Одна чашка чая на двоих

Пролог

Дождь лил так, словно Небеса намеревались устроить этому миру еще одно Великое наводнение Гун-Юй[1].

Восьмилетний мальчик сидел на широких каменных ступенях поместья купцов Инь[2]; неподалёку валялась сумка. Его бордовая одежда, расшитая серебром, пропиталась водой насквозь и липла к телу. Но он не дрожал. Он только сильнее сжимал рукоять деревянного меча, словно собирался сразиться с бурей один на один.

Костяшки его пальцев болели. Минуту назад он мечом и кулаками разогнал стайку дворовых мальчишек — те вздумали кидать камни под сваи веранды, улюлюкать и плеваться в кого-то, кто прятался в темноте. Будущий воин не терпел несправедливости. Даже если не видел лица того, кого защищал.

Трусы сбежали, и во дворе остался только шум воды, он, да тот, кто прятался.

Мальчик с мечом скосил глаза на густую тень под досками. Оттуда послышался тихий звук.

Шарк-шарк. Шурх-шурх.

Во мраке блеснули два испуганных глаза.

— Ты кто? — хмуро спросил мальчик. — Чего они в тебя камнями кидали?

Шарк-шарк. Глаза мгновенно исчезли в темноте.

Любопытство пересилило осторожность. Мальчик, взяв бумажный фонарь, висевший под крышей, спустился на ступеньку ниже и заглянул в сырую нишу. Свет тускло скользнул по фигуре, стоящей в грязи.

Это тоже был ребенок — по виду его ровесник. Но… мальчик понял, почему его задирали.
Но на нем висели мокрые лохмотья, а спину уродовал жуткий, неестественно выгнутый горб. Два длинных зуба, точно у крысы, торчали изо рта, а над правым глазом свисала большая липома.

Заметив взгляд благородного молодого господина, уродец затаил дыхание и поспешно прикрыл лицо ладонями. Маленькие, глубоко посаженные глазки затравленно заметались по сторонам в поисках спасения. Он привык: такие, как этот мальчик, обычно кричат на него, травят собаками или бьют чем ни попадя. Он попытался вжаться в каменную кладку, исчезнуть, пока вода заливала его босые ноги.

— Стой, — раздался звонкий, требовательный голос.

Уродец вздрогнул.

Молодой господин достал из своей походной сумки теплую плащ и протянул ее мальчику.

— Заболеешь. Или утонешь. Укройся и поднимайся сюда, — приказал он тоном человека, который с пеленок привык, что его слушают.

Уродец не шелохнулся. Только дрожащими пальцами вцепился в брошенную ткань.

— Ну? Чего застыл? Иди сюда. — звал его мальчик. — Я тебе ничего не сделаю. А тех, кто обижал тебя, я прогнал, что пятки сверкали! И если сунутся — прогоню еще раз!

Тот медленно, недоверчиво поднялся по ступеням и сел на противоположном краю — подальше от него.

Мальчик с мечом тем временем полез еще раз в сумку. Достал горлянку, которую взял у отца, пока взрослые обсуждали скучные поставки чая и соли.

— Вот же проклятый Мо Ван! — сквозь зубы выругался он, вытащив следом горстку фарфоровых осколков. Дорогая пиала не пережила недавней драки.

Пить прямо из горла ему не позволяло воспитание. Он собирался было встать, чтобы вернуться и попросить чашку в поместье купцов, но тут уродец сделал робкий похрамывающий шаг вперед. Одна нога была короче другой.

Он засунул руку в рукав и вытащил что-то. Несуразные пальцы положили на доски между ними предмет.

Это была пиала. Слепленая из речной глины вручную, кривоватая, но с поразительно изящным узором в виде цветущей ветви персика, кропотливо выцарапанным.

Молодой господин удивленно посмотрел на чашку, потом на дрожащего ребенка.

— Сам сделал? — коротко спросил он.

Тот замер, но медленно кивнул, не смея поднять глаз.

— Красиво. — мальчик хмыкнул. Он постарался поставить кривую пиалу ровно и откупорил горлянку. Воздух наполнился густым ароматом чая.

Пиала наполнилась до краёв. Мальчик поднёс пиалу к губам, но замер — взгляд его упал на посиневшие от холода губы того, кто сидел напротив. В роду Жун было заведено: солдат сначала кормит слабых, а уж потом ест сам.

Он протянул чашку горбуну.

— Пей.

Тот не шевелился. Он смотрел на протянутую чашку так, словно в нее был налит смертельный яд. В его короткой жизни ему еще никто и никогда не предлагал разделить еду. Люди даже дышать с ним одним воздухом брезговали.

— Пей же. — нахмурился юный мечник.

Дрожащими, перепачканными в грязи пальцами уродец принял пиалу. Тепло грело ладони. Он зажмурился и сделал глоток. Вкус был терпким, невообразимо прекрасным. Ничего вкуснее он в жизни не пил.

Он протянул чашку обратно. Ожидал, что барчук сейчас брезгливо выплеснет остатки на землю.

Но мальчик забрал пиалу. Даже не подумал вытирать край рукавом! Просто поднес к губам и допил остатки чая сам. Не поморщившись.

Уродец перестал будто бы дышать. Он опустил глаза.

Он впервые встретил человека, который не смотрел на его горб, зубы и лицо с отвращением. И пил с ним из одной чашки.

— Спасибо… — тихо сказал горбун.

А потом заплакал.

Слезы текли по его грязным щекам, делая еще более уродливым. Он пытался их вытереть рукавом, но они все текли и текли. Он просто не мог их сдержать и от этого стыда он плакал еще больше.

Молодой господин растерялся. Он не ожидал, что горбун заговорит, но еще больше не ожидал, что тот заплачет.

— Эй, — сказал он неуверенно. — Ты чего ревешь?

Он почесал затылок, потом присел рядом — не слишком близко, чтобы не напугать, но и не так далеко, как раньше. И положил руку на плечо. Тот еще больше вздрогнул.

— Извини, если обидел. — пробормотал он. И добавил, еще тише: — Я не очень хорошо… с людьми лажу.

— Я-я–я т-тоже, — заикался тот, и снова заходился плачем.

И тогда мальчик с деревянным мечом на поясе поддался странному, совершенно не свойственному ему порыву. Он просто подался вперед и немного неловко, но крепко обнял плачущего ребенка.

Горбун замер, пораженный этим теплом. Он плакал еще мгновение, а потом, еле вздохнув, будто весь воздух разом вышел из его груди, горячо пробормотал в чужое плечо:

— Я вовек не забуду вашу доброту. Клянусь!

***

— Молодой господин! Молодой господин Жун! — сквозь шум ливня внезапно прорвались грубый голос слуги. Во дворе замелькал огонь промасленного фонаря. — Ваш отец вас потерял, возвращайтесь!

Мальчик досадливо сморщил нос.

— Нашел же…

Он развернулся и шагнул под проливной дождь, навстречу суетливому и надоедливому слуге.

— Чашка отличная, — сказал он через плечо. — Спрячь ее. Как-нибудь потом еще попьем.

И убежал, растворившись в пелене дождя. Вскоре топот сапог и голоса стихли вдали. Двор снова погрузился в монотонный шум дождя.

Горбун остался сидеть один на холодном крыльце, кутаясь в чужую накидку — которая уже промокла от него самого и обеими руками прижимая к груди кривую глиняную пиалу. На ее дне еще оставалось несколько капель стремительно остывающего чая.

Впервые в жизни ему показалось, что он потерял кого-то по-настоящему важного.

«Потом еще попьем».

[1] Великое наводнение Гун-Юй ((鯀禹治水) — миф о потопе, который укротили Гунь и его сын Юй. Считается, что после усмирения вод Юй основал первую китайскую династию — Ся.

[2] Фамилия купцов — Инь (银, «серебро»), звучит так же, как иероглиф 淫 («порочный»), который использовал в фамилии Инь Хэшень.