Одинокий волк

Западные земли. Лиственная крепость. Темная чаща

Широколиственный лес словно полотно изумрудного велюра, припорошенное вновь выпавшим густым снегом. Над ним сгущались тяжелые синие сумерки с россыпью крупных звезд. Воцарилась глубокая тишина. Изредка она нарушалась шелестом листьев под порывами ледяного ветра, но не вызывала тревоги, лишь убаюкивала, как самая сладкая и родная колыбельная песня.

Здесь, в глубине Лиственной крепости, где деревья, раскинувшиеся над землей, ожидали первых признаков весны, находился наблюдательный пункт. Небольшой домик на вершине могучего старого дуба, в котором проводил свои беспокойные ночи альвийский картограф — дочь почившего генерала.

В очаге приятно трещала древесина, объятая обжигающим пламенем. На деревянных половицах разорванные пергаменты, выдававшие отчаянные попытки воссоздать нужную карту. Некоторые из фрагментов были окутаны языками пламени. Пинта из раза в раз водила тонкой кистью по пергаменту, пропитывала льняные волокна свежими чернилами. Прислонив тыльную сторону ладони к лицу, она недовольно поморщилась — от нее исходил резкий запах. Изящные пальцы, узкие ладони и предплечья в черных пятнах и незамысловатых линиях.

Альвийские картографы обладали уникальным умением создавать карты изученных ими земель. Они позволяли отслеживать любые изменения и перемещения на территории, находить различных существ, благодаря их жизненной силе. Однако попытки Пинты отыскать потерянного брата уже в который раз не увенчались успехом.

Чуткий слух уловил мягкий хруст снега. Альва замерла, нависнув над очередным пергаментом, склонила голову к плечу, прислушалась. Заостренные уши навострились, а кончики слегка дрогнули. Пальцы крепче стиснули кисть. Пинта не делала резких движений, терпеливо выжидала, но свободной рукой неспешно потянулась к клинку в ножнах на бедре.

На мгновение хруст прекратился. Дверь отворилась с натужным скрипом, впуская морозную свежесть и леденящий холод. Альва сомкнула пальцы на рукояти, резким движением вынула кинжал из ножен и, не медля и мгновения, метнула его в незваного гостя. Острое лезвие погрузилось в темную древесину с глухим стуком.

— Ты же видишь на карте, что это я, — обреченно произнес Лицерн и невольно покосился на кинжал возле своего лица. — Это так необходимо?

— Я не ждала тебя, — сухо ответила Пинта, гневно скомкала пергамент и бросила его в огонь.

— Прекрати уже, — Лицерн вошел в дом и плотно прикрыл за собой дверь. — Сколько еще ты будешь тратить свои силы впустую? — спросил он тихо, рассматривая изодранные фрагменты. Местность на них совершенно неузнаваемая.

— Сколько потребуется, — шепнула Пинта, развернула новый пергамент и прижала его края к полу тяжелыми свечами.

— Ты же понимаешь, что это бесполезно? — Лицерн сел рядом, скрестив ноги, подался чуть ближе и заглянул в пергамент. — Ты даже сама не знаешь, что пытаешься воссоздать, — продолжил он, его взгляд скользнул по узким ладоням и задержался на одном из фрагментов. Лицерн коснулся черных линий белесыми пальцами и нахмурился. — Где это? Ничего подобного не видел раньше.

— Что тебе нужно? — раздраженно спросила Пинта, пытаясь сдержать свои эмоции, ведь слова Лицерна не были лишены смысла и больно ранили ее. — Если ты пришел делиться своими ценными советами, то уходи. И слышать ничего не желаю!

Лицерн недовольно поджал тонкие губы, резким движением выдернул пергамент из рук Пинты, смял его и бросил в огонь. Пинта замерла на мгновение от неожиданности. Медленно перевела потерянный взгляд с Лицерна на языки пламени, стремительно поглощающие пергамент, и обратно.

— Что ты делаешь? — потерянно шепнула Пинта. — Что ты делаешь?! — повторила она уже громче, стиснув кулаки.

— Я волнуюсь, — голос Лицерна был наполнен мнимой нежностью, которую Пинта ненавидела до скрежета в зубах. Злость клокотала в груди каждый раз, когда он пытался выслужиться перед ней, облачаясь в ее спасителя. — Эти попытки бессмысленны, — мгновенно замолк, подбирая и обдумывая слова. — Скорее всего, он уже мертв.

Пинта отбросила кисть и резко развернулась к Лицерну, упираясь одним коленом в скрипучие половицы. В ее аспидных глазах слепая ярость и нестерпимая боль. Они обволакивали ее разум густым багровым туманом. Пинта издала тихий утробный рык, и оглушительная хлесткая пощечина ударила наотмашь, прямо в цель.

На белесой коже Лицерна расцвел нежно-розовый бутон, а на глазах невольно выступили гневные слезы. Он буравил Пинту тяжелым взглядом, и в его бусых глазах воцарился неподдельный холод, который ему был так присущ. Его истинный облик.

— Приди в себя! — крикнул Лицерн, не в силах сдержать свою злость. — Мы можем рисовать карты только тех местностей, которые видели и исследовали лично, — он коснулся пострадавшего участка кожи тыльной стороны ладони и свел брови на переносице от болезненного ощущения. — Именно поэтому наш навык хорош лишь в пределах Лиственной крепости. Он позволяет нам защитить наши земли и границы, — Лицерн разомкнул челюсти, пытаясь унять скованность. — Посмотри на свои карты, — продолжил он уже значительно тише. — Что там? Твои иллюзии? Твои бессмысленные сны? Сколько еще это будет продолжаться?! Ты словно неразумное дитя!

— Значит, я покину Западные земли и отправлюсь исследовать другие, — не сдавалась Пинта, пыталась убедить саму себя в разумности своих слов и крепко стиснула кулаки.

— Ты не можешь! — Лицерн в отчаянии накрыл ладонями ее щеки, приподнял лицо и заглянул в глаза, полные решимости. — Ты никогда не покидала Лиственную крепость. Слышишь? Ты ничего и никого не знаешь за пределами наших земель. Кроме того, — он на мгновение прикрыл веки, пытаясь подобрать слова. — Монарх никогда не позволит тебе уйти.

— Здесь много альв, которые способны защитить крепость и без меня, — она сжала губы, злясь на себя за то, что ее голос звучал недостаточно убедительно. — Кроме того, я не нахожусь в рабстве, Лиц!

— Я знаю! — Лицерн опустил руки. — Знаю… — повторил уже чуть тише. — Но дело не в этом. Тебе известно, что только здесь мы неуязвимы. Твои порывы приведут тебя к смерти. Одинокой и болезненной смерти. Ты хоть это понимаешь? Прошу тебя, не действуй так опрометчиво…

Пинта молчала. Понимала, что каждое сказанное Лицерном слово — истина. Блуждала по его лицу лихорадочным взглядом, пыталась подобрать нужные и такие необходимые слова, чтобы возразить и отстоять свои внутренние убеждения, но язык словно онемел, не желал слушаться. Взор обволокли стыдливые слезы, грозившие сорваться и обжечь щеки. Их причина — бессилие. Оно сковывало горло холодными кольцами и не позволяло дышать.

Лицерн заметил, что крепость, которую Пинта выстроила вокруг себя и так рьяно защищала, ожидаемо дала трещину. Он устало прикрыл глаза, шумно и коротко выдыхнул. Напряженные плечи, наконец, опустились. Злость утихла внезапно. Лицерн легко поддавался темным чувствам, которые затуманивали разум, и с большим трудом одерживал над ними победу. Изгнание злости уязвляло тело, каждый раз это причиняло жгучую боль.

Лицерн подался вперед, привлек Пинту к себе и обнял ее за лилейные плечи, тесно прижав к груди. Тонкие чуть узловатые пальцы зарылись в копну шелковистых белоснежных волос и осторожно поскребли ногтями по коже. Его холодные губы коснулись виска Пинты, и он тихо шепнул:

— Мне жаль, что все так вышло, — Лицерн провел ладонью по щеке, заправляя прядь за ухо. — Но нужно жить дальше, Пин. И поверь мне, я всегда буду рядом, пока тебе нужен.

Пинта крепко зажмурилась, позволив беззвучным слезам обильно стечь по щекам вниз по подбородку, и зарылась лицом в меховой капюшон Лицерна. У нее не было сил сопротивляться и злиться, она позволила боли овладеть собой, заполнить разум едкой мыслью: «Тебе не жаль…»