Одиссея коронеля Блада. Книга 2

Возвращение в Белогорье. Воспоминания. Бунт на корабле.

Коронель Блад:

Belleza rusa, завершая долгий переход от Гибралтара к берегам Канарского архипелага, стремительно скользила по морской глади к надвигавшейся гавани Новгорода. Я стоял на носовой надстройке, намертво вцепившись руками в деревянный леер, а в душе у меня бушевал ураган чувств. Мои глаза нашли на берегу еле различимые очертания часовни Божией Матери, и мне на мгновение показалось, что в воде, напротив часовни, я вижу девушку, медленно бредущую к берегу. Тряхнув головой, я отогнал видение и только после этого перевел взор на Детинец, стены которого стали как будто выше с тех пор, как я их видел в последний раз.

Отправив оруженосца в каюту, принести подзорную трубу, очень некстати оставленную там, я продолжил осматривать знакомые новгородские постройки. Вон там виднеется крыша избы Богдана, а чуть выше — домик бабушки Оли, которая печет вкуснейшие пирожки и грозно сдвигает брови, глядя на проказы своей взрослой внучки Марины. Ближе к центру городка можно разглядеть фасонистое крыльцо терема купца Ермолая. Я живо представил как на этом крыльце у самовара расположилась почти кустодиевская купчиха в компании с черным котом. Рядом со стенами Детинца, на торговище, несмотря на ранее утро, уже толчется разношерстный люд. Кто-то раскладывает на прилавке незамысловатые товары, кто-то эти товары пытаются сторговать подешевле. На торговище, в свое время, я обнаружил, приглядывающего за мной Хитрого Педро, которого вычислил по нелепо сидящей на нем русской одежке.

С Гонсало у нас потом состоялся предметный разговор по этому поводу. Однако, ничего предъявлять напарнику я не стал. Сам бы поступил также, окажись в шкуре предводителя пиратов из деревни Маска. Доверяй, но проверяй! Иначе в такую задницу попадешь, что мало не покажется. Поэтому к своему compañero я никаких претензий не имел, но на будущее намотал себе на ус, что люди в Средневековье мало отличались от моих современников в плане подозрительности и предусмотрительности.

Мигель, наконец-то, нашел подзорную трубу, которую я пристроил, оказывается, совсем не там, где она обычно находилась, а зачем-то затолкал на рукомойник за ширмой. Конечно, первым делом я присмотрелся к берегу океана перед часовней. Оказывается глаза меня не обманули, и на местном пляже действительно купалась девушка. Сейчас она уже стояла на черном песке, спиной к воде и надевала через голову сарафан. Мгновение спустя, купальщица, как будто почувствовав мой взгляд, обернулась и замерла, вглядываясь в даль океана. Понятно, что она увидела приближающийся корабль и не могла решить, что ей делать. Заниматься дальше своими делами, или бежать к Детинцу, чтобы всполошить людей.

А я замер, не в силах оторваться от лица девушки. Как мне хотелось, чтобы это была она, та, которую я не мог забыть все двенадцать месяцев, мотаясь по волнам Атлантики и Средиземного моря. Мне казалось, что я вижу взгляд Марины, направленный мне в глаза, или, если сказать точно, то прямо в глубину души. Оторвавшись от окуляра подзорной трубы, приказал Мигелю звать старпома и поднимать сигнальные флаги, символизирующие наши мирные намерения.

— Мой Коронель! — щелкнул каблуками подошедший Хуан де Моуро, — сигнальщики на марсах. Какие еще будут распоряжения?

— Ждем ответа от новгородцев. Нам нужно разрешение для стоянки на рейде, — мне очень хотелось, чтобы Новгород нам не отказал, — ты передал квартирмейстеру мой приказ отправиться на берег договариваться с властями?

— Да, мой Коронель, он готов, — штурман кивнул на Михаила Вяземского, стоящего на палубе рядом с канониром, — с ним пять матросов из числа лучших абордажников.

Вяземский был с нами в команде с самых первых дней. Это его мы пленили на галере берберов, захваченной у набережной Новгорода. К несчастью или наоборот к счастью, Михаил был прикован к веслу, а не размахивал абордажным крюком, поэтому судьба его решилась моментально. Вяземский был освобожден и принят в команду «Русской красавицы» в качестве матроса. Но я был бы плохим капитаном, если бы не провел собеседование с каждым вновь принимаемым матросом. А уж, тем более, если этот кандидат в корсары был моим земляком.

Историю своего рабства на галере Михаил неожиданно начал с предков. Оказывается, что мне посчастливилось познакомиться с представителем древнего княжеского рода. Одним из основателей рода моего будущего квартирмейстера оказался князь Ростислав-Михаил Мстиславович Смоленский, внук Владимира Мономаха. Правнук его — князь Андрей Владимирович, по прозвищу «Долгая Рука», получил в удел город Вязьму и стал родоначальником князей Вяземских. Михаил же родом был из той ветви, что владела имением в Галичском уезде Костромской губернии. Родители его большими богатствами не могли похвастаться, поэтому младшему сыну пришлось пробиваться в люди самостоятельно.

Восемнадцатилетний Михаил, по поручению отца, сопровождая обоз с рыбой к царскому столу, впервые оказался в Москве. В Зарядье он случайно познакомился с таким же молодым англичанином из торгового дома сэра Томаса Смита Книхта, [1] хорошо владевшим русским языком. Молодежь быстро нашла общий язык, и англичанин заразил Михаила тягой к морским путешествиям. Из столичного града дворянский сын уже не вернулся в родной Галич, а с купеческим обозом уехал в Архангельск. Оттуда, на английском торговом судне, молодой Вяземский перебрался в Дувр, входящий в «Лигу пяти портов».

[1] Английский купец, который имел привилегию беспошлинной торговли при царе Михаиле Федоровиче.

Эта интересная и своеобразная организация, в которую входили представители английских портов Гастингса, Дувра, Ромнея, Сандуича и Хайта, была создана в четырнадцатом веке для защиты торговых кораблей от пиратов. Но, по факту, она успешно соперничала с этими самыми пиратами. Так как ее корабли нападали на торговые суда других портов, не входивших в «Лигу» и занимались откровенным грабежом. К началу семнадцатого века каждый из портов «Лиги» находился под покровительством известных пиратов того времени.

Михаил, попав в Дувр, с головой окунулся в новую для себя жизнь. Используя протекцию своего английского приятеля, благодаря знанию языка, основ математических и других наук, умению вести хозяйственные дела и практической сметке, он быстро выдвинулся в офицеры на британском корабле, капитан которого обладал каперским патентом. Он промышлял грабежом испанских торговцев в удобных бухтах Канарских и Азорских островов. Пару лет разгульной пиратской вольницы пронеслось как один миг. Кое-какое богатство Михаил успел нажить за недолгий пиратский век, даже собирался прикупить домик в Дувре. Но, как говорится: «и на старуху бывает проруха», английский фрегат был атакован пятью берберскими кораблями и потоплен в неравном бою возле северной оконечности Белогорья. Михаила с двумя товарищами приковали к веслам, где он должен был закончить свой рабский век в качестве гребца. Однако, неудачное нападение берберов на «Сан Габриэль», стало для Вяземского не только избавлением от галерного рабства, но и новым взлетом в карьере, теперь уже под руководством земляка.

Моя первая беседа с молодым русским дворянином привела к забавному выводу: Рюриковичи на Белогорье все-таки побывали, но я к этому никакого отношения не имел. Настоящим Рюриковичем оказался спасенный мной «аглицкий пират». Ведь он был потомком Владимира Мономаха, пусть и очень дальним, но настоящим по крови. Сам Михаил не сильно заморачивался «царской» родословной, был прост и общителен, поэтому мы быстро нашли общий язык. Выяснив, что на английском корабле Вяземский служил квартирмейстером, я предложил ему равноценную должность на «Красавице». Обязательным я выставил условие, испытательного срока в три месяца и клятвы верности, принесенной перед ликом Черной Мадонны.

За прошедший год потомственный Рюрикович ни разу не дал повода усомниться в его честности и принципиальности, какого бы вопроса это не касалось. А ведь я его нагрузил обязанностями по полной программе. И не только по Морскому уставу, согласно которому он является унтер-офицером и отвечает за своих матросов. На военном корабле таких унтер-офицеров несколько, а на Belleza rusa, как на любом «порядочном» пиратском корабле, квартирмейстер был один и имел еще массу обязанностей. От закупки провианта и боеприпасов, до руководства абордажной командой в бою и инвентаризации захваченного имущества. По сути, Вяземский был моим вторым заместителем после старшего помощника.

Я вспомнил как в первом нашем бою, Михаил, тогда еще начинающий командир абордажной команды, перескочил на борт португальского торгаша и заставил португишей падать на колени от одного его разъяренного вида и громогласного рева. У меня даже предположений не могло быть, что в его сухом и жилистом теле может прятаться такой зычный бас. Похоже, что легкие он унаследовал от предков — викингов, устрашавших врагов не рогами на шлемах, как это принято думать, а как раз таки — грозным рыком.

Кивнув Михаилу, снова приложил окуляр подзорной трубы к глазам. «Все таки бинокль в разы удобнее, чем это допотопное устройство», — подумал я, пытаясь рассмотреть часовню, а точнее, найти купальщицу, в которой мне так хотелось увидеть дочь сиятельного князя Градомирского. Однако, сколько я не манипулировал оптическим прибором, девушки на берегу возле воды уже не наблюдалось.

— Мой Коронель, — оторвал меня от безуспешных попыток Хуан, — с башни Детинца дают добро на стоянку.

— Отлично! Отправляй команду на берег, — мне самому хотелось прыгнуть в шлюпку и навестить новгородского посадника, но, как говорится: «дал слово — держись», без приглашения я не собирался ступать на земли Градомира, — накажи Михаилу, чтобы не задерживались при любом раскладе.

Проводив взглядом галисийца, снова прильнул к оптике, приближающей берег. Теперь мне на глаза попалась площадка, на которой мы с Мариной разговаривали, когда разглядели «Сан Габриэль», спешивший на захват Новгорода. Здесь я снова увидел девушку, она сидела на камне под обрывистой стеной. Все повторилось как в тот день, когда я познакомился с Мариной. К сожалению, это была не она, и я не мог быть рядом с ней. Да и не нужна была мне эта, совсем чужая девушка. В этот момент, «Красавица», слегка заваливаясь на правый борт, начала совершать маневр, чтобы приблизиться к месту якорной стоянки, и я снова оторвался от окуляра подзорной трубы.

Сколько всего произошло за год отделяющий нас от первой встречи на берегу. Нахлынувшие воспоминания захватили меня не на шутку. А вспомнить действительно было что. Ведь за это время я не только освоил дар Карбункула, освященный Богородицей, но и стал им успешно пользоваться. К слову сказать, мне не каждый раз удавалось применить свои новые умения в ремесле пирата. Все-таки Матерь Божия не зря предупреждала: «никогда не обращайся к камню корысти ради». В сражениях с иноземными военными кораблями, превышающими нас числом, дар помогал нам каждый раз. Особенно, когда противник первым проявлял агрессию. При захвате же португальских торговцев, идущих без конвоя, нам приходилось надеяться только на свою артиллерию и силы абордажных команд. Некоторые из предложений Гонсало, мне вообще приходилось отвергать еще на этапе обсуждения, понимая, что дар дракона не сработает, а своих сил может не хватить для успешной схватки с превосходящими силами противника.

За двенадцать месяцев, которые «Красавица» бороздила морские просторы, столкновений с военными кораблями португальцев, пожалуй, было не меньше, чем удачных гоп-стопов [2] торгашей. Если первые полгода команды каракки и бригантины успешно потрошили трюмы торговых караванов с грузами золота, слоновой кости, гвинейского перца и черных рабов, то потом торговцы стали нанимать в сопровождение военные корабли. Добыча моим корсарам стала доставаться все труднее и труднее. А уж когда португальская корона открыла настоящую охоту за нашими кораблями, стычки с флотом Dinastia de Bragança [3] стали настолько частыми, что мы вынуждены были на несколько месяцев уйти в Средиземное море. Дабы не прослыть совсем уж кровавыми маньяками, истребляющими все живое, что попадается на пути. А там, на просторах Bahr-i Sefid, [4] с великим удовольствием и хорошей прибылью, гоняли османские торговые и военные суда, пока не решили вернуться на свою основную базу на Белогорье.

[2] Грабеж (жаргон.)

[3] Брагансская династия — королевский род, правивший в Португалии с 1640 по 1853 годы.

[4] Чистое белое море (осман.)

Команда «Русской красавицы» за прошедшее время приросла еще полутора десятками отчаянных голов, которым в удовольствие были постоянные выбросы адреналина и хорошая добыча, отлично компенсирующая риск нашего промысла. При этом, на корабле была строжайшая дисциплина и порядок, наведением которых я занялся с первого дня своего капитанства. Не скажу, что в этом плане все было ровно без сучка и задоринки. За первые два месяца плавания мне пришлось избавиться от нескольких бузотеров, не понимавших понятие дисциплина от слова «совсем». К сожалению, среди разгильдяев оказался и мой соотечественник, который, ни много ни мало, планировал бунт на корабле.

Как-то вечером, на исходе второго месяца ко мне в каюту постучал Бенто Суареш. Тот самый португалец, который «помог» мне в захвате корабля, передав команде «Сан Габриэля» требование покинуть борт. Бенто прижился в разноязыкой команде и даже быстро освоил множество слов из «великого и могучего». Матрос, как он и говорил, оказался толковым марсовым, да и нравом не конфликтным. Только, по какой-то причине, старательно избегал показываться мне на глаза. Об этом мне как-то в разговоре поведал Мигель, которому португалец нравился своим бесстрашием на марсах и доброй душой.

— Входи Бенто, — разглядев в полутьме дверного проема бледное лицо матроса, я поощрительно кивнул ему, — что привело тебя в каюту капитана?

— Сеньор, прошу прощенья… — португалец замялся, — я хотел сказать…

— Хотел, значит надо говорить, — я внимательно посмотрел матросу в глаза, — а я, с удовольствием послушаю.

— Капитан, мне все нравится у вас на корабле… и другим матросам тоже нравится… — Бенто снова замялся, — но есть такие люди, которым не очень хорошо… они хотят сами командовать…

— А вот с этого места попрошу подробнее, — не то чтобы я на сто процентов был уверен в лояльности команды, но и подозревать предательство на борту, причин пока не было, — о чем и о ком ты сейчас?

— Не всем нравится, что мы нападаем только на берберов и португальцев, — лицо матроса, начавшее принимать нормальную окраску, снова побледнело, — сеньор коронель, прошу прощения, но я сейчас говорю не про своих земляков. Можно я не буду называть имен?

— Можно козу на возу… — жестко прервал я мямлившего матроса старой армейской присказкой, — Бенто, не надо сопли жевать. Не сомневайся, разговор останется между нами. Ты уже мог убедиться, что мое слово крепкое. Тем более, что ты сам ко мне пришел, так что рассказывай.

— В вашем слове я не сомневаюсь, — запротестовал португалец, — просто речь идет о русских матросах… — он опять замолчал, испуганно глядя на меня.

— Ять, Бенто! Или говори что знаешь, или полетишь за борт, — выругался я по-русски, — рассказывай в подробностях, ничего тебе за это не будет, — тут же перевел на испанский.

То, о чем мне поведал португальский матрос, мне совсем не понравилось. Даже больше. Я был сильно разочарован своими способностями оперативника и аналитика. Оказалось, что один из трех русских, снятых нашей призовой командой с берберской галеры на рейде Новгорода, был в прошлом капитаном пиратского шлюпа. И довольно долго. Грабежом он занимался, в основном, в Средиземном море, но потом решил расширить свою акваторию и вышел к Канарским островам. Но здесь его шлюп благополучно попал под берберов. Четыре галеры и шебека против одного кораблика, который можно даже назвать большой шлюпкой под парусом. Шансов у новоявленного покорителя Атлантики было не много. Через тридцать минут шлюп начал свое медленное погружение, а остатки команды растащили по галерам.

Все это можно было выяснить самому, если бы правильно организовать работу с личным составом. Что мешало мне больше времени потратить на беседы с каждым пленником галер и заметить нестыковки в легенде Василия Прончищева с рассказами других матросов. Тем более, что во время короткого разговора с Василием у меня в ладанке шевельнулся Карбункул, но я не обратил на это никакого внимания, торопясь переговорить со всеми пленниками в условиях жесточайшего цейтнота. Теперь-то мне на память пришли слова Черной мадонны о камне и его свойстве распознавать ложь: «станет тебе защитником от лжи, да наговоров всяческих…». Ну что стоило мне тогда прислушаться к внутренним ощущениям и «раскрутить» Василия по полной программе.

Выходец из дворянского рода, имевшего польские корни, старательно скрыл свое благородное происхождение, выдавая себя за поморского матроса Василия Пинежского. С его слов, английский пиратский шлюп подкараулил торговое судно поморов, идущее из Усть-Колы с грузом рыбы и пушнины на выходе из Кольского залива. В результате короткой стычки, товары и пленники перекочевали на шлюп, а поморский коч пошел ко дну. Такова была официальная версия Прончищева, рассказанная в короткой беседе и которая «благополучно» развалилась в ходе разбирательства.

Мое расследование попытки бунта заняло всего два дня. Для этого не потребовалось даже создавать следственно-оперативную группу, достаточно было как следует «давануть» на «Пинежского». Наскоро соорудив из бортового трапа подобие дыбы в моей каюте, Вяземский с Богданом и Олексой «пригласили» бунтовщика в мою каюту, где растянули его на импровизированном станке для пыток. Подследственный «поплыл» на третьем вопросе, когда после первых лживых ответов, я недвусмысленно намекнул, что мне не нравится его вранье. Не исключено, конечно, что этому способствовала помощь белогорцев. Олекса с Богданом, по моей команде начали растягивать враля на веревках, перекинутых через перекладины трапа. Понимаю, что такие не совсем процессуальные действия могут вызвать негативную реакцию у коллег, оставшихся в двадцать первом веке. Но ведь я-то проводил «следствие» в условиях средневековья и за иллюминаторами каюты было семнадцатое столетие, где дыба применялась на каждом шагу.

Мой, не совсем совместимый с юриспруденцией подход сработал на все сто. Бунтовщик, обделавшись от небольшой растяжки рук и воняя дерьмом на всю каюту, заговорил быстро-быстро, можно сказать взахлеб. Его показания легли в основу «обвинительного заключения». Но все-таки, следуя принципу всесторонности и полноты расследования, я «допросил» на дыбе каждого участника готовящегося бунта. Скажу откровенно, все эти оперативно-следственные мероприятия выглядели мерзко и никакого удовольствия мне не доставили. Подельники мочились под себя и топили друг-друга, пуская слюни и сопли. К исходу второго дня расследования у меня была полная картина неудавшегося бунта на «Красавице».

Прончищев, обещая подельникам «манну небесную», сыграл на моем нежелании нападать на корабли Испании. Дело в том, что мимо Канарских островов шли торговые пути из Нового света, откуда подданные Габсбургов везли несметные богатства: золото и серебро, пряности и мех ламы, табак и сахар. Это была достойная добыча для любого корсара. Но, зная, что русские на Белогорье мирно уживались с испанцами, мне не хотелось нарушать сложившийся паритет. Кроме того, испанская корона еще и охраняла торговые караваны конвоем из военных кораблей. Все эти моменты мало волновали жадных до денег пиратов, с которыми Прончищев нашел общий язык, и его предложения легли в благодатную почву.

По плану бунтовщиков, смена власти должна была произойти в ночное время, во время стоянки на рейде Маски, когда я сам и большая часть команды отдыхала. На «Эсперансе» Гонсало вообще должна была остаться только одна вахтенная смена. Остальные пираты в это время уходили в деревню, чтобы отдохнуть на берегу в человеческих условиях. Все это способствовало бы удачному завершению переворота на «Красавице», после которого корабль должен был немедленно отправиться в плавание. Учитывая, что команда на «Эсперансе» отсутствовала, погоня бунтовщикам не грозила бы.

— А как ты думал от меня избавиться? — спросил я предводителя бунтовщиков, когда тот рассказал план «государственного переворота» в подробностях, — ты ведь знал, что португальцы меня не зря прозвали «убивающий огнем»?

— Спящего тебя не все боятся, — Прончищев поморщился, немного помолчал и продолжил, — Зафир обещал, что сам решит с тобой все проблемы ночью.

Ассасин градомирского воеводы все это время содержался под замком в трюме, так как я не мог решить окончательно, что с ним сделать. С одной стороны, он покушался на мою свободу или даже жизнь, а с другой — человек-то он подневольный. Работа у него такая. Вот и болтался Зафир на корабле до поры до времени. А уж как он с бунтовщиками снюхался, я и выяснять не стал. Дурное дело не хитрое. Или другой вариант: рыбак рыбака видит издалека. Русский народ — мудрый народ, а вы выбирайте, какая поговорка больше нравится.

Утром следующего дня команда Belleza rusa была построена на палубе для приведения приговора в исполнение. Я не собирался откладывать дело в долгий ящик. Казнь предателей должна была показать всему личному составу, что лучше дружить со мной и получать свою долю добычи, чем строить козни и заработать только пеньковый галстук [5] на шею. На «Эсперансу» просемафорили приблизиться по максимуму, чтобы корсары Гонсало тоже могли присутствовать на представлении в качестве зрителей. На юте [6] выстроили всех семерых участников заговора со связанными руками и ногами, каждому надели на голову мешок. Я громко и отчетлив, на двух языках зачитал приговор организатору и участникам несостоявшегося бунта. Василий Прончищев за организацию бунта на корабле и Зафир за покушение на убийство капитана корабля были приговорены к смертной казни. Остальные заговорщики также заслужили смертной казни, но своим деятельным раскаянием частично искупили вину и были приговорены к изгнанию с корабля.

[5] Смертная казнь через повешение.

[6] Кормовая надстройка на корабле.

Приговор был приведен в исполнение немедленно. Смертникам к ногам привязали мешки с балластным песком и сбросили с юта. Помилованных развязали, спустили по трапу на плот, сколоченный из пустых бочек и ремонтных досок, на котором их отправили в свободное плавание. Показав, что я могу быть не только жесток к изменникам, но и милосерден, приказал выгрузить на плот съестные припасы, бочонок воды и пару шлюпочных весел, чтобы плавсредство могло передвигаться в сторону ближайшего берега.

Прошел год, но всплески ушедших под воду бунтовщиков, до сих пор звучат в моих ушах. И ведь не сказать, что мне не приходилось убивать раньше или потом. Но казнь этих двоих осталась в памяти и не хотела покидать мое сознание. Нет, я не сожалел о том, что вынужден был их казнить, никаких душевных терзаний не испытывал. И сейчас считаю, что поступил бы снова также, иначе меня не поняли бы мои же матросы и в дальнейшем можно было ждать повторения истории. Однако наше сознание зачастую выкидывает такие странные фортели, что мозг отказывается понимать, почему это случилось так, а не иначе.

— Señor Capitán, — мои размышления прервал крик впередсмотрящего, который указывал рукой на берег, — mire... allí… [7]

[7] Господин Капитан, смотрите… там… (исп.)