу запретного леса. Даже они склонились под натиском его невидимых рук, будто сами мудрые деревья покорно отдавались стихии, преклоняясь перед её всепоглощающим величием. Дождь обрушивался на землю, как нескончаемый поток слёз. Каждая капля падала тяжело, и казалось, что сам мир разделяет мою печаль. Гроза, гром и водопад дождя стали для меня отголосками тех событий, которые навсегда изменили меня. Абель… Её имя пронзило мою душу, как давно забытая мелодия. Она была светом, который я мог потерять. И теперь эти небеса, небо Целестии, проливались в унисон с моими чувствами. Дождь, словно слёзы, которые я не мог больше пролить. В этот момент я чувствовал, что мир вокруг отражал мою внутреннюю бурю. Впереди, сквозь пелену дождя, появился мой старый друг — тот, кто забрёл так далеко, чтобы попытаться затушить боль моего разбитого сердца. Ангел, что был нашим с Абель другом, теперь стоял передо мной. Его звали Ветер. По его велению небеса Целестии дарили жизнь — облака, послушные его силе, проливали воду, питая бескрайние сады, благодаря которым мир процветал. Он выглядел почти неизменным, как и в тот день, когда мы в последний раз вместе смотрели на поля и леса Целестии. Его белоснежная мантия колыхалась на ветру, который он сам и призвал, и каждое его движение было проникнуто той же лёгкостью, с которой он управлял стихиями. В глазах Ветра, таких ясных и глубоких, скрывалась печаль, как будто он знал всё, что я пережил, и был здесь, чтобы разделить эту ношу. Мы когда-то были неразлучны. Он всегда находил правильные слова, чтобы успокоить, напомнить о высших целях и вдохновить на новые свершения. Но сегодня его лицо было серьёзным, как будто то, что он собирался сказать, было важнее всего, что он когда-либо говорил прежде.

Ветер шагнул ближе, его глаза сияли печалью и тревогой, а голос был настойчивый, под стать усиливающейся грозе.

— Люциус, не делай этого! Есть другой путь, всегда есть другой путь. Твоя боль ослепляет тебя, ты не видишь последствий. Одумайся! — его слова звучали в унисон с рокотом грозы, словно сама природа предупреждала о надвигающейся катастрофе.

Я не мог сдержать гнев, который поднимался во мне. Каждое слово Ветра только усиливало это чувство. Я повернулся к нему, тогда моя душа дала первую трещину.

— Я не могу позволить ей уйти, Ветер! — крикнул я, перекрывая рев ветра. — Я не допущу этого. Не с Абель! Она всё, что у меня осталось...

Ветер посмотрел на меня с глубокой грустью, понимая, что мои намерения не смягчить простыми словами. Его крылья, сверкающие белизной, колебались в такт грозовым облакам над нами. Он вздохнул и сказал мягче, но твёрдо:

— Люциус, что бы ты ни сделал, эта боль не уйдёт. Ты должен научиться жить с этим. Ты не спасёшь её, разрушив всё, что вокруг тебя. Не отдавай свою душу тьме...

Но я уже был на грани. Моё сердце горело желанием исправить будущее, и никакие слова не могли вернуть меня обратно. Я сделал шаг в сторону Ветра, и тьма, что взывала меня в глубины леса, сама охватила Ветра. Она начала заволакивать его белоснежные крылья, наполняя их тяжестью. Его сопротивление было сильным, но тьма проникала всё глубже, окутывая его, как змеиный узел, пытаясь сломить его преданность свету. Ветер боролся, его глаза всё ещё полны решимости, но в голосе уже звучала мольба:

— Люциус, прошу! Ты должен был нести свет, а не стать его погибелью! — его голос дрожал, перекрывая шум ветра и дождя, когда тьма плотнее обвивала его, запечатывая его сильнее.

— Прости, Ветер... Прости меня, старый друг, — едва слышно прошептал я, и мои слова потонули в грохоте грозы.

Ветер взглянул на меня последний раз, его ясные глаза были полны разочарования и печали, но он не стал больше спорить. Его крылья, захваченные тьмой, дрожали, но он сопротивлялся до последнего, пока не исчез, растворяясь в бушующем ливне. Он знал, что не сможет остановить меня, но хотел попытался предупредить тех, кто ещё мог вмешаться.

Ветер, бьющий в лицо, затих, а деревья казались стражами, которые наблюдали за каждым моим шагом. Сердце бешено колотилось в груди, но я не мог остановиться. Я шёл, а таинственный голос, продолжал шептать «Вкуси меня, и я дам тебе силу, он будет считаться с тобой». Проходя в глубь леса с каждым моим шагом, деревья редели и становились слабыми, до тех пока я не обрел на одинокое мертвое дерево, каких тут сотни. Оно прорастало из камня согнувшись под весом желтого неизвестного плода. Я остановился перед этим деревом, поражённый его мрачной, зловещей красотой. Густая чёрная жидкость, сочившаяся из плода, казалась отравленной, а её запах — едва уловимый, но доносящийся сквозь воздух. Голос продолжал шептать, становясь все настойчивее, как будто это дерево само говорило со мной: «Вкуси меня, и я дам тебе то, чего ты жаждешь. Ты обретешь силу что изменит исход. Даже отец преклонится перед твоей волей». Я сделал несколько шагов вперёд, приблизившись к плоду, и почувствовал чье-то странное, тяжёлое дыхание за спиной. Я протянул руку, а густая жидкость закапала на мою ладонь, обжигая её холодом. Она была густой, словно сама тьма затекала в мои вены. "Вкуси меня..." — звучало у меня в голове, и я, одержимый отчаянием, поднёс этот тёмный плод к губам.

Когда мои губы коснулись плода, мир остановился. Птицы вдалеке вдруг умолкли, океаны, что всегда напоминали о бесконечности своими волнами, стихли. Казалось, что их бескрайние воды перестали дышать. Весь мир затаил дыхание. Солнце, которое всегда было символом света и тепла, стало меркнуть, медленно утопая в полумраке, словно его заслонял, огромный лунный обломок. Небо начинало темнеть, будто ночь стремительно наступала, не дожидаясь заката. Казалось, что сама реальность и порядок вещей рушатся в этот момент. Плод, который я держал в руках, источал холод, пробирающий до костей. С каждой каплей его тёмного сока, что попадала на мою кожу, я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Это был не просто плод — это было воплощение силы и разрушения, и с каждым мгновением, когда я приближал его ко рту, я понимал, что граница между светом и тьмой всё тоньше.

Вкусив плод, жгучая боль пронзила меня, как будто внутри меня разгорался адский котел. Огонь пылал в горле, прокладывая себе путь через всё моё тело, парализуя меня. В этот момент, мир вокруг меня исчез, погружая меня в бесконечную агонию. Запретный плод, выпавший из моих рук, начал источать еще больше черной, густой жижи. Она хлынула на землю и, словно обретя свою волю, начала медленно, но неотвратимо подниматься, покрывая мои ноги. С каждым мгновением эта тьма становилась всё глубже, затягивая меня в свой безмолвный, холодный плен. Я пытался вырваться, но чем больше я двигался, тем быстрее эта жижа охватывала меня. Казалось, что сама земля стремилась поглотить меня, лишая света и тепла. Внутри меня разрасталась паника, а боль в теле была настолько сильной, что уже с трудом удавалось думать ясно. Тьма поднималась выше — сначала до колен, потом до пояса. И тут голос, что звал меня к этому древу, снова заговорил, но теперь он звучал как рёв сотен голосов, сливаясь в один монотонный хор: «Теперь ты — часть меня».

Я, собственными руками, разрушил Целестию, наш светлый дом, превратив её в этот умирающий мир. Там, где раньше стояло одинокое древо с запретным плодом, теперь разлилось чёрное озеро — холодное, как смерть, мрачное, как ночь. Это озеро стало сердцем тьмы, куда Иссы сводили выживших ангелов, чтобы придать их подобно агнцам на заклание темному божеству. Каждый ангел, что однажды дарил свет, теперь падал в эти зловещие воды, становясь частью мрака. Они теряли себя, свои воспоминания и свою сущность, заменяя свет Целестии на вечную тьму. Я видел, как исчезали их крылья, как угасали их глаза, как их белоснежные мантии смешивались с грязью превращаясь в рванные лоскуты. Я сотворил этот ад, и теперь он поглощал всё, что было мне дорого. Абель, Эвалин, Игнис... Я обрёк их на эту бесконечную тьму, просто поддавшись искушению. Мне нужно было все исправить…

***

Я сидела у края своей палатки, пытаясь разглядеть увядающие звезды, покачивая малыша в руках, но мои мысли были далеко от этого спокойного момента. После разговора с Люциусом, впервые за долгое время, меня охватило беспокойство. Он всегда умел находить нужные слова, рисуя передо мной путь, хоть и призрачный, но всё же путь. Так странно думать об этом той, кто всегда с луком на перевес бороздила в одиночестве эти мертвые леса в поисках путеводных звезд. Однако на этот раз, вместо утешения, я чувствовала в его словах что-то тревожное. Внутри меня осталось горькое послевкусие, словно скрытая правда вот-вот должна была вырваться наружу. Я пыталась убедить себя, что всё будет хорошо, крепче прижимая ребёнка, в котором нашла утешение и ответы. Но даже нежные улыбки малыша не могли унять мысли, которые поселились в моем сердце. Люциус всегда был для меня маяком, и сейчас, когда этот маяк казался таким же потерянным, как и я сама, мой страх перед неизвестностью оживал, подобно теням, что рисовал огонь костра.

Я понимала, что Люциус был прав. Важно было двигаться, несмотря на страх и неизвестность. Стоять на месте означало погибнуть, стать частью этого разрушающегося мира, поглощенного тьмой. "Не важно, куда идти, — главное не останавливаться", — продолжала я убеждать саму себя. Ведь если мы будем продолжать свой путь, даже в самом тёмном и мрачном мире всегда есть шанс увидеть свет. Этот свет, как маяк, озарит путь, и, может быть, однажды мы найдем место, где можно остановиться и обрести мир. Я чувствовала в себе новое, непреклонное решение. Я больше не позволю прошлому или страхам сковывать меня. Впереди могло быть что угодно — смерть, тьма, ещё больше боли, но я должна была идти ради малыша, ради Люциуса, ради Игниса. И, возможно, однажды, мы найдем место, которое мы сможем назвать домом. Я вновь окинула взглядом пустое небо, и прошептала себе: "Мы причалим, Люциус. Мы найдём этот маяк".

Мысли перелетные птицы, свили свои гнезда, но вместо пения сойки в голове не умолкающие голоса, пытающиеся перетянуть весы на свою сторону. Стояла уже глубокая ночь, а я так и не сомкнула глаз, как вдруг так же тихо как он ушел, Люциус вновь зашел внутрь нашей палатки. Я подняла глаза на Люциуса, стоявшего в тени у входа. Его шаги были тихими, но в ночной тишине они казались эхом чего-то неумолимого. Он выглядел так же, как и я, будто провел долгие часы наедине с собой.

— Тоже не спится? — тихо произнёс он, подходя ближе.

Я не ответила сразу, лишь слегка кивнула, продолжая смотреть на него в надежде, что он успокоит мои мысли, но казалось, что ему нужно было тоже самое.

— Сказанное тобой ранее не дает покоя, — наконец, прошептала я, бросив быстрый взгляд на Люциуса. — Мысли подобны птицам в голове … Они не улетают, а остаются, всё кружат и кружат.

Люциус сел рядом с мной, прижавшись своим плечом, выразив так свою поддержку. Его взгляд был пронизан чем-то глубоким, почти несущим тяжесть тысяч решений и сожалений.

Мы молчали, глядя на огонь, который мягко освещал палатку. В этой тишине было столько недосказанных слов, столько боли, и, в то же время, надежда мерцала где-то глубоко, едва ощутимая.

Я почувствовала тепло его руки, когда Люциус взял меня за руку. Его прикосновение было спокойным, но в нём ощущалась решительность. Тихий лагерь спал до наступления нового рассвета. Мир был погружён в ночную тишину, лишь звезды еле слышно звенели на небосводе. Когда мы приблизились к могиле Игниса, я невольно замедлила шаг и мой взгляд упал на взрыхлённую землю, где покоился наш друг. Я прикрыла глаза на мгновение. В голове всплыл образ Игниса — его решительные глаза, его несломленная вера, даже перед лицом смерти. "Что бы он сказал?" — пронеслось в моих мыслях, но я прекрасно знала ответ. Хотелось лишь верить, что он улыбнется своей тёплой, слегка усталой улыбкой и скажет: "Всё будет хорошо. Вы справитесь".

Знакомый маршрут казался бесконечным туннелем во тьме. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди при малейшем звуке и меня не покидала мысль, что вскоре зажгутся глаза в темноте, что сопровождают нас весь наш путь. Время от времени малышка потягивалась в моих руках, как будто её маленькое тело чувствовало эту тревогу, но снова засыпала, утопая в мире своих детских снов, пока мир вокруг нас был полон неведомых угроз. Люциус пытался сосредоточиться на её тихом дыхании, используя его, как якорь в темном море.

— Тебе не кажется, что кто-то... рядом? — Я нарушила молчание, перемешав свои слова с лёгким шагом наших ног.

Люциус замедлил шаг и посмотрел по сторонам, пытаясь уловить хотя бы мельчайшее движение в темноте. Он ощутил её напряжение, но не хотел вселять ещё больше страха.

— Они нас не тронут, я нужен ей живым. — Произнес он неуверенно.

— Мы почти у цели, — прошептал Люциус, стараясь внушить уверенность не только мне, но и себе. — Нужно просто идти дальше.

Озеро простиралось перед нами, отражая небо, будто мертвое зеркало, не способное отразить ничего живого. Мы с Люциусом укрылись за деревьями на холме, наблюдая за Иссами. Эти существа — безмолвные, бесчувственные тени, что когда-то звались ангелами, лишённые воли и жизни, стояли внизу, вокруг озера. Их фигуры замерли, словно статуи, в их пустых глазах не было никакого сознания. Но их взгляды были прикованы к воде, будто они видели в ней нечто такое, что было скрыто от остальных. Я почувствовала, как мои прошлые раны вновь открываются. Картина мучений Ральфа всплыла в памяти, и вновь ожила та боль и беспомощность, которые он тогда испытал.

— Они снова здесь… — прошептал Люциус, едва сдерживая подступающие чувства. Он ощутил, как его руки непроизвольно сжались в кулаки. Тот самый момент, когда он не смог спасти Ральфа, повторялся в его сознании.

— Что теперь, Люциус? — Мой голос был тихим, почти шёпотом.

Ответ сам пришел к нам, когда сотни Иссов, как заворожённые, подняли свой взгляд в нашу сторону. Они понимали, что мы пришли.

— Она ждет нас… — Сказал Люциус, выпрямившись, поняв, что скрываться больше нет смысла.

Иссы, как единое существо, медленно расступались, создавая узкий проход среди своей толпы. Их взгляды, пустые и непреклонные, следовали за каждым движением Люциуса. Казалось, что время в этой тьме остановилось — не было ни звуков, ни ветра, лишь наши шаги по мягкой земле и равномерное дыхание спящего младенца. Я держала ребенка ближе к себе, чувствуя, как от каждого Исса исходил холод, пронизывающий до костей. Страх, который, казалось, должен был парализовать меня, уступил место решимости. Я шла за Люциусом, следуя за ним, как за маяком, который вел нас к неизбежному исходу. Мы двигались дальше к чаще на другом конце озера, что была еще более мрачной, чем все, что я видела раньше. В глубине леса виднелся слабый свет, тускло пробивающийся сквозь ветви мертвых деревьев. Он был похож на пульсирующий огонек, манящий к себе и напоминающий о том, что нас ждет встреча, от которой уже не уйти.

— Она здесь, — прошептал Люциус, не оборачиваясь, будто сам уже чувствовал её присутствие.

Когда мы вошли в её обитель, темнота вокруг казалась не просто отсутствием света — это была плотная, тяжелая тьма, которая окутывала нас со всех сторон, как бездонная пропасть. Каждый шаг по этой земле словно раздавался эхом, но звук тут же гас, поглощённый густым мраком. Единственным ориентиром был слабый огонёк вдали, едва заметная искра, мерцающая как свет звезды в бескрайнем небе. Тишина вокруг была иной — она не просто лишена звуков, она была тяжелой, глухой, обволакивающей, словно ты оказался под толщей воды. Я чувствовала, как моё сердце бьётся всё быстрее, и каждый удар отдавался не только в груди, но и в ушах. Шум собственной крови, бегущей по венам, казался громче любых криков. Казалось, что вот-вот эта тишина поглотит всё живое, оставив только пустоту. Люциус остановился. Я почувствовала, как его рука слегка дрожит. Он знал, что мы приблизились к чему-то важному, и с каждым шагом этот огонёк становился всё ярче, чуть ближе, но по-прежнему далеким, словно он играл с нами, маня, но не позволяя приблизиться. Огонёк впереди вдруг замерцал ярче, и в тот же миг перед нами возникла фигура. Тень, едва различимая в этой кромешной тьме, но она была там, неподвижная и величественная, словно ждала нас с самого начала нашего пути. Огонёк впереди изменился — он начал подниматься, как будто фигура, скрытая во мраке, медленно вставала со своего трона. С каждым её шагом красный свет становился ярче, обволакивая пространство вокруг, будто алый туман. Казалось, что сама земля под нашими ногами дрожит от её приближения. И тут раздался голос, словно сотни голосов слились воедино.

— Скажи Люциус. ты знаешь, как избавиться от крыс?

Люциус замер, пытаясь унять пульсирующий страх, пробежавший по телу от этого многоголосого вопроса. Голоса окружали его, словно ловушка, из которой нет выхода. Её загадочная аллегория звучала как начало некого испытания, и в каждом слове читался не только вызов, но и нечто большее — скрытая угроза, витавшая в воздухе.

Её алые глаза вспыхнули сквозь тьму, направленные прямо на нас. Я прижала младенца ещё крепче, мой взгляд метался от Люциуса к приближающейся тени, но я ничего не могла сказать — слова застряли у меня в горле, как осколки льда.

— Нужно всего лишь установить приманку и ждать, пока первая крыса упадет в яму, а следом за ней — и все остальные. Но что делать потом? Утопить их? Или, может, сжечь? Нет, лучше просто дождаться, когда они, оставшись в ловушке и поглощенные голодом, начнут поедать друг друга. И вот, когда останется одна последняя крыса, как быть с ней? Может так же истребить? Это было бы абсурдно. Нужно просто отпустить ее. Только такая крыса больше никогда не будет есть зерно — они будут поедать себе подобных.

С каждым словом и шагом, она медленно приближалась к нам, пока ее контуры не стали четкими даже во тьме. И вот луна, приоткрыла свою завесу и перед нами предстала она. Опыленная пеплом, темная королева, что заблудшими душами греет постель. Величественна и пугающе грациозна. За ней тянутся длинные плащи тени, словно черные реки, которые текут бесконечным потоком по её следам, поглощая свет. На её лице, искалеченном временем и болью, покоится фарфоровая маска, скрывающая половину её облика. Маска блестит в свете луны, отражая блики ночи, но не скрывает правый глаз — багровое пламя изливается из него, как из окна в безумие. Этот глаз — огонь разрушения, олицетворение хаоса, который пылает в её душе. Но её другой глаз, голубой и холодный, внушал ещё больше страха, потому что в его безразличном взоре не было места чувствам. Это был взгляд того, кто видел вечности приход и уход, и чьи суды не знали прощения. Её голова всегда приподнята, шея вытянута — она не преклонится ни перед кем, её гордость — это щит и меч. Рога её массивные, ребристые, возвышаются над головой, как символ её силы и непоколебимости. Они сливаются с длинными седыми волосами, которые падают каскадом. Белоснежные пальцы её невероятно длинны и неестественны, готовые дотянуться до чего угодно. Эти пальцы, скрещенные между ладонями, придают ей вид существа, которое наблюдает за всем, планируя свои следующие шаги.

Когда она заговорила вновь, её голос был мягким и тихим, но в нём чувствовалась неимоверная сила и, что самое странное некая забота:

— Ты моё идеальное творение, Люциус, — продолжала она, делая ещё шаг вперёд, протягивая свою ладонь к его лицу. — Мое дитя, хоть и порождённое другим. — Её багровый глаз сверкнул с новой мощью, отражая огонь ненависти, копившийся веками. — Ты будешь моей рукой, что держит меч, и вместе мы обратим наш гнев против того, кого вы нарекли отцом.

Её слова были столь же нежны, как и невыносимы. Голос, полный безмолвной власти, пронизывал Люциуса до самой глубины его существа.

— Отец... — повторил Люциус, его голос был слабым эхом её слов. Он чувствовал, как растёт внутренний конфликт. Воспоминания о Целестии, о дне, когда он впервые столкнулся с запретным плодом, смешивались с этим новым осознанием.

Она продолжала смотреть на него, её голубой глаз пронизывал холодом и безжалостностью, в то время как огненный глаз жёг его изнутри.

— Отец, который предал нас обоих, — сказала она с тихой яростью, её голос наполнился мстительной решимостью. — Он хотел лишить тебя единственного, что было важно для тебя, как и меня.

— Первый шаг уже сделан, мы разрушили Целестию и превратили ее в бездушные пустоши. «Но отец…» —она произнесла это слово с презрением, будто оно оставляло горький привкус на её устах. — Он, как последний трус, сбежал в новый мир, который создал для себя. Там он закрылся за каменными стенами, спрятался среди своих последователей, живых щитов, которыми он ограждает свою жизнь.

Её фигура стала ещё выше и более величественной в темноте, словно сама тьма подчинилась её воле.

— Я хочу, чтобы ты сделал с тем миром то же самое, что и с Целестией, — произнесла она, её голос стал почти шепотом, словно обращённым только к нему. — Разрушь его, Люциус. Преврати его в руины. Найди отца. И когда придёт момент, вонзи это ему прямо в сердце.

— Люциус… Так это и есть Целестия... И нам больше не куда идти. Как ты мог…? Мои слова затерялись в вечности. Она протянула ему стилет Игниса — его холодный, тонкий клинок казался тёплым, словно воспоминание о нём всё ещё жило в нем. Люциус застыл на мгновение, глядя на стилет, а затем на меня.

Люциус собрал всю волю и глядя ей в глаза сказал.

— Тебе нужна месть? Я исполню ее. Но освободи всех ангелов и позволь им отправится в другие миры.

Она остановилась, и её глаза сверкнули, как два факела в мраке.

— Выбирай либо Абель, либо они все…

От ее прежнего спокойствия мало, что оставалось, но можно было заметить, что ей льстила подобная дерзость. Ее взгляд остановился на мне, затем скользнул к малышке, и она вновь заговорила, её голос стал хриплым, но в нем слышалась насмешка.

— Как интересно все складывается… — сказала она, не отводя взгляда от спящего малыша. — Что ж, я позволю ей с ребенком уйти. Если они выдержат переход в другой мир. И еще интереснее то, что у нас гости…

Позади раздались шаги. Они были тяжелыми, но растерянными и пытались найти путь в кромешной тьме, похожие на глухой стук барабанов. Вскоре мы услышали знакомый голос, который звучал так яростно как я не слышала никогда.

— Ты должен был быть нашим спасением, Люциус! — его голос был полон отчаяния и горечи.

Люциус обернулся, его лицо оставалось спокойным, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Он молчал, словно собираясь с мыслями, а тьма вокруг Люциуса сгущалась с каждым словом Ноира.

— Ноир, я... — начал Люциус, но был прерван.

— Ты?! Что ты можешь сказать теперь? Я верил тебе! Мы все верили тебе! А что осталось? Целестия разрушена твоими руками, Игнис мертв... И теперь ты здесь, перед той, которая пытается заставить тебя предать все, что мы защищали! — его голос дрожал, но в нем звучала твёрдость.

Она, наблюдая за этой сценой, усмехнулась, её багровый глаз сверкнул, словно от удовольствия.

— Ради чего Люциус? Ради чего… — Горло Ноира не выдержала и произнес это едва слышно.

— Ты должен ответить за все… Все эти смерти… Ральф, Игнис и все те другие, кого я похоронил в этой мертвой земле.

Ноир, яростный и опустошённый, поднял меч, его лицо исказилось болью и гневом. Я видела, как его рука дрожала, но сила ярости не давала ему остановиться. Его слова резали тишину, как лезвие, — "Умри, предатель!"

Люциус не шевельнулся, его лицо застыло в выражении глубокой скорби. Он не отводил взгляд от Ноира, но в его глазах не было страха, только тяжесть неизбежности и жертвенности.

— "Ради неё… Ради той, без которой все не имеет смысла " — сказал Люциус, его голос был полон боли, но и решимости. — "Ради Абель, ради мира, ради того, чтобы спасти хоть что-то среди этих руин. Мне жаль, Ноир. Я не могу вернуться назад."

Как только меч сверкнул в воздухе, Люциус сделал шаг вперед, не пытаясь защититься. Люциус принял удары, один за другим, без сопротивления. Острие меча пронзало его плоть, оставляя кровавые гнезда на его белоснежной мантии, но он стоял, не издав ни единого крика боли. Его лицо оставалось спокойным, словно он ожидал этого момента с самого начала. Каждый удар был подобен прощению, искуплению за все содеянное, и он встречал их с пониманием. Когда меч Ноира вонзился в него в последний раз, Люциус, истекая кровью, шагнул вперёд и обнял друга. Ноир замер, его рука с мечом дрожала от гнева и боли. Он чувствовал, как кровь Люциуса пропитывает его руки, но не мог оттолкнуть его. Гнев и сожаление в сердце Ноира сошлись с бесконечной тоской.

— "Прости меня, Ноир..." — прошептал Люциус, его голос был слаб, но исполнен глубокой боли. — "Я не хотел, чтобы всё было так...

Ноир смотрел в глаза Люциуса, его собственные глаза были наполнены слезами и отчаянием. Он хотел ненавидеть его, но видел перед собой не предателя, а друга.

Плач малышки разнёсся по пустоши, проникая в самую глубину душ каждого, кто стоял вокруг. Этот звук, казался громче любого крика, громче, чем боль и ярость, кипевшие внутри Ноира.

Я упала на колени рядом с Люциусом. Его глаза, едва державшиеся открытыми, смотрели на меня с печалью, но без страха. Его протянутая рука дрожала, из последних сил пытаясь дотянуться до меня.

— "Беги, Эвалин... Спасай себя," — его голос был слабым шёпотом, почти затухающим, но я услышала каждое слово.

Я чувствовала холод его руки, видела, как жизнь покидает его тело. Но я не могла уйти, не могла оставить его здесь. Мир вокруг меня, казалось, рухнул, превратившись в бесконечный вихрь боли, горя и отчаяния.

Она приблизилась к нам, её шаги были лёгкими, почти невесомыми, но казалось, что каждый её шаг глушил весь мир вокруг. Склонившись над телом Люциуса, и, с безмолвным величием она сняла свою маску. Её лицо оставалось скрытым тенью, но каждый шепот, каждое слово проникало глубоко в душу, как яд. Она склонилась ближе к Люциусу, её слова были древнее всех созданных миров, тихие, но всепоглощающие:

— "Беда никогда не приходит одна. Один стук в дверь, и вот же она."

Её шепот звучал как музыка гибели, словно она заранее знала, что всё закончится именно так. Люциус лежал неподвижно, его дыхание было прерывистым, но он ещё был здесь. Каждый её шепот словно обвивал его, как сеть.

— "Мы оба знаем финал, ты получишь сполна. Окрась знамена белого флага в цвета багровых рек, если начнётся война."

Она продолжала, её голос становился всё мягче, но в нём был неописуемый ужас. С каждым её словом что-то тяжёлое нависало над нами, будто темные тучи сгущались над головой.

— "Вот то, о чём просил ты, тяжела корона. Залатываешь раны, а они все кровоточат."

Люциус тяжело дышал, кровь продолжала струиться по его телу, но он все ещё смотрел на неё как на мать.

— "Пожар на восходе, пепел с небосклона. Истекаешь кровью, не сдерживая стона." Её голос тяготил меня, казалось, будто само время замерло. Малышка, плачущая в моих руках, была единственным звуком, который казался живым среди этого безмолвного кошмара.

—“Имя дарую тебе Граф. Прими мои дары, дитя моё и неси волю Ансары в другие миры."

Как только Ансара надела свою маску на Люциуса, её длинные, тонкие пальцы нежно коснулись его души, оставив круги на воде, будто сама тьма слилась с его сущностью. В этот момент что-то изменилось. Она растворилась во мраке, став частью Люциуса, словно нечто древнее и всепоглощающее вошло в него навсегда. Белоснежная мантия, некогда запятнанная кровью, начала стремительно темнеть. Кровь почернела, растекаясь по его одежде, и вскоре его одеяние стало абсолютно чёрным, как сама ночь. Его некогда каштановые волосы, столь знакомые и живые, побелели, словно он в одно мгновение прожил сотни лет страданий. Его лицо изменилось. Под фарфоровой маской теперь скрывалось нечто новое — тьма, смешанная с болью и яростью, которой он не знал ранее. Тот, кого я знала как Люциуса, больше не существовал. Его глаза, когда он посмотрел на меня, были ледяными, почти пустыми, но где-то в глубине всё ещё теплел остаток того, кто боролся за спасение. Он стоял передо мной, величественный и страшный одновременно. Его силуэт теперь был единым с той тьмой, что окружала нас. Ансара не просто исчезла — она оставила свою волю и силу в нём, и теперь он был её продолжением.

— Что ты наделал, Люциус… — тяжело пал на колени Ноир, поднимая руки в пустые небеса.

Люциус, уже не тот, кого я знала, поднял руку, и багровое свечение засияло между его пальцев. Его взгляд, холодный и безжалостный, задержался на Ноире. Казалось, что в этот момент между ними окончательно оборвалась последняя нить, связывающая их как друзей и товарищей. Без единого слова, без колебания, Люциус направил багровый свет прямо на Ноира. Яркое пламя вырвалось из его ладони, поглощая Ноира. Это свечение было не просто светом, это было чистое разрушение, концентрированная мощь новой тьмы, которая теперь жила в Люциусе. Вопль Ноира затих почти мгновенно, его тело превратилось в пепел, который тотчас же разлетелся в воздухе, растворяясь в ночи. Пустота, которая оставалась после него, была пугающей и безмолвной. Люциус опустил руку, его лицо не выражало ни малейшего сожаления. Тьма, поглотившая его, сделала своё дело — он больше не был ангелом, которым мы его знали. Он обернулся ко мне, и я увидела в его глазах ту же тьму, что была в глазах Ансары, когда она произносила свои проклятые речи. Малышка заплакала, и я, вся, сжавшись, не могла отвести взгляд от того, во что превратился Люциус.

Люциус, который всего мгновение назад был воплощением тьмы, вдруг изменился. Он остановился, услышав жалобный плач малышки, и как будто что-то внутри его сломалось. Его шаги замедлились, и он, как потерянный, пал на землю. Я замерла, не зная, что будет дальше, но спустя какое-то время он поднял голову. Его глаза, те самые карие, которые я знала, вернулись, словно он пробудился от страшного кошмара. Люциус поднялся с земли, тяжело дыша, его тело казалось истощённым, а взгляд был полон смятения. Он посмотрел на меня, и я заметила ту искру человечности, которую думала, что потеряла навсегда.

— Эвалин... тебе нужно уходить... — прошептал он, беря меня за руку, его пальцы были тёплыми, как раньше, но в голосе слышалась усталость, будто внутри него все кричало о боли.

Я с ужасом поняла, что он не помнит, что сделал с Ноиром. Его сознание было раздвоено. Светлая сторона и темная сила боролись друг с другом. Тот самый Люциус, которого я знала, хотел нас спасти, но тьма внутри него всё ещё была рядом, готовая снова поглотить его. Слёзы наворачивались на глаза. Я не знала, как сказать ему, что Ноира больше не с нами, что он пал от его собственной руки.

Я чувствовала, как сердце готово вырваться из груди. Всё вокруг слилось в клубок ужаса, и мне казалось, что это никогда не закончится. Я хотела сбежать — прочь от этой сцены, прочь от того, что произошло с Ноиром, прочь от самой тьмы, которая окутала Люциуса. Но вместо того, чтобы убегать, я последовала за ним. Он шел быстрым шагом, словно видел сквозь непроглядную тьму, будто знал путь, который был скрыт от меня. Вскоре впереди зажглись огни. Они поднялись, как столбы света, освещая гладь черного озера. Казалось, что сама реальность дрожит перед этими огнями. Иссы, бездушные существа, которые всегда были олицетворением хаоса, теперь смотрели на Люциуса иначе. Их взгляды были наполнены чем-то, что я не могла описать, будто приклоняясь перед ним, словно он стал их повелителем, новым источником силы, от которого зависело их существование. Они расступились, позволив подойти к краю берега. Люциус тихо прошептал.

— Теперь я ее уродливое создание… и это место моего рождения… Теперь и вы переродитесь в нем.

Мне стало страшно от его слов, хоть взгляд его и был направлен на умиротворенную гладь озера.

Я хотела сбежать от этого ужаса и не важно как. Я последовала за Люциусом, который шел быстрым шагом, словно видел сквозь тьму. Впереди зажглись огни, что столбами освещали гладь озера. Иссы смотрели на него иначе, будто приклоняясь перед ним.

Когда Иссы расступились перед нами приветствуя своего нового владыку, мы подошли к самому краю берега. Люциус остановился, его лицо застыло в холодном безмолвии, а взгляд был устремлен на гладь черного озера, которая отражала тусклый свет огней. Он прошептал, почти не произнося слова вслух, но я услышала его:

— Теперь я её уродливое создание… и это место моего рождения… Но вы сможете переродиться в нём.

Меня охватил ужас от этих слов. Они звучали, как предвестие чего-то страшного. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять смысл. Люциус застыл на месте, когда я схватила его за руку и крикнула в отчаянии:

— Ты обещал, что всё будет хорошо! Если в твоём представлении "переродиться" — это стать одной из вас, я буду сражаться до конца! Мой голос разлетелся над озером, нарушая зловещую тишину, а толпа Иссов, как одно существо задержала дыхание. Он смотрел на меня, его карие глаза отражали боль и сомнения.

— Эвалин… — прошептал он с сожалением и усталостью. — Я не хотел, чтобы всё стало таким... Но выбора больше нет. Я сделал свой выбор ради того, чтобы спасти вас, чтобы у вас был шанс жить.

— Но какой ценой… тихо прошептала я.

— Верь мне Эвалин… сказал Люциус, протянув свою руку.

Моё сердце разрывалось от противоречий. Я почти произнесла эти слова, полные горечи и упрёка, но вовремя остановилась. Слова застыли на губах, как ледяной комок. Доверять ему, как доверяли Ноир, Игнис, Ральф и все остальные, кто пал из-за его решений? Люциус продолжал смотреть на меня, как будто знал, что творилось у меня внутри. Его взгляд был полон боли, но в то же время он оставался твёрдым, словно сам вынес приговор себе и знал, что других путей уже не осталось. Я сжала малышку сильнее, чувствуя, как её тепло даёт мне крошечную поддержку в этом мире, полном холода и тьмы. Слёзы подступили к глазам, но я не дала им пролиться.

— Да, — тихо произнесла я, едва шевеля губами, протянув ему свою руку.

Этот ответ был слабым, но всё равно он прозвучал, как обещание. Не столько ему, сколько себе — обещание не сломаться, несмотря ни на что.

Когда Люциус сделал первый шаг в темные воды, они приняли его в свои объятия. Черная гладь озера едва заметно колыхнулась, окутывая его ноги мягкими волнами, как солёная пенка на берегу во время прилива. Я смотрела, как он погружается, его силуэт постепенно растворялся в отражениях. Он обернулся ко мне, и его голос раздался тихим шепотом:

— Не бойся...

Его слова прозвучали как успокаивающий шёпот в ночи, и я, сжав малышку крепче, шагнула вперёд. Воды озера мягко окружили меня, как будто несли в себе обещание покоя. Но под этим покровом чувствовалась необъяснимая сила, тянущая нас всё глубже. С каждым шагом вода становилась холоднее, и мир вокруг нас терял очертания. Шёпоты ангелов за спиной и шорохи Иссов растворились в тишине, оставляя нас одних с гладью озера, которая теперь казалась безграничной, как само небо. Чёрная жижа начала медленно карабкаться вверх по нашим телам, как будто живая. Я ощущала, как она обвивала мои ноги, затем поднималась всё выше, подобно змеям, скользя по коже. Холод, исходивший от неё, пробирал до самых костей, но меня не покидало чувство, что это не просто вода — что-то древнее и могущественное, живое, присутствовало в этих тёмных водах. Я посмотрела на Люциуса, его лицо оставалось спокойным, но глаза не отражали того прежнего тепла, что было в них раньше. Чёрная жижа добралась до наших шей, ощущалась тяжесть, как будто весь мир решил разом обрушиться на нас. Внезапно, как невидимая рука, эта сила начала тянуть нас вниз. В глубины. Я хотела закричать, но звуки не выходили — всё происходило слишком быстро. Малышка, что была в моих руках утратила вес, а меня засасывало всё глубже. Мир над нами исчезал, тьма закрыла горизонт. В этом бесконечном полете сквозь пространство, поглощённым тьмой, каждый шаг казался отдалением от всего, что когда-то имело значение. Душа сжималась в холодных оковах мрака, и боль становилась невыносимой, как если бы каждый шаг отрывал куски моего существа. Но почему я продолжала этот путь? Голоса, таинственные и неясные, шептали мне на ухо, песни других миров. Они звучали как прошлое, как забытые воспоминания, затерянные в бездне. Темнота сжималась вокруг меня, как плотная ткань, лишая воздуха. Каждый вдох был всё труднее, а конечности наливались свинцом, становясь частью этого мрака. Но тут что-то изменилось. В центре бесконечной тьмы начало пульсировать светом — не резким, но каким-то знакомым. Золотые отблески начали просачиваться через плотный мрак, как лучи солнца сквозь тучи на рассвете. Эти отблески были словно далёкие огни надежды, пробуждающие что-то в глубинах моей души, нечто забытое и давно утраченное. Я остановилась, тяжело дыша, и посмотрела в сторону этого света. Там, в далёкой темноте, мерцало золото, как будто само сердце вселенной отзывалось на мою боль. Этот свет не обещал облегчения, но он звал, как последнее напоминание о том, что внутри меня ещё что-то живо. Внезапно передо мной мелькнула тень, её форма напоминала что-то человеческое, почти знакомое. Я напрягла зрение, пытаясь разглядеть, но тьма была слишком густой. Лишь золото пульсировало всё сильнее, как сердце, что бьётся в унисон с моим. Может, это свет надежды? Или очередная иллюзия, порождённая отчаянием? Я не знала ответа, но решила сделать шаг вперёд. Его рука в моей ладони была теплой, и это тепло проникало глубоко в душу, растапливая ледяную боль и отчаяние, которые сковывали мою душу. Золотой свет, исходящий от его прикосновения, дарил не только покой — он освещал меня изнутри, пробуждая забытые чувства и утраченные надежды. Его карие глаза, смотрящие сквозь маску, были наполнены невыразимой любовью и нежностью, которые так давно казались недостижимыми. Мы стояли на краю мрака, где темная бездна заканчивалась, а перед нами расстилался туннель, ослепительно яркий, но мягкий, словно он был соткан из самой материи света. Этот радужный туннель мерцал цветами, которых я не видела прежде — неведомыми оттенками, что невозможно было назвать или описать. Они переливались, менялись, словно пели свою собственную песню о надежде и спасении. Вместе, рука об руку, мы пересекали этот туннель, и каждый шаг освобождал нас от тяжести прошлого. Словно сам свет стирал все страхи и сомнения, превращая их в пыль, которую уносил ветер времени. Тьма осталась позади, а впереди было нечто неизвестное, но я не боялась. Казалось, мы летели тысячи зим, но это длилось несколько мгновений. Люциус с трудом удерживал равновесие, его рука внезапно соскользнула с моей, и он схватился за грудь, будучи не в силах терпеть мучительную боль. Я чувствовала эту боль, её острота проникала в меня, отдаваясь тяжелыми глухими ударами, но я не могла ничего сделать — только видеть, его страдания. Его ладони, которые прежде были источником света, начали медленно тускнеть, а золотое свечение переместилось к его груди. Свет разгорался всё ярче. Он засиял так ярко, что казалось, внутри его сердца рождается новое солнце.

— Люциус... — прошептала я, чувствуя беспомощность.

Тени, окружавшие нас, дрожали, словно боясь прикосновения этого света. Я могла лишь наблюдать, как Люциус с трудом дышит, его пальцы, сжимающие грудь, всё сильнее дрожат. Свет, который изливался из груди Люциуса, постепенно обретал форму, становясь всё более ощутимым и живым. Я вглядывалась в его очертания, пока передо мной не стал вырисовываться человеческий силуэт. Это был не просто свет— в нём была сущность, настоящая и глубокая. Под крыльями выразительных бровей я увидела карие глаза, настолько глубокие, что они напомнили мне старинные дубовые леса, покрытые туманом времени. Радужки цвета тёплого мёда отражали бесконечную доброту и сострадание, будто в этих глазах скрывался целый мир — утешающий и любящий. Его волосы цвета каштана ниспадали мягкими прядями, как тень листьев, покачивающихся на ветру. Острые и высокие скулы, точно выточенные резцом времени, напоминали о величественных скалах у берега океана, которые неумолимо омываются солёными волнами. Это был Люциус, но не тот, кого я знала. Он выглядел таким, каким был, возможно, когда-то давным-давно — до всех этих битв, страданий и метаний. Его облик был наполнен светом и добротой, которыми я почти не узнавала его, но в глубине души понимала, что это был он — та истинная его сущность, скрытая от мира тьмы.

Светлая сущность, обретшая форму, отделилась от Люциуса, как душа, освобожденная от оков тела. Она сжалась, обхватив свои колени, как будто пребывала в ещё не рожденной тишине, внутри утробы. Мерцающий образ был чистым и невинным, источая тепло и покой, но поток, что нес нас, безжалостно разделил их, унося светлую сторону Люциуса всё дальше и дальше. Люциус отчаянно тянулся к своему светлому "я", но не мог догнать его. В его глазах мелькнуло сожаление, боль потери. Я чувствовала, как его боль перекатывалась волнами через меня. Люциус пытался бороться с потоком, тянулся к свету, который исчезал за горизонтом, и я знала, что он не хочет терять эту часть себя. Она была воплощением того, кем он когда-то был, до того, как тьма поглотила его. Но течение было сильным, неумолимым, и разделение казалось неизбежным. Светлое "я" Люциуса оставалось далеко позади, постепенно превращаясь в маленькую точку на горизонте. Поток становился всё более неистовым, и нас захлестывали вихри энергии, которые переливались бесчисленными оттенками. Каждая капля цвета была живой, меняющейся, будто эмоции и воспоминания сплетались в эти яркие нити. Вода вокруг нас бурлила, гудела, как ревущая река в порогах, а цвета мерцали многогранными вспышками. Мы мчались всё быстрее, и я чувствовала, как нас несёт к чему-то неизбежному, и казалось вот-вот мы достигнем конца этого пути. Мы приближались к финалу, и я чувствовала, что за этим светом нас ждет новая глава — неизвестная, но неизбежная.