Одна из многих

Привет, я Джо.

Я беспокойный дух того,

кто был повешен тут

давным-давно…

The Smiths

Песня взлетала, как знамя. Сто седьмая шла в толпе, уверенно печатая шаг. Тысячи до нее и тысячи после – великое людское море, и все в голубых одеждах. Голубое роднит, успокаивает. Она такая, как все: песчинка на морском берегу, звездочка в бесконечности Вселенной. Как здорово быть одной из многих. Думать, как все, чувствовать то же, что и другие.

– Свет во тьме, свет во мне, – пела она, и Бесконечные «Мы» вторили ей стройным размеренным гулом.

Мыслей не было. К чему думать, если есть тот, кто всё решит. Единый сказал идти, и они шли, глядя в затылки друг другу. Улицы тонули в море голов: русых, рыжих, седых, но будто бы одинаковых. Солнце грело плечи, плитка холодила босые ноги.

– Сила в Едином, свет, помоги нам.

Встать. Посмотреть на виселицу. Сто Седьмая послушно остановилась и бросила равнодушный взгляд на постамент. На нем стоял парень с петлей на шее. Палач держал веревку, ожидая приказа. Она стояла совсем близко, в третьем ряду, и видела каждую веснушку на носу у парня, каждую ссадину на сбитых в кровь пальцах. Он яростно вскрикивал:

– Больные уроды, вот все кто! Очнитесь, гады, что вы делаете? Хотите меня повесить только за то, что я не хочу быть, как вы? Пить ваши проклятые голубые пилюли?

Толпа молчала. Сто Седьмая подумала про обед: золотистая курочка, картофель, подливка. На завтрак было молоко и хлеб. Молоко свежее, с пенкой. Сейчас всё закончится, и они пойдут назад. Скроются в голубых домиках-капсулах и выйдут в общий зал только к приему пищи. Сегодня выходной в честь Дня Покаяния, а завтра снова на работу. Сто Седьмая моет посуду, и ей это нравится. Но посуда завтра. А сегодня можно слушать Песню, и читать Книгу. Книга и Песня были в единственном варианте, но это никого не смущало. Молоко было белым, а таблетка голубой…

Она ее не выпила сегодня…ей кто-то помешал. Сто Седьмая поморщилась. Почему эта мысль пришла ей в голову? Конечно, выпила, как и всегда.

Парень, стоявший на постаменте, стал выкрикивать чье-то имя:

– Киприс! Киприс, это я, Джо! Помнишь меня? Давай же, вспомни!

Сто Седьмая оглянулась по сторонам. «Мы» были равнодушны и тихи. Они ждали, когда всё закончится. Никто больше не беспокоился и не оглядывался.

– Киприс когда меня повесят, ступай в свою капсулу и хорошенько всё обдумай. Не пей больше эти таблетки, никогда не пей, слышишь?

– Слышу, – пробормотала Сто Седьмая.

Ужас парализовал тело. Кто-нибудь обратил внимание? У стоящих рядом с ней глаза казались пустыми: серые, голубые, зеленые, но будто все одинаковые. Киприс – это она, Сто Седьмая, так ее звали раньше. До голубых таблеток и голубых одеяний. У нее были родители, дом, собака… Был парень, Джо.

– Слышу! Я слышу тебя, Джо! – закричала она во всё горло, подпрыгивая на месте.

«Мы» стали оборачиваться. Недоуменно, растерянно, пытаясь понять, откуда шум. Джо увидел ее и улыбнулся.

– Молодец! – крикнул Джо. – Слышишь, Киприс? Я умру, но ты продолжай бороться. Не пей таблетки и не давай другим. Вас станет больше и больше, и со временем…

Стул выбили из-под его ног, Джо закачался в петле. Пара секунд – и всё кончено.

– Джо! Джо! Пустите меня!

Киприс пыталась протиснуться сквозь толпу, но люди уже повернулись, чтобы идти назад. Они затянули песню, и она отдавалась в ушах Киприс похоронным маршем.

– Пожалуйста, пустите. Иена, Тим. – Она хватала за руки тех, кого узнавала, но они всё шли и шли, увлекая ее за собой. Виселица скрылась из виду, а вместе с ней и Джо.

Киприс стало страшно. Она теперь одна. Не одна из многих, а просто одна во всей Вселенной. Она не сможет бороться, это слишком страшно. Но тогда Джо погиб напрасно? За что его повесили?

За то, что он кричал, а нужно было петь.

Если не идти, ее просто затопчут. По лицу Киприс пройдутся десятки, сотни ног. На какой-то миг в море людей возникнет волнение, рябь, но потом потревоженное место вновь зарастет людской массой.

– Свет во тьме, свет во мне, – сквозь слезы бормотала Киприс.

Добравшись до своей капсулы, она закрылась и долго плакала. Ох, Джо, зачем ты это сделал? Разве не понимаешь, что всё это зря? Киприс не пошла на обед и пропустила ужин. Книга и Песня оказались тошнотворными. Утром она вышла в общий зал, где играла приветственная песня. Она села за стол на сто седьмое место. Слева от кружки с молоком лежала голубая таблетка. Киприс вдруг вспомнила, что ненавидит молоко. И посуду мыть она с детства терпеть не могла. Интересно, Джо хотя бы похоронили?

Выпить или нет? Выпьешь – и всё забудется. Через час она уже не вспомнит про Джо. Снова забудет маму и папу, любимого пёсика Бома, их среднюю школу и возню на уроках. Не будет больше Киприс – она исчезнет. Будет лишь Сто Седьмая из «Мы».

Киприс поднесла таблетку ко рту… затем зажала в кулаке и опустила в карман брюк. В глубине кармана она нащупала другие таблетки, обычный аспирин. Слева от нее сидела ее подруга Иена. Не Сто Восьмая, а Иена! Она обязана об этом вспомнить. Дрожащей рукой Киприс заменила голубую таблетку Иены на белую.

– Сила в Едином, свет, помоги нам, – улыбаясь, пела она. Она не повторит ошибку Джо и будет такой же, как «Мы». Сначала Иена, а затем Тим. Ее родителей больше нет, но есть родители Джо, она их тоже спасет.

Ноги холодил кафель, но Киприс знала, где лежат все их вещи. Первым делом она найдет себе пару хороших ботинок.