Однажды жаркой северной ночью

В своём городке жить ей было невероятно гадостно. Безликое небо застилал чад от длинных бело-оранжевых заводских труб. Говорили, что когда-то давно на месте торгового центра располагался кинотеатр. Шахты в окрестностях её городка добыли так много угля, что он стал иссякать. Вместе с запасами угля постепенно кончались надежды жителей на долгую и счастливую жизнь...

Однажды она собрала вещи, оставила родителей, облезлого старого кота, подруг, душных кавалеров и приехала в столичный северный город. Сняла комнату в коммуналке в легендарном районе Лиговка, устроилась на работу баристой, научилась работать с зерном и сиропами и вежливо желать клиентам «хорошего дня».

Столичные люди интересные. Наглые яппи с ноутбуками, мамочки с колясками, тёмные личности в кожаных куртках и ещё много всяких типажей. Из всех клиентов ей особенно запомнился красавчик-блондин с длинными вьющимися волосами, в одежде предпочитающий бежевый цвет, весь такой сладкий, словно латте. За его спиной находился чёрный чехол для гитары. Красавчик всегда требовал капучино с «банановым сиропчиком». Получив заказ, он снимал крышку, погружал пухлые губы в пенку и с шумом втягивал её в рот. Когда она желала ему «хорошего дня», он загадочно улыбался, кивал ей в ответ, сотрясая воздух кудрями, а потом выходил из кофейни, предварительно возвращая крышку стаканчика на место. Блондин попадался ей на глаза почти в каждую вторую смену. Она стала делить рабочие дни на «светлые» и «безблондинистые».

В конце очередного «светлого» дня она вернулась в коммуналку. От усталости ныли ноги и хотелось спать. В полночь она заперлась в ванной комнате и начала рассматривать себя в потрескавшемся зеркале. Разве этот блондин обратит внимание на такую посредственность? — с горечью размышляла она, одетая в старую коричневую пижаму. Самая заурядная внешность на свете. Русые волосы, потухшие серо-голубые глаза. Кисло... Не за что зацепиться встречному взгляду. Вдобавок, странное имя, которое дали родители, — Милена.

Ей запомнился крутой шарф кофейного цвета на шее одной клиентки. Облагородить бы причёску, сделать маникюр, агрессивный макияж, такой же шарф надеть, приобрести бы модную куртку...

Долго стояла Милена у потрескавшегося зеркала. Иногда делала два шага назад, рассматривала свою худощавую фигуру, снова приближалась к зеркалу. Спать расхотелось. Она включила кран. Шум воды, отражение лица сквозь трещины, тусклый электрический свет... Ей почудилось, что она находится в каюте космического корабля, который несёт её в бездну. Весело и страшно.

В запертую дверь деликатно постучал сосед-пьянчужка. Пряча глаза и семеня ногами, как мышь, она выскочила из ванной и юркнула в свою комнатушку.

На следующий день Милена бродила по городу и к вечеру наткнулась на своего блондина. Он гордо стоял на углу Невского проспекта и Большой Конюшенной улицы, словно суперзвезда, и сладко пел в микрофон под гитару. Рядом с ним находился усилитель, а среди зевак слонялся чувак в широких штанах и клянчил деньги. Приятный голос был у блондина...

Оглушённая и загадочная, Милена вернулась в коммуналку и долго не могла заснуть. За окном стояла душная июльская ночь, дом нагрелся, как старинная русская печь. Русые волосы взмокли, в ушах звенел жаркий тенор кучерявого блондина...

Через два дня он снова объявился в кофейне. Красавчик, как и всегда, заказал капучино с банановым сиропом. Пока машина отчаянно гремела, размалывая кофейные зёрна, Милена придумала, что скажет ему сейчас. Капучино готов. Девушка поставила стакан на матово-чёрную поверхность стола, которая была похожа на реку Фонтанку.

— Скажите, а вы поёте песню «Besame mucho»?

Кажется, блондинчик сегодня был не в лучшем расположении духа. Мордашка мятая, по-видимому, с похмелья. Однако красавчик удостоил её ответом. Он вальяжно снял крышку со стаканчика и обнюхал орлиным носом пенку.

— Besame, besame mucho, — негромко пропел тенором блондин, — Целуй меня, милая, целуй меня много. Так страстно, как если бы ночь нам осталась одна…

У Милены застучали молоточки в висках...

— Да, эту самую, — улыбнулась она.

— Для тебя — нет, не спою, — резко произнёс красавчик, тряхнул кудрями, ухмыльнулся, а потом расправил широкие плечи, за которыми спряталась в чехле гитара.

Нахлобучив крышку на стаканчик, он вальяжно вышел из кофейни. В десять вечера смена закончилась. Она шла по пустынной улице и думала о том, как бы ей проучить зарвавшегося сигму. Возможно, он подумал, что она успела влюбиться в него?

В светло-серых северных сумерках возникла сгорбленная фигура старушки в каком-то забавном цветастом платке и с плетёной авоськой в руке. Смешная бабушка наступила своими подкрадулями на банановую кожуру и грохнулась на грязный асфальт. Авоська отлетела в сторону.

— Идолы своевольные, архаровцы! — заверещала старуха. — Бананы жрут, как темнокожие африканцы. Арапы Петра, мать их страусиную…

Милана поспешила к несчастной, подала ей руку, помогла старушке встать на ноги. Подняла пустую авоську с асфальта и вернула её хозяйке.

— Ты цела, бабушка? — озаботилась Милена.

— Да цела, чего мне станется. Проводи-ка меня.

Придерживая старушенцию за руку, Милена повела её. На улице, что примечательно, никого не было. Из-под брюха массивного китайского автомобиля зелёного цвета выбрался наружу здоровенный рыжий кот. Пошевелив усами, котяра уставился на девушку и ковыляющую старуху. Они остановились у парадных дверей. На грязно-жёлтой стене дома кто-то вывел жирными чёрными буквами: «Fear of the dark».

— Ты хромаешь, бабушка, — робко сказала Милена. — Может быть... вызовем врача?

— Не надо дохтура, — старуха отпустила ладонь девушки и стала пристально смотреть на неё. — Как тебя величать?

— Милена.

Девушке стало не по себе от обжигающего взгляда старушки. Ей вдруг показалось, что бабка какая-то сердитая. Нагловатый рыжий кот вылез из-под зелёного автомобиля, и странно, что на улице нет прохожих.

— Менада, — усмехнулась старушка.

— Милена, — поправила девушка. — У меня необычное имя.

— Менада, — твёрдым голосом произнесла странная бабка. — Знаю, о чём ты думаешь. Ну, бывай, голубица.

Старуха скрылась в дверях парадной, как будто её никогда не было здесь. Милена брела по пустынным улицам, то грустила, то улыбалась, вспоминая странную ругань бабки. Хрупкую фигуру заботливо укутывали светло-серые сумерки. К полуночи она добралась до коммуналки.

Не спалось… душно. Старый дом за день снова набрал тепло, и теперь эти стены с щедростью делились удушающим зноем с жителями. Какие-то странные персикового цвета обои на стенах, с потолка свисает старинная люстра, где-то над головой звенит комариха.

Она закрыла глаза и в который раз за эту ночь попыталась заснуть. Чёрное полотно заискрилось, а потом ей почудилось, что кто-то нежный и дикий сладострастно поцеловал её в губы... Нос уловил странные запахи, которые стали витать по раскалённой, словно сковородка, комнате. Пахло одновременно вересковым мёдом, бананами и какой-то химией.

Милена откинула одеяло и встала с кровати. Она подошла к окну и высунула голову наружу. Двор-колодец пустовал. Милена сделала робкий шаг назад и принялась ощупывать ладонями ноги и талию. Она осознала, что одета не в свою коричневую пижаму, а в длинную до пят белоснежную тунику, а её плечи покрыты бежевой накидкой. Девушка ринулась к старинному трюмо с мутным зеркалом. На неё смотрела какая-то чужая и наглая девица. Румяные щёки, серо-голубые глаза, полные задора и жизни, нос как будто заострился. Брови стали гораздо выразительнее и отливали фиолетовой чернотой. Волосы завивались на кончиках, а на её макушке разместился венч из виноградных листьев, который струился по затылку до самой шеи. Листья приятно щекотали кожу. Но больше всего её удивил цвет причёски. Была русой провинциалкой, пустоцветом, молью, а теперь стала яркой шатенкой. Хочется винишка, непременно сухого красного. Она медленно провела пальцами по щеке, а потом громко расхохоталась.

Со старинной люстры свесился вниз паучок на тонкой нитке и слегка пошевелил лапками, словно приветствовал восхитительную соседку.

«Бабка сказала, что я — менада, — подумала Милена, — а значит, так надо». Волшебная ночь, скорее на улицу, скорее! Она босиком выскочила из дома и лёгкой походкой направилась к центру города. Менада знала, что ей надо спешить на Большую Конюшенную улицу. Вскоре по пути стали попадаться такие же лёгкие и стройные, как и она, менады, одетые в белые туники с виноградными и ромашковыми венчами. Девушки задорно хохотали, некоторые держались за руки и тоже явно спешили в центр — на Большую Конюшенную. Вне всяких сомнений. Она влилась в одну весёлую компанию. По пути они задержались на Ломоносовском мосту. Девушки расположились между двумя башнями, прислонялись к решётчатой ограде, изгибали спины, хохотали, корчили рожицы. Откуда-то появился фотограф в чёрном фраке и цилиндре. Он несколько раз запечатлел весёлую компанию, озарив светло-серые сумерки магниевой вспышкой.

— Прекрасные, чудные вакханки! Я очарован! — крикнул на прощание фотограф и учтиво приподнял цилиндр.

Они продолжили путешествие по ночному городу. Их становилось всё больше. Хохот и вскрики заполонили сверкающий Невский проспект. Миллиарды дивных вакханок-менад в ночном северном городе! Мосты, светофоры, тёмно-матовые полотна рек и каналов. Автомобили один за другим тормозили у тротуаров. Пассажиры крутили головами, наблюдая чудесное нашествие. Казалось, город погружается в карнавал. Прохожие фотографировали вакханок, но влиться в этот развесёлый коллектив не хватало смелости никому. Чувствовалось, что их объединяет что-то особенное, не только белоснежные туники и венчи на головах, но и нечто другое... малопонятное. Мужчины, пьяные и трезвые, глазели на толпу вакханок с уважением. Никто не отпускал шуток и не пытался с ними знакомиться. Это было их празднество, их карнавал. Прохожие не смели претендовать на волшебство и оставались робкими наблюдателями.

Низенький чудак с размалёванным лицом, с всклокоченной чёрной причёской, то ли панк, то ли рэпер, похожий на гнома, ряженый в «кожу», стоявший в окружении притихших юных поклонниц, растерянно наблюдал за толпой менад, наводнивших Невский проспект, и произнёс тоненьким голосом:

— Ватафа, пэпэ...

Откуда-то появилось много бутылок белого и красного вина. Фужеры с тонкими ножками. Менады наполняли фужеры вином, звонко чокались и пили. Потом они весело раскололи фужеры о пышущий жаром асфальт, оставив после себя полотно из сверкающих осколков.

Напившись вина, Милена почувствовала необыкновенный прилив сил. В детстве она занималась плаванием и всегда помнила это ощущение, когда выходишь из бассейна на улицу: холодный северный ветер обжигает покрасневшее лицо, мышцы окрепли, настроение прекрасное, и кажется, что нет ничего невозможного. Она вспомнила тренера по плаванию — никогда не унывающего здоровяка с гривой русых волос и белозубой улыбкой, похожего на англичанина-доктора из мультфильма о поиске сокровищ. Он нравился ей тогда, она была, разумеется, немного влюблена в него. «А сейчас я никого не люблю, — размышляла Милена, скользя босыми ногами по раскалённому асфальту, — сейчас я хочу одного — петь». Она поправила венч и слегка расправила полы бежевой накидки, словно готовилась к вокальному челленджу. Перед её глазами пробежали красные буквы из караоке, когда машина начисляет тебе, например, девяносто пять баллов и под фанфары делает комплимент: «Вы поёте великолепно!» Хочу песен! Хочу фанфар и безумных шалостей! — подначивала себя Милена.

Чудесные менады добрались до Большой Конюшенной улицы. Здесь снова стоял знакомый блондин и пел, тревожа пальцами струны гитары. От усилителя тянулся длинный чёрный провод, он словно гигантская пиявка впился в чёрный корпус гитары. Сегодня певец был одет в белую рубашку с открытым воротом. Хорош, касатик.

Увидев толпу вакханок, его приятель в широченных штанах почему-то растерялся и куда-то пропал, унося с собой в глубокой чёрно-оранжевой бейсболке заветные купюры. Менады-вакханки начали кружить хороводы вокруг певца. Песенка была слащавая, простенькая попса на английском языке. Вайбовый бэнгер. Однако песню портил чудовищный акцент певца. За такое косноязычие в Средневековье убивали.

Блондин, окружённый вакханками, приободрился и стал петь громче. Привычный к женскому вниманию, он, видимо, воспринимал нашествие вакханок как само собой разумеющееся событие. Конец песни. Раздались аплодисменты.

Милена сделала решительный шаг вперёд и вплотную приблизилась к блондину.

— Спой нам «Besame mucho», — велела она звонким голосом.

Послышалось множество одобрительных выкриков:

— Шикарная песня!

— Спой её!

— Давай, пэпэ, не стесняйся!

Блондин снисходительно улыбнулся и провёл пальцами по струнам.

— Эту песню я не знаю.

— Ты что, не понял, парниша? — разозлилась Милена. — Немедленно спой нам «Besame mucho»!

— Учись петь правильные песни, мудак! — грозно выкрикнула менада с искрящимися и чёрными, как уголь, глазами, которая стояла за спиной Милены.

Злыдня сжала кулаки, огромные глаза её стали красно-оранжевыми. Милена обернулась и с хитрой улыбкой взглянула на свирепую подругу. Вакханки-менады смотрели на Милену, как на первую среди равных.

Блондин сглотнул слюну и начал нервничать. Он суетливо принялся крутить головой по сторонам, явно искал приятеля в широких штанах, который всегда тёрся около него. Но его напарник пропал, растворился в светло-серых сумерках северной ночи. Толпа вакханок окружила певца, и кольцо стало медленно сжиматься. Девицы гневались...

— Ты будешь петь или нет? — с нажимом произнесла Милена. — Ты ведь знаешь, какую песню мы желаем. Или тебе повторить название?

— Он помнит, — с придыханием произнесла злющая менада с красно-оранжевыми глазами, — он всё помнит, гадина...

— Могу спеть другую, — нашёлся блондин и ударил по струнам.

— Замолкни! — звонко крикнула Милена, подняв правую руку ввысь.

Он так поразился, что прекратил играть на гитаре. Кольцо из вакханок продолжало медленно сжиматься вокруг него. Блондин растерялся и понёс откровенную чепуху:

— Эта песня запрещена! — выкрикнул он.

— Ты дурак? — рассердилась Милена. — Никто не посмеет запретить эту песню. Она о любви.

— Уважаемые девушки, — зачастил певец, — да поймите же, я не знаю ни аккордов, ни текста этой песни. Я не знаю испанского языка!

— Ты пел мне её, — настаивала Милена, — тогда, в кофейне, помнишь? Целуй меня, милая, целуй меня много…

— Не помню, — растерялся красавчик. — В кофейне? Когда?

Ах, не помнишь, мерзотная птаха. Милена опустила правую руку.

— Отделайте его! — свирепым голосом крикнула она.

Толпа менад набросилась на блондина. Они царапали ему лицо, били его по голове, рвали в клочья его волосы. Гитара грохнулась на асфальт, послышался жалобный плач инструмента. Одна из вакханок, крупная и высокая рыжеволосая девка, подняла гитару и разбила её об асфальт, за минуту сотворив из приличного инструмента обвисший деревянный «галстук». Гитара блондина отчаянно «рыдала» во время экзекуции, она не хотела умирать, но рыжеволосая ведьма уничтожила её и швырнула музыкальный труп в сторону. Вскоре было покончено и с блондином. Вакханки оставили изувеченное тело и побежали по Невскому проспекту далее — к Дворцовой площади. Одна из проказниц сказала подружкам, что там поёт более толковый Орфей и он наверняка знает «Besame mucho»...

Было много веселья, танцев и шалостей. Та самая рыжеволосая дева взлетела на шпиль Адмиралтейства и водрузила на него ядовито-красный бюстгальтер. Он развевался как стяг, словно знамя этого бурлящего и безумного карнавала. Менады облепили ограду Дворцового моста, и когда его развели, они с хохотом и визгливыми криками поднялись над матово-тёмной поверхностью Невы, а потом прыгали в воду, обнажая ноги и вскоре выныривали на поверхность. Услужливые мужчины с катеров помогали вакханкам подняться на борт, а затем доставляли их на берег с почётом. Они закидывали мокрые волосы назад, отжимали полы туник, а потом спешили к Александрийскому столпу, где сверкала красно-фиолетовой подсветкой гитара ещё одного уличного менестреля, более толкового, как представила его подругам одна из менад, но она ошиблась. Песню «Besame mucho» он тоже не знал.

Потом много летали... останавливались по пути на отдых на золотом куполе, гуляли по колоннаде, пили вино, хохотали, плескали рубиновую жидкость на головы беспечных горожан. Государь Николай Павлович с осуждением наблюдал за шалостями девиц, норовил дать своему коню шпор, соскочить с мраморного пьедестала и прекратить эти безобразия. Но любимый жеребец государя по кличке Амалатбек, встав на задние ноги, замер навеки и не двигался. Каменный властелин грозно сверкал глазами, но ничего поделать не мог. Он был хоть и царь, а всего лишь памятник, окружённый оградой, а девицы были живыми, из плоти и крови, только шалили они сегодня сверх меры, но тут уж никто ничего поделать не мог. Весёлое настроение вакханок передалось остальным горожанам. Северный город гулял до зари, люди выскакивали из домов, зажигали бенгальские огни, пили вино и шампанское, обнимались, скакали как дети, фотографировались и хохотали. Уничтожив бездарных певцов, менады словно уничтожили всю злобу и ненависть этого мира, взяв на себя это грязное дело.

Наконец Милена добралась до своей комнаты в коммуналке. Прямо в тунике и бежевой накидке она рухнула на кровать и закрыла глаза... Проснулась в полдень. Белый потолок и старинная люстра. Язык пересох, жажда... За раскрытым окном отчаянно визжала электропила. Так сильно визжала, сволочь, что заболели зубы.

Милена приподнялась, размяла спину, а потом сладостно зевнула. Соскользнула с кровати на паркет, будто пантера. Одета она была в свою коричневую пижаму. «Мне приснился забавный сон, но почему так сильно болят мои ноги и руки?» Милена задрала правую ногу и осмотрела пятку, которая оказалась очень грязной и саднила от кровавых потёртостей.

Вакханка дошла до кровати и заглянула под неё. Именно там, в пыли и безмолвии, расположились кроваво-белая туника и бежевая накидка. А значит — впереди была ещё одна волшебная северная ночь! Но завтра ничего не случилось. И послезавтра тоже...

На третий день она вышла на работу, ждала блондина, который так и не появился, рассеянно желала клиентам «хорошего дня» и думала о том, что, наверное, не стоит привыкать к чудесам.

Через неделю она купила бананы и разбросала жёлтую кожуру на той самой улице. Сверху начали ругаться, она рванула прочь, стала перебегать пустынный перекрёсток, а потом увидела рыжего кота, два столба яркого света, зелёный кузов и услышала визг тормозов...

Рассказывали, что в окрестностях Лиговского проспекта появился призрак — дева с бледным лицом в старинном белом платье, похожем на ночную рубашку, а на её голове венок из виноградной лозы, вплетённый в развивающиеся каштановые волосы. Привидение бесшумно вылетало из водосточных труб, нависало над запоздалыми прохожими и щипало их за бока. Особенно страдали от призрака блондины, хамоватые личности и телефонные мошенники.

Привидение любило сидеть вечерами на краю крыши вместе с рыжим котом. Они смотрели на сверкающий северный город, на матово-чёрное полотно Фонтанки, на золотой купол Исаакия. Проезжали машины, шумели подвыпившие компании. Была в моей жизни ночь... — часто размышляла она, — волшебная, восхитительная ночь.

Если сидя на крыше навострить уши, то можно услышать, как глубоко под землёй грохочут длинные железные черви. Монотонный механический голос просит пассажиров быть взаимно вежливыми.

— О чём думаешь, рыжий? — поинтересовалось привидение.

— Коммуникабельности не хватает людям, — произнёс кот, сверкая на крыше зелёными глазами, словно сигнальный маяк. — Всё гоношатся, всё бы им только себя выпячивать. Селфи придумали эти дурацкие...

— Знаешь, рыжий, — сказало привидение, — у каждого человека есть в жизни ночь, которую он никогда не забудет.

— Видел я тебя той ночью, — ухмыльнулся кот, — летала, будто чумная стрекоза. Я и не такое видал ночами. И стыдно, и страшно рассказывать.

Если бы привидение умело улыбаться, то оно бы сейчас улыбнулось. Вечер отступал плавно, как рысь. Людей и машин становилось всё меньше. Каменная тайга медленно погружалась в бездну.