Одинокое сердце

1

Это был не просто дом или один из домов. Это был уникальный, величественный дом со своей историей и тайной. Вокруг дома не было ничего и никого. Пустошь. Нельзя было сказать, что дом окружали поля, леса или дороги. Когда-то это была усадьба, окружённая парковой зоной. По периметру располагались деревянные домишки прислуги. Они тянулись низкой широкой полосой вдоль лицевой стороны усадьбы. От мощёной дороги, огибавшей хозяйский дом, в разные стороны лучами расходились узкие дорожки, вдоль которых были насажены низкорослые цветы всех оттенков синего. В сочетании с зеленью они смотрелись неброско, но очень красиво и необычно. Высоких растений не выращивали из-за неблагоприятного климата. Погода была суровой. Землю то иссушал зной и пыльные ветры, то били снега и ливни.

Было это очень давно. Домишки прислуги уже разрушились от времени, и лишь кое-где сохранились остатки самодельного фундамента. Теперь местность выглядела безжизненной. Земля обеднела. Несмотря на длительный перерыв, она так и не смогла родить здоровую зелень: вокруг стоял сухой ковыль да репейник. Летом местами пробивалась зелёная молодая трава и хилые луговые цветы. Но сухостой прятал молодую поросль от солнечного света, не позволяя вырваться ввысь. Но даже если бы трава и победила его, выжить она смогла бы едва. Солнце жгло яростно и беспощадно. Воздух стоял сухой и пыльный.

Глядя на безбрежный океан и внимательно всматриваясь, можно увидеть танцующие блики и синюю гладь, переходящую в небо. Здесь же взору открывались только засушливые, жёлто-коричневые, сухие и унылые просторы. Они так же переходили в небо, только небо на горизонте отливало грязным медным отблеском.

И только в сотне километров от заброшенной усадьбы появлялись маленькие деревеньки. Они тянулись вдоль узких хилых рек и редких лесов. В каждой деревеньке было около сотни дворов. Населяли деревеньки разные жители: и чужаки, и местные; и бедняки, и те, что богаче. Домики были разными, но не было среди них вычурных и богатых. Усадьба хоть и не была легендой, переходящей из поколения в поколение, но знали о ней, конечно, многие.

Кто-то поговаривал, что там никого теперь нет, только ветер и солнце разрушают дом, лишая его последних сил; кто-то верил в привидения и опасался вслух упоминать дом; а кто-то набирался смелости и отправлялся в усадьбу, чтобы раздобыть свои доказательства и внести ясность в истории о доме. Но каждый раз путники возвращались ни с чем. Только нельзя было точно сказать: видели они что или нет; дошли ли до дома или свернули с полпути, устав от зноя.

Деревни и усадьба жили каждая своей жизнью.

Когда-то этот дом был нов и свеж. В его строительстве принимали участие десятки рабочих. Хозяин не обижал их, поэтому строили они с радостью и ощущением теплоты. Дом был словно живым. Хозяин долго вынашивал идею постройки именно такого дома. Он делал множество зарисовок, зачёркивал, делал новые наброски, комкал и кидал в камин, расстраивался и снова принимался за работу.

Дом строили около пяти лет. Хозяин и сам участвовал в строительстве: не гнушался передавать грязный инструмент и укладывать тяжёлые камни. Когда работяги заканчивали свой рабочий день и отправлялись по домам, мужчина подолгу ходил вокруг дома, гладил его стены и что-то тихонько говорил.

Некоторые из рабочих, кто не ушёл вовремя, видели это: кто-то восхищался, а иные считали хозяина сумасшедшим. Когда строительство было наконец окончено, хозяин закатил пир. Пригласил всех, кто принимал участие в рождении его дома — так он называл процесс возведения. Позвал и семьи работяг да торговцев, которые помогали достать материалы, и даже извозчиков; передал сена для скотины на зиму в каждый двор.

Люди были и растеряны, и напуганы. Не все отважились прийти.

Пир был щедрым, но непродолжительным. Хозяин не поскупился, оплатил труд рабочих, угостил и ещё раз поблагодарил. Мужчина был немногословен и загадочен. Чем и пугал людей.

Однажды случился такой разговор.

— Мешай, ещё мешай, а то не будет держаться. Чего зря хозяина расстраивать! Будет дом красив — что внутри, что снаружи!

— Да ладно тебе, уже можно выкладывать. Ещё чуточку. Гляди, уже сцепилась хорошо.

— Нет, ты мне не дури. А то не буду работать с тобой. Лепнина — искусство тонкое. Плохо вытолчешь, плохо вымесишь — будет хрупкая. Сейчас мешай хорошо, а потом душевная работа будет.

— Дурной ты, кто там узнает, что внутри лепнины твоей?

— Ты тонкости не знаешь, а я работал, да и знаю. В другой стороне,— мужчина махнул рукой куда-то вдаль,— три дня пути, не меньше; так я там строил. Столбы барин ставил, а их змеи обвивали, из лепнины то бишь.

— Так по улице и по дому лепнину по-разному делать надо.

— Да, верно, так там только ещё сложнее, нежели под крышей-то. А под крышей — она для души, для уюта. Вот сядет сударь в зале с бокалом вина, какого нам не пить с тобой, а глаз его подивится узорам вокруг камина, что мы с тобой выложим.

— Да и знать он не будет, кто выложил узоры эти.

— А тебе что? Самому приятно будет.

И рабочие продолжили вымешивать смесь из тонко измельчённого камня, который совсем скоро станет невероятно красивым декором. Они были в старых рваных робах. Рукава, хоть и были закатаны выше локтей, уже измарались о смесь и подсохли, царапая кожу на руках.

— А знаешь-ка,— сказал один из них,— ты ведь не знаешь, как хозяина зовут, кто он таков и откуда у него такие богатства? Гляди, сколько людей нанял. А камень какой дорогой! Никак из-за дальнего моря привёз.

— А зачем мне знать? Он не обижает нас, за работу платит, семьи не голодают,— мужчина ответил, не отрываясь от работы.— Гляди — хороша, как тесто. Хоть пироги пеки!

Мужчины поднялись, схватившись за спины. Разогнуться после долгой работы было сложно. Рядом с ними стоял хозяин. Рабочие поклонились, приветствуя его. Хозяин улыбнулся и едва заметно склонил голову вперёд в знак приветствия. Он засучил рукава и подошёл к смеси.

— Не надо, хозяин, руки измараете.

Но хозяин лишь снова улыбнулся и взял немного смеси. Размял в руках, снова таинственно улыбнулся, вернул на место кусок и отправился дальше.

Надо сказать, что хозяин был крепким и ухоженным мужчиной лет сорока. У него были широкие плечи и сильные руки. Волосы его были тёмными и — по моде — убраны набок. Лицо было бледным, а глаза — голубыми. Выглядел он необычно среди местных. Но никто не называл его по имени.

Девушки мечтали выйти за него замуж и стать хозяйкой дома. Но своей таинственной улыбкой он одаривал всех одинаково. Если говорил, то по делу и кратко. Голос у него был тихий и спокойный, но чувствовалось в нём что-то очень сильное и властное.

Хозяина боялись и уважали. Боялись, потому что мало знали о нём. Уважали за его отношение к людям.

Дом вышел на славу. Нельзя было назвать его замком, но и простым домом — тоже. Форма — квадратная, парадный вход украшали мраморные круглые колонны, над которыми располагался балкон с коваными перилами. Все окна были высокими и узкими, вверху — закруглены, а само стекло поделено на две равные части.

Дом был декорирован лепниной. Однако она не была слишком затейливой, больше походила на витую ленту. Такие ленты отделяли первый и второй этаж друг от друга по всему периметру, а также обрамляли парадный вход. Вокруг колонн извивались лианы, которые завершались искусно вылепленными розами прямо под балконом. По периметру нижней части балкона извивались две змеи. Глаза у них были сощурены, а рты будто замерли в улыбке подобно той, которая не сходила с уст хозяина. Змеи смотрели друг на друга, встречаясь над парадным входом.

Крыша у дома была медной, поэтому слепила глаза на солнце. Рабочие отговаривали хозяина, мол, дождь покоя не даст. Но тот лишь улыбался и иногда одобряюще хлопал советчиков по спине. В крышу встроены два окна. Форму они имели ту же, что и окна во всем доме, только не были вытянутыми. Издалека были похожи на глаза.

Сам фасад выкрашен в мягкий серый цвет. От дома в разные стороны расходились узенькие дорожки. Они сходились в одну большую дорожку, которая окольцовывала всё здание.

Хозяин жил один. Никто не знал, как он коротает своё время. В саду работали садовники, но они никогда не были вхожи в дом, а все указания им передавала домашняя прислуга: две женщины — одна готовила, другая хлопотала по дому. Был ещё кочегар, он помогал женщинам и следил за камином. Они приступали к работе с рассветом и уходили в четыре часа после полудня, ни минутой позже. Иногда им казалось, что в доме никого нет.

Готовили они то, что им хотелось. Хозяин оставлял деньги в мешочках. Для кухарки такой располагался на кухне, у окна, где стояла керосиновая лампа. На двери в прачечную висел мешочек для прачки, а на каминной полке хранился мешок для кочегара. Остаток они забирали себе. Хотя закупки по большей части делала кухарка, остальные без стеснения забирали монеты. Ведь всё то время, что служили они в этом доме, никто не спрашивал, на что тратятся деньги. Они, конечно, не раз пытались подсмотреть или подслушать, узнать больше о своём хозяине. Но в конце концов решили не шутить с судьбой.

Одна из служанок умерла по старости. В дом чуть ли не каждый день стали приходить молодые девушки, мечтавшие покорить таинственного мужчину. Хозяин не был общительным, поэтому отдал просьбу кочегару собрать всех одним днём. Тот пригласил через посыльного всех желающих. Девушки, женщины и одинокие старухи выстроились в ряд, все они хотели служить у такого хозяина. Его ждали около часа, а когда мужчина вышел, то поразил своим видом всех собравшихся. Он появился не из парадной, а с чёрного входа. Как долго он наблюдал за толпой — неизвестно. Мужчина вышел в обычном домашнем халате с розой в руках. Девушки стали поправлять косы, а старухи расстроились, подумав, что вышел он не кухарку искать, а жену. Хозяин дома поздоровался, слегка поклонившись, и уверенно подошёл к женщине, которая стояла чуть дальше всех. Она была средних лет, в волосах блестели седые нити, а ужасный горб за правым плечом не позволял ей смотреть перед собой. Хозяин подошёл к ней, слегка склонил голову в знак приветствия и протянул розу. Толпа ахнула.

— Как ваше имя?

— Софи,— охрипшим голосом ответила женщина.

— Вы прекрасны душой, Софи,— мужчина улыбнулся и пригласил её жестом в дом.

Женщины были удивлены и стали расходиться по домам. Но были и те, кто стал выкрикивать скверные слова в адрес Софи. Мужчина улыбнулся, поклонился в знак прощания и удалился.

С тех пор в его доме служила Софи и мисс Кэтрин, лет шестидесяти, и кочегар Гарри. Всё шло своим чередом, пока не умерла мисс Кэтрин. Спустя несколько месяцев умер и Гарри. Вечера он проводил в компании друзей, вместе они частенько распивали спиртное, что и подкосило здоровье мужчины. Осталась лишь Софи. Она приняла на себя все остальные обязанности. Хозяин стал замечать, что женщина не забирала чаевые и что мешочек с деньгами никогда к утру не был пуст.

Однажды погода испортилась, и Софи не успела уйти вовремя. Она знала о правилах, поэтому отправилась прямо в дождь. Едва она сделала шаг в сторону двора, как услышала мужской голос:

— Подождите, Софи. Вы можете остаться. Нет необходимости идти домой, переждите дождь.

Софи сделала шаг назад и остановилась под балконом. Теперь на неё не попадали капли ледяного дождя. Служанка боялась мужчину и не знала, как следует поступить. Они так редко разговаривали, что Софи даже не сразу узнала его голос. Женщина робко поблагодарила. Она чувствовала, что хозяин так и стоит позади. Софи показалось, что она даже чувствует его улыбку. Но повернуться не решалась.

— Вы собираетесь всю ночь там стоять?

— Покуда не закончится дождь.

— Он не закончится до утра.

— Откуда вам знать?

— Я знаю. Пройдите в дом. Переночуете тут, поужинаете в шесть.

Хозяин ушёл. Софи вздохнула. Делать было нечего. Небо было затянуто тёмными свинцовыми тучами, из которых, как сквозь решето, сочился неуёмный дождь. Служанка успела вымокнуть, отчего ей стало зябко. Она прошла к камину и присела, чтобы погреться. Софи не знала, можно так делать или нет. Просто до сих пор так никто не делал. Ей было больно сидеть, горб давил, сжимал её в маленький комок, мокрый и ничтожный. Софи смотрела на языки огня и сама себе тихо прошептала:

— В конце концов, я и развожу этот камин, почему мне нельзя погреться.

— Разве кто-то вам запрещает это, Софи? — если бы не горб, женщина бы вздрогнула.

Она испугалась неожиданного появления хозяина. Он подошёл к Софи и накинул ей на плечи свой халат. Затем приподнял её и усадил в хозяйское кресло, обитое тёмным мягким бархатом и золотой нитью. Служанка была напугана и едва шевелила губами:

— Перестаньте, что вы… я, и так… мне всё хорошо,— и что-то ещё, что — не могла и сама понять.

Хозяин сел теперь на место Софи напротив камина. Слева от камина располагалась дровница. Она занимала часть стены от камина до самой кухни. Сухие дрова наполняли первый этаж дома особым ароматом сухой древесины. Над камином висели старинные часы, но они не ходили. Сам камин был украшен витой лентой наподобие той, что разделяла этажи дома. Над центром камина лента была декорирована цветками роз.

Они долго в молчании смотрели на танцующее пламя. Наконец Софи промолвила:

— Позвольте я уйду, мне неловко.

— Сколько вам лет, Софи? — мужчина по-прежнему смотрела на огонь.

— Тридцать четыре.

— Что?! — глаза мужчины округлились, брови поднялись, потом он вдруг стиснул зубы и промолвил: — Вы работаете у меня пятнадцать лет. Вы пришли совсем юной. Смешно!

Софи пожала плечами.

— Почему? Вас забавляет мой вид? Не печальтесь, я к этому привыкла.

— Нет! Смешно то, что вы потеряли здесь свои юные годы! Вы так молоды…

— Отнюдь, сударь, я их не потеряла, а сохранила.

Хозяин вопросительно взглянул на женщину.

— Надо мной издевались и смеялись, дразнили и толкали всякую минуту, что я была на улице. Всё то время, что я была не здесь, находилась в изгнании. Вы позволили мне быть нужной. Я благодарю вас.

Софи произнесла свою речь, задумчиво глядя на огонь. Было похоже, что она ни раз об этом думала раньше.

— Простите меня. Я думал, вы старше.

— Что бы это изменило?

— Вы правы, ничего.

Софи было всё равно, что думают о ней люди и даже хозяин. Она лишь боялась потерять работу, но решилась продолжить разговор.

— Как вас зовут?

Хозяин посмотрел на Софи и улыбнулся.

— Как вам нравится, так и зовите.

— Но у вас же есть имя?

— Чтобы это изменило?

— Вы передёргиваете мои вопросы.

— А вы стали смелее!

Софи снова пожала плечами.

— Я никогда не была трусихой.

— Я заметил… Что ж! Вы можете обустроиться в прачечной. Там есть небольшой, но вполне удобный диван. Доброй ночи!

Мужчина слегка кивнул головой в знак прощания и отправился в свои покои.

Софи ещё долго сидела у камина, удивляясь происходящему. Казалось, что ей всё померещилось. Мужчина, который был известен своей таинственной улыбкой и молчаливостью, вдруг разговаривал с нею,— с горбатой и некрасивой Софи,— так, будто они хорошо знакомы. Софи улыбнулась, но спустя секунду её лицо исказила гримаса боли.

— Чёртов горб…

Софи, тяжело дыша, поднялась с хозяйского кресла и отправилась на кухню. Она решила убедиться, всё ли прибрано. На кухне царил порядок. Вся посуда была перемыта и аккуратно расставлена. К слову сказать, кухня была небольшой комнатой слева от вестибюля, где стоял камин и кресло хозяина. Вдоль стены напротив входа в кухню располагались шкафы и столы, где пряталась кухонная утварь. Посреди кухни находился дубовый стол, выкрашенный тёмным лаком, с резными ножками и овальной столешницей. На нём стояла небольшая ваза с луговыми цветами и колосьями прошлогодней пшеницы. Это было нововведение Софи. Ей показалось унылым отсутствие жизни в таком доме. По стенам напротив друг друга располагались две пары узких высоких окон, закругленных кверху. Они не были занавешены.

За окном всё ещё шёл дождь, только теперь он был не таким уже сильным, но долгим и надоедливым. Софи взяла лампу с едва теплившимся огоньком и направилась в прачечную. Чтобы попасть туда, ей нужно было пересечь вестибюль и пройти под лестницу. Справа от лестницы была небольшая зала, предназначенная для встреч с друзьями. Но до сих пор никто из служащих не видел, чтобы в этот дом приходили гости. Слева от залы, прямо под лестницей, была дверь. Именно эта дверь и вела в прачечную, располагавшуюся по большей своей части за камином.

Софи направилась в отведенную ей комнату, но звуки, доносящиеся не то со второго этажа, не то с улицы, заставили её остановиться. Она прислушалась.

По дому еле слышно звучала мелодия. Служанка улыбнулась. Эта ненавязчивая и лёгкая музыка удивительно сочеталась с дождём и наполняла дом особой атмосферой. «Должно быть, он всё-таки хороший человек. Плохой человек не может играть такую красивую музыку»,— она ещё раз улыбнулась сама себе и направилась в прачечную.

Утро застало Софи врасплох. Сон никак не хотел отпускать её, тяжёлые веки не пропускали свет, а постель казалась как никогда удобной. Она проспала. Однако последний утренний сон был тревожным. Софи приснилось, что в окно прачечной смотрят люди, они шепчутся, а в руках — камни и палки. От страха она стала вжиматься в постель, натягивать на себя одеяло, но проклятый горб никак на хотел помещаться, и всё рос, и рос, пока на стал больше, чем сама Софи. Женщина проснулась.

Сердце колотилось, глаза болели от солнечного света. Вся комната была залита лучами солнца, которые отражались от металлической большой ванны и большого зеркала. В нём Софи увидела своё отражение: лохматая, уставшая и сутулая. Хотя, если бы не этот сон, то она чувствовала себя намного лучше, чем дома, где вместо мягкой постели у неё из старых досок была сбита кушетка. Да и дома не было. У Софи был уголок, который она за скромную плату снимала у сердобольной хозяйки.

Едва Софи вышла в залу, поправляя сложенные в пучок волосы и белый фартук, как почувствовала аромат свежесваренного крепкого кофе. Она прошла на кухню.

— Доброе утро, хозяин. Простите меня, я вчера совсем расслабилась… Спасибо за приют.

— Доброе утро.

Хозяин стоял спиной к Софи и смотрел в окно, выходящее на задний двор. Там по периметру участку росла сирень. Сейчас она уже не цвела, но зелень кустов была густая и тёмная. Мужчина в одной руке держал чашку кофе. После каждого глотка он закрывал глаза от удовольствия. Второй рукой он едва касался стекла и иногда постукивал по нему перебором пальцев, словно по клавишам.

Софи была уверена, что теперь он предложит ей покинуть дом. Проспать было непозволительно!

— Ещё раз прошу простить меня. Я приготовлю покушать, уберусь и уеду сегодня вовремя или даже раньше.

Хозяин молчал.

— Скажите что-нибудь! — взмолилась Софи.

Он засмеялся.

— Что тут сказать! Ваш кофе почти остыл!

Мужчина повернулся к женщине и указал на чашку. Софи не могла поверить своим глазам.

— Что?

— Что «что»? Пейте уже кофе!

Хозяин поставил свою чашку с оставшейся в ней кофейной гущей на стол и ушёл.

«Странный он»,— Софи пожала плечами. Выпила кофе, каждый раз возвращаясь к мысли, что такой вкусный ещё никогда не пила. А затем принялась за работу.

Прошло около двух недель.

Софи продолжала работать в доме одна. Хозяин общался с ней намного чаще, чем раньше. Иногда они даже смеялись. Он расспрашивал Софи о её жизни, но о себе никогда не рассказывал.

Жалела она лишь об одном — хозяин больше не играл на пианино до того момента, пока Софи не покинет дома. Наверное. Музыки она больше не слышала.

Иногда хозяин уезжал. Он отсутствовал до полудня, затем возвращался и уходил в свою комнату. В такие дни Софи начинала уборку с его комнаты. С особым трепетом она протирала пыль на пианино. Однажды она заметила, что на пианино появилась баночка, в которой стояли колосья пшеницы и васильки…

Она открывала крышку пианино и гладила клавиши так, как когда-то хозяин гладил стены дома. Гладила и улыбалась. Точно, как и хозяин.

Знойное лето уступило место унылой осени. Она будет дождливой, с резкими ветрами и ледяным дождём. Теперь Софи предстояло постоянно поддерживать огонь в камине. Рубить дрова стал хозяин дома. Со стороны можно было подумать, что в этом доме живёт супружеская пара, если бы Софи каждый вечер ровно в четыре часа не покидала дом.

В один из дней мужчина выглядел крайне растерянным. Он с самого утра метался по дому, будто что-то искал. Рубил дрова, приносил их в дом, рубил снова, пока Софи не попыталась остановить его — те уже не помещались в дровницу, и она складывала их на полу.

— Я сварю вино, пойдите и наденьте сухое, вы совсем вымокли. Вы никак решили на всю зиму дров заготовить? Успеется, осень только началась!

Мужчина слушал её и шевелил губами, будто что-то шептал. Софи испугалась, не заболел ли он? Таким она не видела ещё своего хозяина. Служанка, сама от себя не ожидая, подошла к мужчине и потрогала его лоб.

— Будто лихорадите. Принести вам халат? Сделать ванну? Пойдите же! Я сварю вина, посидим у камина, как прежде.

Софи уже привыкла к нему и волновалась всем сердцем.

Мужчина вдруг обхватил ладонями лицо женщины и произнес еле слышно:

— Софи, я уеду сегодня. Останьтесь, пожалуйста, ночевать, если я не вернусь, умоляю вас! Его нельзя оставлять одного!

— Кого? Да вы с ума сошли! — опешила женщина.

— Дом! Прошу вас! Обещайте мне!

— Хорошо-хорошо, успокойтесь только и знайте, что я вам не позволю уехать, вы больны!

Хозяин поцеловал Софи в лоб, отчего она чуть не потеряла сознание, и умчался в свою комнату. Не прошло и пяти минут, как он спустился вниз в своём прежнем обличии — аккуратно одетый и причёсанный. Покидая дом, он ещё раз повторил свою просьбу.

В этот вечер хозяин не вернулся ни в четыре, ни в шесть…

За окном начался ветер. Тучи сгущались над домом. Небо становилось всё тяжелее и тяжелее, и наконец пошёл дождь.

Софи, закончив все свои дела, решила отдохнуть у камина. Сидя в кресле напротив огня, она задремала. Снов она не запомнила, но на сей раз проснулась Софи от музыки, которую так давно не слышала. Со второго этажа в такт дождю звучала мелодия. Женщина удивилась: неужели она пропустила возвращение хозяина? Музыка продолжала литься, а Софи не знала, подняться ли ей наверх или стоит пойти в свою комнату. Этим вечером служанка подняться не решилась. Но утром, едва женщина проснулась, она тут же отправилась в комнату хозяина. Там никого не было. Крышка на инструменте была открыта. Постель — туго заправлена.

«Странно…» — Софи удивилась и подошла к инструменту. Она стала наигрывать одной рукой лёгкую мелодию. Вдруг азарт захватил её. Служанка села на стул и принялась за музыку. Софи закрыла глаза от удовольствия и совсем забыла, что находится в комнате самого таинственного и непонятного человека, когда-либо ей известного.

— Софи, вы прекрасно играете!

Софи пробил холодный пот. Она представила, как это выглядело со стороны. Горбатая женщина в старом потрёпанном платье сидит на бархатном стуле, обитом золотой канвой, и играет на пианино, выполненного из дорогих материалов, в комнате человека, на которого она работает.

— Простите меня…— Она встала, поклонилась и хотела поскорее уйти, а лучше — провалиться сквозь землю.

— Стойте! Чего вы испугались? Я потрясён вашей игрой! Где вы так научились?

Женщина чувствовала себя виноватой. Ещё раз поклонившись, она всё же удалилась.

Ровно в три часа после полудня зарядил дождь. Он хлестал по окнам. Крупные капли с брызгами хлестали по лужам. Ветер словно с цепи сорвался: гнал тучи и ломал ветки сирени.

Софи уже так наладила быт, что иногда ей было нечем заняться. В гостиной, где никогда не было гостей, была небольшая библиотека. Переделав все свои дела по дому, она брала книги и читала, сидя напротив камина.

В этот раз ей хотелось уйти. В голове стучали мысли: «Как мне не стыдно?..».

Мужчина спустился вниз и в приказном тоне обратился к Софии:

— Довольно, Софи, играть в цирк. Вам некуда идти. Вы остаётесь здесь жить до тех пор, пока вам самой нужна эта работа. В вашем распоряжении — покои на втором этаже, комната справа от лестницы. Окна выходят во двор, вид уютный. Вполне комфортная кровать, в шкафу немного одежды. Всё остальное остается, как и было. Я спущусь к ужину в шесть часов. А вы соизвольте ужинать без фартука.

Он ушёл. Софи осталась стоять посреди кухни. Что происходит? Как поступить на сей раз?.. Что он за человек? И может ли она отказаться от предложения; что тогда? Кому нужна она?..

Софи всё подготовила к ужину, сняла фартук и поставила на стол лампу.

Мужчина спустился в хорошем расположении духа и жестом пригласил Софи к столу.

— Нет, что вы, я уже… то есть… я не голодна.

— Вы хотите меня отравить.

— Что?! — Софи оторопела.

— Вы отказываетесь есть свою стряпню, потому что хотите меня отравить и получить всё, что у меня есть?

— Да как вам не совестно!

Софи швырнула маленькое полотенце, которое держала в руках, прямо в сторону мужчины, и ушла в прачечную.

В течение следующего месяца всё было, как и раньше. Служанка выполняла свои обязанности по дому. Хозяин уезжал, а из его комнаты доносилась музыка в те дни, когда шёл дождь. Софи от этого было немного страшно, но подняться не решалась, пока однажды мужчина вновь не стал выглядеть растерянным и больным. Он снова лихорадочно рубил дрова, двигал столы и стулья, суетился.

— Софи, если я не вернусь…

— Да, я помню, но вы не волнуйтесь, теперь мне и некуда уйти!

— Нет-нет, Софи, вы не поняли!

Мужчина, казалось, на этот раз совсем был плох. Волосы его намокли, по вискам струился пот, в глазах стояли слёзы, а на шее билась вена.

— Никогда нельзя оставлять дом! У него есть душа!

— У каждого дома есть душа, это верно.

— Нет, вы ничего не знаете, Софи! Его душа — моя душа! У дома есть сердце, и это…

Софи перебила:

— Ваше сердце?

— Да, Софи! Если вы бросите дом, если вы оставите его одного…

Служанке было жаль мужчину. Он казался ей сейчас слишком уязвимым. Но и остановить его женщина не в силах. Он уйдёт. Снова переоденется, приведёт себя в порядок и уйдет. Женщина не знала, куда он едет, зачем и как скоро вернётся.

Хозяин спустился по лестнице почти бегом и кинулся к выходу:

— Пожалуйста, Софи!..

Служанка вдруг поняла, как много она для него значит. Ведь раньше мужчина не подпускал и близко к себе людей. А когда служанка обмолвилась бывшей хозяйке, что разговаривала с хозяином, та и вовсе не поверила.

Снова вечер одиночества, снова дождь...

Софи ждала, когда же заиграет музыка, но музыки не было. Она поднялась наверх, вошла в хозяйскую комнату и не увидела ничего примечательного. Крышка пианино была открыта, наверху стояла банка с сухими теперь уже цветами и колосьями пшеницы. Кровать аккуратно заправлена, а окна по-прежнему не занавешены. Несмотря на то, что близко к дому не было строений и не гуляли люди, Софи ужасно не нравилось, что окна дома были открыты. Голые окна ей казались уязвимыми перед стихиями. Она сравнивала окна с глазами, ей так хотелось их прикрыть от ветра, ливня или метелей! Служанка подошла к кровати и натянула покрывало ещё сильнее. Теперь верх постели был идеален. Поправила стул и колоски в банке.

Подумала, не закрыть ли ей крышку, и только она вытянула руку, как вдруг клавиши ожили… Словно невидимые пальцы вдруг забегали по ним. Клавиши стали танцевать то утопая, то поднимаясь, они рождали удивительно лёгкую мелодию, которая, как казалось Софи, подпевала ветру. Только теперь ей стало поистине страшно! Теперь она точно знала, что хозяина в доме нет. И нет, это даже не она, не Софи играет на пианино!

Женщина вскрикнула и закрыла руками лицо. Дождь усиливался, а музыка нарастала в темпе, боясь уступить дождю. Софи побежала в свою комнату, но и там музыка настигла её, а дождь барабанил по медной крыше, порождая небывалый страх в её сердце. Побежала вниз по лестнице, но музыка играла всё громче и быстрее, словно догоняя служанку.

Ворвалась в прачечную, и первым, что увидела, было её отражение. В окне гудел ветер, капли били по стеклу, пытаясь проникнуть в укрытие, вспышка молнии отразилась в зеркале, осветив облик Софи… Сутулая, постаревшая, с проседью в волосах, в старом платьице и огромным горбом за правым плечом…

Софи упала на пол без чувств.

2

Тёплая вода от мокрого полотенца сбегала тонкими струйками по лицу Софи. Веки были тяжёлыми, но ей очень хотелось открыть глаза. Это было трудно. Едва сознание прояснилось, вернулся страх. Софи прислушалась. Музыки не было. Она слышала дыхание кого-то, кто был рядом и менял полотенце, едва оно остывало. Вздохнула и попыталась что-то сказать. Но сил не хватило, и женщина лишь пошевелила губами. Огромная и горячая ладонь погладила Софи по щеке. Вдруг в её уме созрела мысль, которая заставила прийти в себя: как она лежит на спине? Как же её горб?

Софи такой родилась. Её отец был богатым и известным человеком. Увидев, какую дочь родила ему жена, он выставил обеих за дверь. Мать была из простой семьи. Обессиленная после тяжёлых родов, она не знала, куда можно пойти, да ещё с таким ребёнком. Её лихорадило, тело ещё не пришло в форму, чтобы осилить долгий путь.

Мать Софи дошла до ближайшей церквушки и оставила там коробку с юродивым младенцем. Сама же она ушла в сторону реки. Течение было бурным, а река — тёмной, глубокой и холодной. Никто больше не видел эту женщину и не знал о её судьбе.

Софи выросла кроткой и доброй девочкой. Каждый год кто-нибудь оставлял сиротку на пороге церкви, и как только Софи исполнилось пятнадцать лет, ей открыли дорогу в мир, отказав в приюте. Она ушла в новый, жестокий мир.

— Который час?

— Слава Богу, Софи! — хозяин дома взял её руки в свои и стал их целовать.

— Господи… Что вы делаете…

— Я боялся за вас, Софи!

Она тяжело вздохнула.

— Вы боялись не за меня, а за себя... за свой дом, полный странностей… Который час? — вы не ответили…

— Полдень. Вы не правы. Я боялся и за вас, Софи. Я не ошибся.

— В чём вы не ошиблись?

— В вас, Софи.

— Как долго я здесь? Я ведь была в другой комнате…

— Всего неделю или около того. Простите, Софи, я не могу вас оставить там, в прачечной.

— Ничего, не стоило беспокойства…

Софи понемногу привыкала к свету. День стоял солнечный, хотя и холодный. Небо было высоким и чистым, а воздух — морозным.

Мужчина был взволнован.

— Я приехал, а вас нигде нет! Дождь стучит по крыше, музыка звучит, отдаваясь в каждом уголке! Он звал вас! Он думал, что вы покинули его!

У Софи потекли слёзы.

— Он испугал меня. Я не хотела лезть не в своё дело, я лишь поправила покрывало и… Вы не представляете, каково это! Перестаньте целовать мои уродливые руки!

Софи заплакала.

— Он хотел удивить вас, он хотел восхитить вас!

Женщина содрогалась от плача.

— Простите его, Софи… Простите нас… Простите... меня…

Женщина вдруг успокоилась и попыталась присесть.

— Почему мне не больно? — она вытерла слёзы и уставилась прямо на хозяина.

Софи разглядывала его. Он вдруг постарел. Лицо мужчины покрылось морщинами, а в волосах появились седые нити.

Женщина выпрямила спину и не ощутила привычной тяжести. Протянула руку к лицу мужчины и стала гладить его морщины.

— Что... Что происходит? Как долго я здесь?

— Я же ответил вам…

— Но вы … Вы не могли так постареть за неделю… Почему мне легко? Где?.. где мой горб…— Софи стала крутиться, стала ощупывать спину руками, но так и не смогла почувствовать то, что было причиной её страданий на протяжении тридцати с лишним лет.

Мужчина вдруг обнял Софи. Прижав женщину к своей груди, гладил её длинные чёрные волосы, роскошные и мягкие, как шёлк.

В голове Софи пронеслись мысли. Ей казалось, что он издевается над бедной уродиной и что всё происходящее — злая шутка. Но вот что-то притаившееся в её сердце нашёптывает: сейчас — истина, а всё, что было ранее — жестокая ложь.

— Я хочу увидеть себя, позволь мне.

Мужчина посмотрел в глаза Софи. У неё были светлые голубые глаза, такие же, как и у него. Он погладил её по бледной щеке и улыбнулся.

— Идём.

Мужчина помог ей подняться и пройти в комнату, где не было ничего, кроме кушетки, обтянутой свиной кожей. На полу лежал старый некрасивый ковёр с причудливым узором из разноцветных линий. Был ещё старый платяной шкаф. Краска на нём потрескалась и стала осыпаться местами. Никогда Софи не заглядывала в этот шкаф. Он был ей неинтересен. Софи удивлялась: откуда в этом доме, где всё так прекрасно, взяли такой старый и уродливый шкаф?

— Софи… Прежде чем ты узнаешь правду, увидишь себя и… меня…

— Но я вижу тебя.

Мужчина улыбнулся знакомой улыбкой и снова погладил её по волосам.

— Софи… Я живу так давно… У меня были друзья и близкие мне люди… Но я терял их... Бесконечно терял… И в тот момент, когда появилась ты, я принял решение больше не привязываться к людям. Я устал, понимаешь?

— Не совсем…

— Я устал обретать и вновь терять, измучился строить и рушить… Вс одно… Я сполна понял этот мир; я знаю, что скажет человек, прежде чем он сам подумает об этом!

— Поэтому ты улыбаешься…

— Да… Софи. Я покажу тебе себя и тебя. То, что ты увидишь, будет и правдой, и нет. Но ты увидишь это только один раз. Только ты и я. Больше никто и никогда.

— Хорошо. Я ничего не понимаю, но пусть будет так, как ты говоришь.

Мужчина открыл дверь платяного шкафа. На двери было закреплено старое зеркало. Оно было таким старым, что по краям уже потемнело и начинало крошиться. В нескольких местах по поверхности расходились тёмные линии, будто от удара.

Они подошли ближе. Софи не увидела бы ничего особенного, если бы глаза её не видели иное. В отражении старого зеркала в платяном шкафу на неё смотрела седая горбатая женщина и молодой, крепкий и полный жизни мужчина. Софи перевела взгляд на хозяина — он был не так свеж и менялся на глазах. Женщина снова посмотрела в зеркало и увидела теперь его с морщинами и седыми волосами, и себя… Без горба, с длинными чёрными волосами, красивую и юную.

— Но…

— Один раз, Софи, один…

— Ты не посмотришь?

Мужчина медлил. Он смотрел на Софи и улыбался ей. Сейчас она вдруг почувствовала страх за него. Как быстро он теперь будет стареть? Ей не хотелось задавать вопросы и знать больше, чем он сказал. Ей вдруг захотелось вернуть свой горб, лишь бы продолжить жить в этом странном доме с этим человеком, ставшим таким близким.

Мужчина посмотрел в зеркало. Досада пронзила его лицо. Он закрыл шкаф.

— Идём пить кофе…

День ото дня хозяин дома выглядел всё хуже и хуже. Уголки его алых губ опустились, виски стали совсем седыми. Уже не было прежней осанки, плечи его согнулись. Но он по-прежнему улыбался Софи. И по-прежнему уходил из дома, требуя каждый раз обещания не бросать дом.

Солнце вставало теперь раньше, всё звонче голосили птицы, возвещая приход весны.

— Софи, я не знаю, вернусь ли сегодня... Пожалуйста…

Служанка подошла ближе к нему. Он был чуть выше. Старость делала своё чёрное дело, меняя человека на глазах день за днём. На душе у неё поселилась тревога.

— Вернись… Вернись сегодня, пожалуйста…

Мужчина поцеловал её в лоб и направился к двери. Ступив за порог, он вдруг остановился. По щекам женщины бежали слёзы.

— Меня зовут Ридгард…

— А меня — Софи…

Они улыбнулись друг другу. Ридгард ушёл, растворившись в утреннем тумане. Софи почувствовала, что он никогда больше не вернётся.

Дни тянулись. Долгие и молчаливые. Ни пение птиц, ни юная зелень не могли согреть сердце Софи. Она ждала дождь. Только тогда она услышит мелодию одинокого сердца, которое она полюбила так беззаветно.

***

Холодные капли ночного дождя падают на стёкла. Они стучат, порождая мелодию также, как изящные пальцы музыканта ударяя по клавишам фортепиано дарят миру волшебные звуки. Ночная музыка дождя звучит в огромном доме. Она эхом проносится по изящной тёмной лестнице, пролетает по пустым комнатам и исчезает во тьме. Кажется, что в этом доме нет никого, кто бы мог восхититься ею.

Дождь уходит, оставляя напоследок редкие удары, словно биение уставшего одинокого сердца.