Одинокая свеча Берегини

Оливия с пяльцами в руках устроилась около окна — ловила каждый лучик дневного света, торопясь вышить Ангела-Хранителя в подарок на именины крёстной — матушке Прасковье, подвизающейся в ближайшем монастыре. Рада была бы пожертвовать в монастырь и золото, и серебро, да не было в семье Черникиных лишних средств, сами еле существовали, даром что купец Дмитрий Петрович — отец Оливии — богатое наследство получил, да и за женой Евдокией Васильевной доброе приданое взял. Вот уж несколько лет валились на Черникиных несчастья — одно за другим без продыху.

Тоскливо стало в родном гнезде, все разговоры про долги, да залоги. А ведь когда-то дом звенел смехом и песнями, а к праздникам непременно звали гостей и устраивали представления. Не жалел в ту светлую пору Дмитрий Петрович денег, старался жену и детей порадовать. Переменилось всё после того, как старшие сёстры Оливии совсем юными замуж вышли. За Лидой хорошее приданое дали, для Веры вполовину смогли собрать. Девицы Черникины все собой были красивы и стройны, и воспитаны, в новые семьи что Лидию, что Веру хорошо приняли. Можно было порадоваться за них. Оливия радовалась, конечно. Благодарила Бога, что послал сестрицам счастливую судьбу. Ей же — бесприданнице — на такое рассчитывать не приходилось.

Два брата, Константин и Харитон, старались, отцу помогали. Всем хотелось и младшенькую в семье не обидеть: приданое собрать и доброго мужа найти. Увы, не давал Господь на это своего благословения. Оливия любви не ждала, понимала, что вряд ли найдётся человек, готовый за одну лишь красоту назвать её женой, любить и не попрекать куском хлеба, не заставлять делать чёрную работу, к которой купеческая дочь не привыкла. Учили её шить одёжу, вязать шали, варежки, носки, ткать ковровые дорожки, да разве ж этого хватит, чтобы дом вести, да без прислуги обходиться?

За тяжёлыми мыслями вышивальщица не заметила, как палец уколола. Шикнула, лизнула ранку, отложила пяльцы. Темнеет. Как бы ни испортить подарок. Матушка Прасковья придирчива и строга. Каждый узелок, каждый стежок проверит, прежде чем покров для аналоя в храм нести, даже в самый дальний придел. Посмотрела Оливия на проезжающие по улице дрожки, губу покусала, вспоминая, каков раньше у батюшки выезд был, и вздрогнула, услышав противный скрип несмазанных петель.

Охнули доски пола, в комнатку вошла тётушка Фёкла — единственная задержавшаяся у Черникиных служанка. Вместе с Фёклой вплыл запах кислого молока, да свежего хлеба.

— Чего пужаешься, Олишка? — шамкала беззубым ртом старуха. — Я с доброй весточкой к тебе иду.

— С какой весточкой, няня? — поднялась ей навстречу Оливия.

— Беги, беги к батюшке, Дмитрий Петрович сам всё расскажет. Беги, милая.

Тревожно забилось девичье сердечко. Не верилось Оливии, что в ближайшее время ждёт её что-то хорошее. Крадучись шла в отцовский кабинет, после комнаты глаза не сразу привыкли к полумраку. В коридоре лампу не зажигали, экономили керосин. Добравшись до двери, пошарила рукой, нашла металлическую скобу, стукнула, как и полагалось, трижды, услышала отцовский бас:

— Заходи, Оливия. Жду.

Прикрыла девушка за собой дверь, поклонилась отцу:

— Вечер добрый, батюшка.

— Добрый, добрый, — грустно улыбнулся Дмитрий Петрович, — сядь-ка, Олишка. — Дождавшись, когда дочь опустится в стоявшее по другую сторону от большого, покрытого зелёным сукном, стола, заговорил, стараясь придать густому низкому голосу мягкость: — Тебе скоро осьмнадцать...

— Полгода ещё, батюшка, — напомнила Оливия, борясь с нехорошим предчувствием.

Она глубоко вдохнула пахнущий книжной пылью и чернилами воздух и сморгнула с ресниц набежавшую слезинку. Отец упрямо покачал головой.

— Скоро... Пора о замужестве думать. — Резко выставил раскрытую ладонь, пресекая возражения, и продолжил свою речь: — Сватаются к тебе.

— Кто? — дрогнув, спросила Оливия.

— Барановы. Хотят за Борьку тебя взять.

— За Бориса? — охнула девушка. — Так он ведь беспутный!

Имя младшего Баранова с удовольствием трепали все местные сплетницы. Парень был буйный и на сухую, а ежели на грудь принимал в кабаке, так его только городовые могли утихомирить, и то вдвоём-втроём, не меньше.

— Молод, горяч, — согласился Дмитрий Петрович. — Потому и женить его хотят, чтобы поутих.

Оливия слабо представляла, как её кротость и покладистость поможет успокоить буйного Борьку. Ему ведь слово поперёк скажешь — тумака схлопочешь.

— Батюшка, сжальтесь! Мне в ихнем доме не выжить! Отец Бориса, говорят, по-первости жену колотил, да и деток не жалел...

— Замолчи! — Дмитрий Петрович поднялся и, грузно опёршись большими кулаками на столешницу, подался к дочери. — Сообрази своим куцым умишком, когда я тебе злого желал?

— Никогда, — пролепетала Оливия, — только ласку видела от вас с маменькой.

— Тогда слушайся моей воли! Барановы согласны на то скудное приданое, что мы с твоими братьями большими трудами скопили. Других дураков не сыщется! А замуж тебе надо идти, вот мой сказ.

Девушка встала, отступила на шаг и, теребя переброшенную на грудь светлую косу, возразила:

— Зачем же идти? Внуков вам Лида и Вера подарили. Глядишь, и братья жён себе найдут, фамилию продолжат. Отпустите в монастырь, коли куска хлеба для младшей дочери жалко.

— Как смеешь слова такие отцу говорить! — крикнул Дмитрий Петрович. — Никто тебя куском сроду не попрекал.

— К чему же тогда спешка? Дозвольте ещё обождать, может, кто другой на меня позарится. Хоть не из благородных или купцов. Разночинец или...

— Молчи, дурёха, — чуть мягче сказал отец, выходя из-за стола. Взял Оливию за плечи, сжал их легонько. — Не знаешь ты причины, а говорить её не смею. Запрет. Поверь родительскому слову. Надо тебе замуж, как только восемнадцать исполнится. Иначе потеряем мы тебя навсегда. Других желающих, окромя Баранова, нет, вот и приходится ему любимицу нашу отдавать. Но это лучше, чем в девках оставаться, поверь, доченька.

Оливия тяжело вздохнула, отводя глаза, и спросила:

— Когда сваты придут?

— В субботу после всенощной. Готовься, Олишка. Надобно красиво выглядеть. Бусы у матери спроси, что ещё не в залоге. Припрятала она для тебя, знаю.

Девушка кивнула, не вымолвив ни да, ни нет, когда отец убрал руки с её плеч, поспешно вышла в коридор. Надо бы к матушке, поплакать, упросить её, взывая к женской жалости, сказать своё материнское слово, подействовать на мужа. Нечто она не знала, за кого батюшка думает младшую дочь отдать? Нечто не наслышана о его буйстве и подвигах? Борю Баранова не раз из околотка выкупали, не раз взятки за него приходилось давать судьям и отступные платить пострадавшим.

Разве не посочувствует Евдокия Васильевна дочери? Разве не вступится?

Мать нашлась в супружеской спальне. Она стояла на коленях в Красном углу и клала земные поклоны. Оливия вбежала в комнату и упала рядом, больно стукнувшись коленями, и тоже начала кланяться, шепча молитву.

Евдокия Васильевна, вычитав вечернее правило, протяжно охая, поднялась и печально посмотрела на дочь:

— Ну, что, милая? Сказал тебе отец?

— Матушка! — всхлипнула Оливия, обняла узкие материнские плечи, уткнувшись носом в её шею, вдохнула родной запах и захныкала: — Позвольте ещё немного пожить в дому! Не гоните на чужбинушку.

— Доченька, — со слезами говорила Евдокия Васильевна, гладя дочь по волосам шершавой ладонью. — Поверь, не желаем худого, о тебе печёмся. Нельзя не идти. Я вот Бога благодарила за милость, что надоумил Барановых к тебе присмотреться, да посватать.

— Благодарила? — отстранилась Оливия. — Как же это? Прибьёт меня Борька. Как пить дать прибьёт! Неужто такого конца вы своей дочери желаете?

— Не страшись, милая, — сквозь слёзы улыбалась мать. — Не посмеет. Я днём и ночью молиться буду, чтобы не обижал мою любимицу этот ирод.

— Отпустите в монастырь, к матушке Прасковье! Я сама за себя помолюсь и за вас тоже.

Девушка хотела насовсем в монашки уйти, но мать её не поняла и радостно закивала:

— Хорошо придумала, дочка! Съезди, пожертвование отвези, я скопила малость, дам тебе, а ты нищих одари, да каждому накажи молиться о благополучном твоём замужестве. И Прасковье скажи, пусть за крестницу Матерь Божию просит. Борька Баранов, хоть и шалопут, но не зверь ведь?

Кажется, Евдокия Васильевна себя хотела убедить, а не Оливию.

Она же не стала разубеждать матушку, покорно кивнула:

— Хорошо. Завтра на зорьке и пойду.

— По тракту! — вдохновилась мать. — По тракту иди, глядишь, кто и подберёт попутчицу. Пешочком-то далековато, притомишься.

— Так и сделаю, — согласилась Оливия.

— Ну, иди, ложись. Ужинать всё одно нечем. Поговей. Перед причастием положено.

— Поговею.

Евдокия Васильевна кинулась к иконам и вытащила спрятанный за образами кисет. Потрясла, звякая монетами, догнала дочь в дверях и сунула ей в руки:

— Возьми. На извозчика не трать, лучше нищим раздай.

— Спокойной ночи, матушка, благодарствуйте.

Оливия поклонилась и вышла из комнаты.

***

К себе девушка пробиралась, задевая все углы. Она прижимала к груди кисет с матушкиным пожертвованием и плакала от того, что ни мать, ни отец не захотели уступить её просьбе. Всю жизнь она была покорной дочерью, всегда почитала родителей, как того и требовала православная вера. За что же так жестоко с ней собираются поступить? Вспоминая долговязого парня с большой лохматой головой и плоским, изъеденным рябинами лицом, она дрожала от омерзения. Стерпится — слюбится? Да как такого полюбить? Был бы он хоть нравом кроток или сердце имел доброе. Так нет же! Вспоминались случайные встречи на базаре и на соборной площади: Младший Баранов, как правило, гоготал, указывая на спешащих проскользнуть мимо девиц и молодок, кричал им вслед и обещал друзьям:

— Эту завалю! И эту. А та ещё лучше! Всех городских красавиц попорчу, вот увидите!

«Ах, зачем это белое лицо? — грустно вздыхала Оливия, глядя в зеркало. — Зачем приятные черты и густые пшеничные волосы? Была бы страшненькой, не позарился бы на меня этот шалопай».

Оглянулась на скрип двери, увидела Фёклу с большой кружкой и двумя ломтями хлеба на тарелке.

— Чего тебе, няня?

— Так вот, покушать принесла. Дуся говорит, на богомолье идёшь, ужинать не будешь...

— Не буду. Да и нечем вроде.

— Выпей, Олишка, простокваши! Натощак ведь трудно уснуть. А вставать рано придётся.

— Спаси тебя Господь, нянюшка, — улыбнулась Оливия, забирая из рук служанки тарелку и кружку. — Одна ты меня жалеешь.

— Не суди отца, птичка моя, — покачала головой Фёкла, — есть у него причина так поступать.

— Какая же?

— Не ведаю, но точно скажу, не так просто Димитрий Петрович всех дочерей из гнезда в осьмнадцать лет выпускает. Ты у Прасковьи спроси.

— Хорошо. Спрошу. — Оливия села за стол и крикнула уходящей старухе: — Я никого не осуждаю. Просто боюсь.

Она говорила правду, страшно было оказаться во власти Борьки Баранова. Чувствовала, что папенькой похожий страх руководил, только в толк не могла взять, он-то чего боится? Думала, думала, спать не ложилась. И так прикидывала, и эдак, по всему выходило, что нужно с крёстной посоветоваться, а потом и решать, как поступить. То ли домой возвращаться, помолившись, то ли трудницей в монастырь проситься, то ли… О плохом думать не хотелось, но злые мысли не давали покоя, настырно лезли в голову.

Уже заполночь, когда все шумы в доме стихли, Оливия решила на всякий случай подготовиться к побегу. Так, чтобы домой возвращаться не приходилось, ежели в монастыре её примут. Собрала котомку в дорогу: милые дорогие сердцу безделушки, тёплые вещи: пуховую шаль, что сама вязала, чулки, юбку шерстяную, боты и накидку на случай дождя, две смены белья, ночную рубаху. Видел бы кто, сразу понял, что девица задумала. Мешок получился объёмный и тяжёлый, а захотелось ещё и книги любимые взять, и молитвенник, и помяник…

— Ох-хох… — вздохнула девушка, — не пустят меня из дому с таким багажом.

Схватила мешок, крадучись вышла из комнаты. Осторожно ступая, спустилась на первый этаж и замерла у входа в лавку. Прислушалась. Кто-то есть. Приоткрыла дверь, заглянула.

Харитон! Вот уж повезло! Константин бы ни за что не согласился помогать, больно правильный он, ничем не проймёшь, никакими слезами. А Харитоша добросердечный, понимающий.

Брат водил пальцем по амбарной книге и стучал костяшками счётов. Хмурился — барыши не радовали. На сестрины шаги оглянулся не сразу, сначала записал что-то на бумажку. Оливия ждала, а когда Харитон посмотрел на неё, боязливо улыбнулась.

— Бежишь? — усмехнулся он. — Ладно-ладно, не скажу никому. Что нужно?

— Харитоша, — умоляюще пролепетала Оливия, протягивая ему мешок, — ты ведь рано встаёшь, вынеси за ворота.

— Что ж за ворота, — забирая вещь, покачал головой брат. — Иди на площадь, я тебе извозчика найму.

— Извозчика? — не поверила девушка. — Дорого.

— Сказано тебе! — нарочно сердито сдвинул брови Харитон. — Будешь брата слушать?

— Буду! Буду! — кинулась ему на шею Оливия. — Спасибо! Век не забуду доброту твою!

— Не ори, разбудишь весь дом, — отвернулся парень, пряча влажные глаза. — Как представлю, что этот Баран будет Олишку нашу лапать, выворачивает прямо! Уж лучше в монастыре подвизайся. Нас, грешных, отмаливай.

— Каждую минуточку, каждую секундочку буду за тебя Божию Матерь и святых отцов просить, братец.

— За всю родню проси, — подталкивая сестру к выходу, велел Харитон. — Батя тоже тебе зла не желает.

Вспорхнула девушка на второй этаж легко и бесшумно, словно была невесомой. Тут же разделась и забралась под одеяло. Последняя ноченька дома! Верилось, что так. Жалко? Да, ноет сердечко. Но ведь не дадут ей тут дольше, чем до февраля пожить. На днях сосватают, потом обручение, а потом месяцы горьких слёз. Тут и родной дом тюрьмой покажется. А Борька ездить начнёт женихом. На гулянья таскать. Хвастать, какую красивую девку ему сосватали. И ведь правильно брат сказал, Баранов никогда кротостью не отличался, с грубыми ласками приставать станет, а это даже представлять противно было.

Коротка августовская ночь. Только-только сомкнула Оливия глаза, а уже яркие лучи в окно бьют, велят на богомолье отправляться.

Быстро собралась, умылась, попрощалась с отцом и матерью, поклонилась, прося благословения.

Догадывались Дмитрий Петрович и Евдокия Васильевна, на какой путь дочь благословляют? Невдомёк им было. Послушной Олишка росла, строптивости в ней никто не замечал. Где уж было догадаться, что дочурка замыслила!

А она обняла каждого, даже Фёклу, назвав дорогой нянюшкой, прощения попросила, как перед причастием положено, да за порог вышла. Никто из домашних не предполагал, что Харитон ждёт её на площади, наняв извозчика и погрузив скудный сестрин багаж в пролётку.