ОДИССЕЯ–2 или Геркулес и все–все–все…

Пролог: Мемуары, или Зачем это было нужно

Великий зал дворца на Итаке был погружен в ту зыбкую, сияющую тишину, что куда страшнее любого шторма. Пылинки, позолоченные послеполуденным солнцем, лениво танцевали в столпах света, и их хаотичный вальс был самым захватывающим зрелищем в жизни Одиссея, царя Итаки, Хитроумного Страдальца, Победителя Трои и прочих громких титулов, которые теперь вызывали у него лишь зевоту. Он восседал на троне, этом резном монументе собственного величия, но поза его была такова, что казалось, будто трон сидел на нем, а не он на троне. Под ним в чехле из тончайшей кожи покоился его меч, давно не видевший ничего острее масла от пыли, а на коленях лежал свиток с поэмой некоего Гомера – пыльный, пафосный и до невыносимости скучный.

Его взгляд, привыкший когда-то высматривать на горизонте желанную землю или паруса врагов, теперь блуждал по знакомым стенам и уперся в оконный проем, за которым простиралось безмятежное, лениво подмигивающее солнцу море. Это море, сожравшее десять лет его жизни и едва не ставшее могилой, теперь выглядело как пресный, бесконечный суп. Одиссей попытался почесать спину о затейливую резьбу на спинке трона, но деревянные нимфы и тритоны впились в него острыми углами, решительно отказываясь предоставлять такую услугу, как царственный почес.

Мимо, словно прекрасный корабль на полном ходу, проследовала Пенелопа в сопровождении служанки с озабоченным видом и ворохом свитков.

– Шерсть из Аркадии, конечно, вне конкуренции по фактуре, но цены они запрашивают просто мифические, – голос царицы звенел, как звон монет в кошельке. – Скажи им, что без двадцатипроцентной скидки мы переходим на поставщиков из Фракии.

Ее взгляд скользнул по Одиссею, задержавшись на троне с выражением легкого неудобства.

– Дорогой, ты не мог бы немного сместиться? Этот дизайнерский ковер из Египта нужно развернуть для новой коллекции «А-ля Наяда», а ты занимаешь концептуальный центр композиции.

Одиссей, не проронив ни слова, совершил сложное движение бедрами, и трон, скрипя, отъехал на пол-локтя, уступая дорогу высокому искусству.

Внезапно атмосферу созерцательной тишины взорвало стремительное появление Телемаха. Юноша, чье лицо пылало жаром интеллектуального открытия, обращался к невидимому собеседнику, коему, судя по всему, были глубоко несимпатичны все устои эллинского мира.

– ...и если исходить из базовых принципов диалектики, то троянский конь утрачивает свою онтологическую предметность и предстает перед нами как коллективный концепт, порожденный массовым запросом на нарратив победы!

Увидев отца, Телемах остановился, озаренный новой мыслью.

– Отец! Ты как раз кстати. Разреши философский парадокс: какую именно гносеологическую парадигму ты применял, координируя процесс своего побега из пещеры циклопа под брюхом барана? Было ли это чистой эмпирикой или ты все же опирался на априорные интуиции?

Одиссей, чувствуя, как его мозг медленно превращается в кашу, с достоинством поднес руку ко лбу, изображая муки воспоминания, и затем махнул ею с видом человека, отмахнувшегося от назойливой мухи.

– Эмпирической, сынок, сугубо эмпирической... – пробормотал он, понимая, что единственная парадигма, которая им сейчас управляла, – это парадигма тотальной, всепоглощающей, царской и эпической скуки.

Он поймал свое отражение в отполированной до блеска поверхности бронзового щита – усталый мужчина с проседью в волосах, сидящий на неудобном стуле. Его величайшая победа, его триумфальное возвращение домой обернулось финальной точкой, после которой последовали лишь бесконечные многоточия быта. Он стал живым памятником самому себе, музейным экспонатом под названием «Легенда», которого периодически просят подвинуться, чтобы постелить новый ковер.

Одиссей медленно, с ощущением глубокой внутренней усталости, поднял с колен тот самый злополучный свиток. Пальцы его, помнившие грубую веревку парусов и шершавую рукоять меча, с нежностью прикоснулись к гладкому папирусу, хранящему следы чужого восторга. Он развернул его, и взгляд его упал на случайный отрывок, где воспевалась его собственная хитрость, позволившая покинуть гостеприимный кров циклопа Полифема.

«Хитроумный»… это слово, выведенное с изящными завитушками, заставило его губы искривиться в гримасе, граничащей с легким отвращением. Хитроумный? Да он тогда просто отчаянно пытался выжить, руководствуясь инстинктами загнанного зверя и смутной надеждой не быть размазанным по скалам в качестве закуски к десерту из вина!

Его внутренний голос, отточенный годами странствий и отшлифованный царской скукой, зазвучал в тишине зала, полный едкого, горького сарказма. ««Многострадальный… О да, страдания мои были велики и неисчислимы. Особенно страдал я на прошлой неделе, когда Пенелопа вдохновилась новым веянием из Коринфа и заставила меня трижды переставлять ларь с ее нарядами из угла в угол, дабы достичь идеальной гармонии потоков циркулирующей энергии в спальных покоях. И Гомер, конечно, скромно умолчал, как после мимолетного, но такого впечатляющего знакомства со Сциллой, у меня три дня бушевал в груди пожар изжоги, и ни глоток вина, ни кусок хлеба не могли унять сражение в моих внутренностях, в то время как команда с восхищением взирала на мое бледное, но стоическое лицо».

Взгляд его, оторвавшись от пафосных строк, устремился на великолепную амфору, стоявшую на постаменте неподалеку. Там он сам, Одиссей, был изображен в героическом порыве: мускулы напряжены, поза идеальна, копье занесено для смертоносного броска, а лицо дышало безраздельной отвагой и ясностью мысли. Казалось, с глиняной поверхности доносится бравурный марш и слышится одобрительный шепот богов. Почти машинально он повернул голову и увидел свое истинное отражение в полированной поверхности бронзового щита, висевшего на стене: уставшие глаза, легкая морщина у рта, проседь у виска.

Томную тишину царских покоев, которую Одиссей уже начал воспринимать как вечную, подобно густому сукну, разорвал громоподобный возглас, от которого задребезжали сосуды на полках и испуганно метнулась в сторону кошка.

«Ску-у-ука!» – прогремело под сводами, и в проеме двери возникла исполинская, перекрывающая собой солнечный свет, фигура Геракла. В одной руке он сжимал свою знаменитую дубину, а другой с легкостью, не доступной простым смертным, вкатывал в зал громадный питос, от которого пахло виноградной лозой и божественным произволом. На боку сосуда алела печать Диониса и была выведена размашистая подпись: «Подарок. Разбить в случае тотальной скуки».

Не тратя времени на церемонии, герой рухнул на пол рядом с троном, от которого послышался тревожный скрежет, и принялся раскупоривать питос. Вскоре чары зазвучали уже гораздо чаще, а два величайших мужа Эллады, постепенно утрачивая царственную осанку, расположились спинами к подножию трона, словно два школьника, прячущихся от учителя. Одиссей, размягченный дионисийским даром, с неподдельным жаром повествовал о тирании дизайнерских решений Пенелопы и философской тирании сына, в то время как Геракл, тяжело вздыхая, жаловался на плачевное состояние современных монстров, которые при одном его появлении предпочитали ретироваться сломя голову, не оставляя никаких шансов для достойной силовой дискуссии.

Желая подбодрить приунывшего товарища, Геракл со всей мощью своего сочувствия тяжело шлепнул Одиссея по спине, отчего тот, издав звук, средний между хрипом и смехом, едва не расстался с только что выпитым вином и частью души.

– Тебе нужно новое приключение, старина! – провозгласил Геракл, и в его глазах вспыхнул огонь былых времен. – Вот как в старые добрые, когда мы с тобой… э-э-э…

Он замер, уставившись в пространство, пытаясь выудить из глубин памяти хоть один совместный эпизод, но тщетно. Историческая достоверность пала жертвой искреннего порыва и крепкого вина.

В этот самый миг слуга, стараясь быть невидимым, поспешил вручить царю очередной рекламный свиток. Одиссей, не глядя, отмахнулся, но свиток выскользнул из рук слуги и, развернувшись в полете, упал прямо на колени к Гераклу. Тот уставился на навязчивую надпись: «Морские круизы до Крита! Все включено! Комфорт и приключения!» Его палец, размером с добрую колбаску, ткнул в папирус, едва не проткнув его насквозь. И тогда по лицу Геракла, обычно выражавшему лишь простодушие или необузданный гнев, расползлась хитрая, озаренная божественным хмелем улыбка.

– Слушай, а ведь это… Это же гениально! – просипел он, обращаясь к Одиссею, и в его голосе звенел восторг первооткрывателя. – Круиз! Да почему бы и нет? Не бежать что есть мочи от разъяренных лестригонов, как это делал ты, а плыть с ветерком, чувствуя соленые брызги на лице! Не клянчить подачки у нимфы Калипсо, а иметь собственные припасы!

Он с гордостью обвел взглядом выстроившиеся в ряд амфоры.

– И команда! Нам нужна команда таких же великих, которым их собственная слава в горле уже стоит! Мы повторим твой маршрут, но с комфортом, с размахом!

Искра, пробежавшая в словах Геракла, попала прямо в пороховую бочку тщеславия Одиссея. Его глаза, еще минуту назад потухшие, вспыхнули огнем новой цели.

– И все это… я запишу, – произнес он, и голос его зазвучал с новой, деловой уверенностью. – «Одиссея: Версия 2.0». Гомеру и в самых сладких снах не снилось ничего подобного! Это будет не занудный эпос, а… реалити-хроника! Герои без купюр и цензуры! Такой свиток сметут с прилавков быстрее, чем ты расправляешься с гидрой! Нужна команда!!

Карта Средиземного моря, испещренная знакомыми до тошноты очертаниями, лежала на полу царских покоев, заменяя собой стол, поскольку все горизонтальные поверхности были заняты пустыми амфорами – немыми свидетелями недавнего озарения. Одиссей, водя заостренным концом стилуса от Итаки к берегам Тринакрии, ощущал давно забытое волнение стратега, составляющего план решающего сражения. Геракл, сидевший напротив, с тупым интересом наблюдал за движениями руки товарища, похлопывая своей знаменитой дубиной по ладони в ритме, который угрожающе отзывался в висках у Одиссея.

– Итак, Гер, картина проясняется, – начал Одиссей, и в его голосе зазвучали стальные нотки, знакомые со времен осады Трои. – Один я – это мозг, способный обвести вокруг пальца кого угодно, от циклопа до собственной жены. Ты – мускулы, способные перевернуть любой остров, если он окажется на нашем пути. Но для предприятия подобного размаха, друг мой, нам потребуется не просто группа сопровождающих. Нам нужны специалисты. Уникальные таланты. Лучшие из лучших, если, конечно, они еще не успели умереть от скуки или собственного величия.

Геракл, чье лицо просветлело при слове «мускулы», тут же нахмурился при последующем развернутом пояснении.

– Говори конкретнее, кого тебе надо, – проворчал он, сжимая рукоять дубины. – Я хоть сейчас могу отправиться и притащить сюда за шиворот кого угодно! От старого Хирона до самой Афродиты, если хорошо попросить!

Одиссей позволил себе снисходительную ухмылку, ощущая, как в его жилы возвращается сладостный яд управления и интриги.

– О нет, мой друг, притащить – это слишком просто и… грубо. Их нужно заинтересовать. Соблазнить перспективой. Каждому из них мы предложим свою, особую роль в этом великом предприятии. Это будет похоже на тонко спланированное ограбление… естественно, в самом возвышенном и героическом смысле этого слова.

************************************************************************************************

Тесей

В тенистом афинском саду, где каждый куст самшита был подчинен строгой геометрии, а извилистые тропинки образовывали идеальный лабиринт, Тесей наслаждался созерцанием безупречного порядка. Внезапно воздух огласил оглушительный треск, и стена живой изгороди в пятидесяти шагах от него рухнула, погребенная под грудами щепок и листьев. Сквозь образовавшийся проем с невозмутимым видом шагнули Одиссей и Геракл, с которых сыпались остатки некогда безупречной растительности.

– Вы... вы уничтожили сакральную симметрию!» – смог лишь выдохнуть Тесей, наблюдая, как его творение обратилось в хаос.

– Дорогой Тесей, мне кажется, ты исчерпал все возможности этих примитивных, предсказуемых лабиринтов, – произнес Одиссей, счищая с плеча ветку. – Позволь предложить тебе нечто более соответствующее твоему таланту. Самый сложный и абсолютно непредсказуемый лабиринт в мире.

Он многозначительно кивнул в сторону Геракла, который в этот момент чихнул, обрушив очередную живую изгородь.

– Командная работа с вот этим существом».

Глаза Тесея, вначале полные ужаса, внезапно озарились азартным блеском, и в них вспыхнул огонь интеллектуального вызова.

Язон.

В конторе «Золотое Руно» стояла та особенная тишина, что бывает только в местах, где время измеряется не песочными часами, а процентом по залогу. Язон, щегольски одетый в расшитый хитон, с живой гвоздикой в петлице, разбирал принесённую клиентом бронзовую статуэтку. Его пальцы с лёгкой насмешкой провели по потёртому боку Афродиты.

– Ну что ж, милый мой, – протянул он, глядя на посетителя поверх весов, – твоя богиня, конечно, видала виды... Но шоб я так жил, это ж не антиквариат, это таки хлам с афинского базара!

Дверь скрипнула, впуская Одиссея. Язон не поднял глаз, продолжая вертеть статуэтку в руках.

– Одиссей... – произнёс он, наконец оторвавшись от осмотра. – Шо, опять троянского коня принёс закладывать? Или золото из Египта? У меня, знаешь, не музей, а серьёзное заведение.

Одиссей ухмыльнулся, разглядывая полки с заложенными реликвиями:

– Слышал, ты расширяешь бизнес. Есть у меня предложение насчёт одного острова... Циклопы там, пещеры разные. Места неиспользованные, можно сказать.

Язон медленно отложил статуэтку и достал из-под прилавка свиток:

– Остров... – протянул он, делая вид, что просматривает какие-то записи. – Та шо ты мне рассказываешь! Эти циклопы – они ж как тот клиент из Пирея: вроде бы и сильный, а мозгов ноль. Там же страховка одни убытки!

– А ты представь, – подошёл ближе Одиссей, – эксклюзивные туры в пещеру Полифема. Десять драхм с носа, плюс сувениры...»

Язон вдруг оживился:

– Сувениры... – его глаза загорелись. – Ну, если с сувенирами... Только смотри, шоб не как в прошлый раз: принёс ты мне те волшебные травы, а они наутро завяли! Брешут, как дельфины в аквариуме!

Он подошёл к картине с изображением Одиссея, прислушался к шуму с улицы и отодвинул полотно, открывая потайную комнату.

– Ладно, – вздохнул Язон, доставая оттуда кошель с монетами. – Только давай без этих твоих геройств! Я человек мирный, торговлю люблю. И запомни: гроши не оливы, с дерева не упадут.

Собирая вещи, он вдруг обернулся:

– А циклоп тот... у него там случайно нет чего золотого? Глаз какой-нибудь волшебный? А то знаешь, как сейчас – все носят камушки простые, а продают как драгоценности!

Одиссей лишь покачал головой, пряча улыбку. Язон между тем уже вешал на дверь табличку: «Ушёл за новыми возможностями. Вернусь с прибылью».

– Торговля, она как флористика, – философски заметил он на прощание. – Главное – шоб букет был свежий, а покупатель – с деньгами. А эти твои циклопы... Ну, посмотрим, посмотрим... Может, и правда бизнес получится.

Аякс.

На просторах безмятежного моря одинокая триера Аякса рассекала волны с неестественной, почти пугающей скоростью. Аякс, обливаясь потом, в одиночку управлял двумя ярусами вёсел, и его корабль не плыл, а буквально летел по воде, оставляя за собой кипящий пенящийся след. На горизонте покачивались паруса тирренских пиратов, только что закончивших грабеж беззащитного финикийского судёнышка.

– Никуда вы от меня не уйдёте! – проревел Аякс, удваивая темп гребли. Вёсла гнулись под его нечеловеческим напором, но не ломались – он давно заменил их на особый морёный дуб.

Когда до пиратского корабля оставалось не более полстадии, из водной глади перед триерой внезапно поднялся величественный силуэт на гидроскутере из гигантской раковины. Посейдон, с выражением вечной усталости на лице, преградил путь стремительному судну.

– Опять ты, Аякс? – вздохнул владыка морей, с досадой наблюдая, как герой в ярости замер с занесённой запасной мачтой. – Оставь этих жалких пиратов, у меня для тебя есть нечто более соответствующее твоим... талантам.

С этими словами бог протянул Аяксу свиток с золочёной печатью, от которого исходило терпкое благоухание оливкового масла и хитросплетений.

– Это официальный вызов от Одиссея. Похоже, ему снова потребовались специалисты по решению задач нетривиальными методами. Если, конечно, ты не занят устрашением местных хулиганов...

Аякс, на мгновение опешив, отложил мачту и с любопытством развернул свиток. Его взгляд скользнул по строчкам, где среди витиеватых фраз о «новом эпосе» и «командной работе» то и дело мелькали многообещающие слова «враги», «битвы» и «беспрецедентный разгром».

– ОНИ ПЕРВЫЕ... то есть... ОН МЕНЯ ПЕРВЫЙ ПРИГЛАСИЛ! – поправился герой, уже представляя, сколько всего можно будет сокрушить в компании таких же легендарных личностей. Развернув триеру с такой силой, что та едва не зачерпнула бортом воды, Аякс направился к берегу, оставив пиратов в недоумении, а Посейдона – с лёгкой надеждой на временное затишье в его владениях.

************************************************************************************************

За массивным деревянным столом, залитым вином и заваленным объедками, собрались пятеро: мозг, мускулы, тактик, финансист и гроза. Одиссей поднял свою чару, и его взгляд скользнул по лицам новых соратников – по лицу Тесея, все еще мысленно просчитывающего вероятности, по хитрой физиономии Язона, по воинственному выражению Аякса и по простодушной ухмылке Геракла.

– Итак, друзья мои, я предлагаю тост, – голос Одиссея прозвучал торжественно. – За нашу команду! И да будет наш девиз: один за всех, и все за…

– …ЗА БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ РАЗГРОМ! – проревел Геракл, с такой силой ударив кулаком по столу, что массивная столешница с душераздирающим треском разломилась надвое.

Наступило мгновение тишины. Затем по лицам всех присутствующих – Одиссея, Тесея, Язона и Аякса – медленно поползли осознанные, почти безумные улыбки. В этом хаосе, в этом грохоте и в этом непоправимо разрушенном столе они увидели нечто прекрасное. Они поняли, без тени сомнений, что грядущее путешествие станет самым эпическим, самым абсурдным и самым беспощадным к недвижимости приключением в их жизни.