Однажды под новый год

Опарыш Коленька деловито копошился в ноге бомжа Юрия, куда три дня назад его вместе с сестрами и братьями заботливо отложила мама-муха. Коленька кушал и думал о будущем. Он задумчиво жевал серую кашицу сгнившей плоти, представляя себя большим и прекрасным существом благородного белого цвета. Он расталкивал своим упитанным тельцем других личинок, стараясь съесть побольше. В генах Коленьки была записана незыблемая мушиная мудрость - кушай хорошо, тогда ты вырастешь красивым и сильным. Братья и сестры Коленьки, конечно, тоже знали эту простую истину и не очень хотели делиться с ним и друг с другом ароматной пищей. Коленька подвинул жирный бок поближе к ещё нетронутому скользкому пятнышку и, заслонив его своим тельцем от конкурентов, прильнул к еде ротовым отверстием.

Рос Коленька не по дням, а по часам, и в какой-то момент достиг того непростого возраста, что полон противоречий, несогласия и бунтарства, когда особенно остро ощущается несовершенство устройства мира, его несправедливость и своя беззащитность перед ним. Это возраст, в котором достигает апогея пагубная привычка сравнивать себя с другими представителями своего вида, чего не смог избежать и Коленька. Однажды, пытаясь спастись от охватившего его чувства одиночества, он попытался заговорить с одним из своих братьев (или сестер, в их возрасте этого особо не разобрать) и был остановлен непробиваемой стеной глухоты и непонимания.

Его братец проявил страшно обидное своей холодностью безразличие, лишь оттеснил его и продолжил есть. Аналогично поступали все, к кому со всем дружелюбием и непосредственностью тянулся юноша. "Как же так, - думал он, - родные братья отвергают меня. За что? Неужели я хуже них, недостоин их внимания и доброго слова? Как мне жить в мире, где я никому не нужен?" Надо сказать, в тот момент мир Коленьки был ограничен лишь его недружелюбной семьей, отчего он чувствовал себя ещё более одиноким и несчастным. И теперь мягкие ленивые бока соседей казались ему усыпанными шипами, и будто стали даже более пренебрежительно толкаться.

Коленьке по малости срока его жизни было чуждо понятие времени, и потому он считал, что страдать в своем положении изгоя ему придется вечно. От отчаяния он крепко сжимал челюсти и пытался сдерживать всхлипы. Он беззвучно вопрошал у Вселенной, зачем та создала его столь отличным от других, и как ему жить дальше в среде непонимания и безразличия.

Юноша мучил себя невеселыми думами и не знал, что в нескольких сантиметрах от него, на другом краю гноящейся раны по тем же самым причинам потеряла аппетит личинка Надя. Надя не являлась сестрой Коленьки, она была отложена другой мухой на целый час раньше него, что позволило ей зайти в своих печальных умозаключениях дальше - аж до помышлений о смерти. Она здраво рассудила, что поскольку она растет, пока ест, то, следовательно, значит, если она не будет есть, она снова уменьшится и вернется в то небытие, из которого злая судьба выдернула её в этот ненавистный мир. Так, сражаясь с слепыми инстинктами и бездушными генами, она стоически ждала своего часа.

* * *

Бомж Юрий знал о смерти не больше опарыша, однако умирать совсем не собирался. Особенно под Новый год. Особенно, когда ноющая боль в ногах поутихла, а соседи принесли тушенки и самогона. Температура вот только уже неделю не падает, но он и не с таким гриппом справлялся. Удивительно, как условия существования коррелируют с желанием жить. Сытая и беззаботная жизнь либо напрочь купирует мысли о смерти, либо напротив - заставляет ждать её прихода и всячески его приближать. Но стоит жизни повиснуть на волоске, стоит существу почувствовать холодное дуновение с _той_ стороны в виде нехватки еды, тепла или воздуха, как оно начинает цепляться всеми конечностями за воду, барахтаться, пытаясь удержать голову выше волн.

Сегодня Юрий как никогда был близок к смерти. Он тяжело дышал, видел вокруг себя языки пламени, дьявола, а в его объятьях свою бывшую жену, которая выставила его на улицу за пьянки и побои. Юрий кричал ей разные проклятия, но она его не слышала, потому что вместо слов из его рта лезли черви.

Соседи с опаской смотрели на лихорадку своего товарища, не в силах помочь. Про себя каждый с ним уже попрощался, хотя вслух, конечно, таких мыслей никто не высказал. Лишь старый Евгенич матерился из своего угла о том, что Юрку надо вынести на улицу, он все равно не жилец, а так сами заразимся его чахоткой. Честно сказать, соседи с Евгеничем были согласны, но никто не озвучил свое мнение, и у каждого была на это своя причина. Верующий Лёня не хотел брать грех на душу, Викторыч, который раньше работал участковым, знал, что менты ради раскрываемости могут заморочиться даже из-за бомжа и посадить всех, а Ренат, уже неделю скрывавший от всех кашель, боялся оказаться на месте Юрия.

Конечно, праздничного настроения не было ни у кого, канистра с самогоном стояла даже неоткупоренная. До Нового года оставалось четыре часа.

* * *

- Че, в бомжатник, что ли едем?

Врач скорой помощи Раиса Сергеевна тяжелым укоряющим взглядом дала водителю понять, что он прав.

- Только машину отмыл... А Миша где?

- Переодевается. Ты заводи, сейчас поедем.

Загудел мотор Газели, Раиса Сергеевна по привычке осмотрела перед выездом салон и заметила капли крови под койкой.

- Вань, ты чего под койкой-то не помыл?

- Да нафига, сейчас опять же загадится все. А если бомжа повезем, то ещё и провоняет.

- А если скажут на сердечный приступ ехать? Стыдно же перед людьми!

- Ой, тёть Рай, какой приступ? В Новый год или оторванные пальцы или отравление или отмороженные бомжи. Не первый год же работаем.

- Да какая разница, к кому ехать? Машина чистая должна быть.

- Тёть Рай, за такую зарплату в новый год имел я эту чистоту...

Ваня хотел было ещё что-то сказать, но в этот момент в салон залетел фельдшер Михаил, и водитель нажал на газ.

* * *

Тело Юрия горело огнем, он чувствовал мерзкое шевеление под кожей, будто его же органы хотят вылезти наружу и убежать от него подальше по заснеженным улицам города. Лёня набрался смелости и подвинул соседа ближе к костру. Теперь Юрий вдыхал копоть, которой в его галлюцинациях дышал на него сам сатана. Откуда-то сзади глухо доносились знакомые голоса.

- Смотри, сгорит ещё.

- Да я смотрю, смотрю...

Дьявол теперь дразнил Юрия, показывая ему давно умерших родителей, словно намекая на то, где они сейчас находятся. Мать с отцом словно куклы были надеты на костлявые пальцы демона. У страдальца не был сил даже на злость, он безучастно смотрел на издевательское представление, вместо слов выдыхая лишь свист. Потом перед его глазами поплыли картинки из прошлой жизни. Школа, выпускной в девятом, экзамены в художке, отец за хорошие оценки дарит мопед. Художественное училище, унизительная физкультура, красавица Маша, разговор при всех с её ухажером, стыд, защита курсовой по архитектуре, красный диплом. Армия, госпиталь в первые полгода, пытался украсть бельевую веревку и повеситься, был пойман и избит, в первый раз напился водки, отравился и был избит, снова госпиталь. Не поступил в строительный. Первая работа, первый брак, дочка пошла в художественное. Развод, четвертая работа, второй брак, первый запой... Второй запой... Третий. Улица.

Воспоминания рвали сердце Юрия, черти терзали его тело когтистыми лапами, разбирая мясо на волокна и кладя кусочки в пасти, откуда воняло гнилью и смертью. Дьявол тем временем кричал матом:

- Вы охренели? Вы какого раньше не вызвали?

* * *

- Я вас, черти, спрашиваю, вы какого хрена ждали? Если помрет, ты, Викторыч, первый в СИЗО поедешь! - Миша был знаком с бездомным - трижды он забирал Викторыча с алкогольным делирием. Фельдшер оперативно набрал в шприц жаропонижающий раствор и вонзил его в плечо умирающего.

- Не гони на меня, пилюлькин, - пробурчал себе под нос Викторыч. Громче говорить было опасно - молодой здоровый Миша был в другой весовой категории.

- ‎Может, он сам помереть хочет... - из темноты подал голос Евгенич. - Его час давно уж пробил. Ковыряй - не ковыряй, а костлявая у нас давно поселилась - всё Юрку ждет.

- ‎Тихо там! - Рявкнул Миша. Он измерял давление, вслушиваясь в слабую пульсацию крови. - Я здесь решаю, когда его час придет, - тихо сказал он, спуская воздух из манжеты.

В дверях показался Ренат, Викторыч накинулся на него, стараясь чтобы фельдшер его не слышал.

- Ты что ли их вызвал?

- Да.

- Ты дурак что ли? Они сейчас ментам настучат, накроется наша богадельня. Всех примут!

Викторыч осекся - за спиной Рената стоял участковый:

- Викторыч, не заткнешься, я тебя точно приму. Отвечаю тебе, найду, за что.

Миша плотнее прижал маску к лицу и стал аккуратно снимать с Юрия левый сапог. Сапог был тяжелым. Миша предполагал, что его там ждет, и не ошибся - ступня Юрия осталась в сапоге. В воздухе повис трупный смрад, жильцы тотчас с матом разбежались рыгать по углам. Участковый прижал воротник бушлата к носу и отступил на улицу.

- Раиса Сергеевна, вы где? Мне ваша помощь нужна! - Фельдшер положил сапог на пол.

- Здесь, Миша... - шепотом произнесла она.

Михаил обернулся. В глазах врача стояли слезы, по её маске расплывались влажные пятна.

- Раиса Сергеевна, что случилось?

Она смотрела на Юрия, будто увидела призрака.

- Раиса Сергеевна, вы что, его знаете? - Серьезно спросил Миша. Она кивнула.

- Это мой бывший муж. Двадцать лет его не видела...

* * *

Хоть Коля и не был знаком с Надей и появился на свет часом позже, но природа распорядилась таким образом, что примерно в одно и то же время личинки почувствовали внутри себя изменения. Будто их тела больше им не принадлежат. Надя была уверена, что это чувство тесноты вызвано её голодовкой и, следовательно, уменьшением размера. Она ждала освобождения, очистив мозг от негативных мыслей, сосредоточившись на вечном покое, который ждет её впереди.

А Коля начал понимать, в чем тайна его исключительности. Он не видел изменений в окружающих, зато чувствовал изменения в себе, и закономерно связывал это с недружелюбием братьев. Все ясно, он не такой, как все, он урод. Другого цвета, другой формы и размера. Вот почему он чувствует себя так, будто ему не хватает места в его телесной оболочке. Он не принадлежит этому миру. И в тот момент, когда коленькино сердце скрылось в водовороте одиночества и отчаяния, когда его хрупкое тельце стал сотрясать беззвучный плач, в этот миг он вдруг ощутил невероятную легкость. Он почувствовал, что в его силах изменить свою жизнь, отринуть печальные мысли, вырваться из пут уныния и начать новую жизнь, без страха и предрассудков. Да, он один, и ему этого достаточно. Коленька глубоко вздохнул и сделал первые неуклюжие шаги к свободе.

* * *

- Раиса Сергеевна, - нахмурившись, произнес Миша. - Сходите к Ване, пусть он каталку привезет. И воздухом подышите.

Она кивнула. Михаил снова повернулся к пациенту. Обширный некроз. Гангрена. Здесь с левой ногой уже ничего не сделаешь. Правая накрепко застряла в сапоге. Пришлось скальпелем резать загрубевший кожзаменитель, а затем ножницами рассекать меховую подкладку.

- Сколько он у вас уже здесь лежит? - спросил Михаил больше у самого дома, чем у его обитателей.

- Месяц лежит. - Откликнулся Евгенич. - А сапоги с начала осени не снимает.

После того, как фельдшер разрезал штанину на опухшей конечности, из-под сальной материи вылетели две мухи. Нога была цела, если не считать огромного некроза на икре, до краёв заполненного почти дошедшими до стадии превращения опарышами. Они посыпались на пол, обнажив розовое дно раны.

- Собачья жизнь, - комментировал из темноты Евгенич, - вверху ещё живой, а внизу гниёт.

В этот момент, сопровождаемая скрипом половиц и руганью водителя, рядом возникла каталка. Быстро промыв рану, Михаил встал, подхватив Юрия под колени. Ваня взял умирающего за плечи и через секунду уже катил его к машине.

Сдавая Юрия в больницу, Раиса Сергеевна тихо окликнула коллегу:

- Миша...

По её взгляду Михаил понял, о чем она его сейчас попросит. Он положил руку на её плечо.

- Раиса Сергеевна, оставайтесь, я один додежурю.

* * *

Всё-таки что-то происходит с материей Вселенной, когда Земля завершает очередной оборот вокруг Солнца. Законы теории вероятностей, конечно, незыблемы, но возможно, они устроены таким образом, чтобы в течение года происходило что-то плохое именно для того, чтобы под Новый год оно было скомпенсировано чем-то очень хорошим. Об этом не думали Коля и Надя, которые нашли друг друга и, забыв про одиночество и даже мысли о смерти, счастливые летали по дому. Так не думал Юрий - его страшные видения отступили, он лежал под наркозом и не видел сновидений. Так не думала Раиса Сергеевна - в слезах она вспоминала их семейную жизнь, и на память приходили только светлые м

оменты.

Так думал Миша, мчась на очередной вызов под бой курантов из радиоприемника.