Однажды: RE.Экспедиция #Ремейк

Кап.

Кап.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Мальчик сидел на подоконнике, поджав ноги, и читал.

«Хроники Миратеры». Глава о Скверне. Книга была старая, взятая в кабинете отца без спроса.

«Ранняя стадия (0–6 часов): повышение температуры, слабость, головная боль…

Средняя стадия (6–12 часов): критическая температура, галлюцинации, дезориентация, прилив энергии и желание найти скопления людей…

Кульминация (12 часов): взрыв тела мага, высвобождение спор и превращение в мясную массу…»

— Двенадцать часов, — прошептал он. — И ты гнездо.

Бр-р-р.

Мальчик поежился. То ли от прохлады, тянущей от стекла, то ли от этих строк. Мурашки пробежали по спине, зарылись под воротник рубашки.

В деревне не было магов.

Он перечитал этот абзац три раза. На всякий случай.

Кап.

Кап.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Шмяк. Шмяк. Шмяк.

Другой звук. Тяжелый, чавкающий, ритмичный.

Шаги.

Мальчик поднял голову от книги, прижался лбом к холодному стеклу.

Пятеро рыцарей бежали по деревне.

Плащи развевались за спинами, намокшие, тяжелые. Доспехи блестели от воды, из-под шлемов выбивались мокрые волосы. Они бежали быстро — будто куда-то опаздывали.

А за ними, неспешно, будто у него было все время мира, шел еще один рыцарь.

Мальчик лет двенадцати, может, четырнадцати. Его доспех отличался — потертый, будто видел множество битв. Мокрые темные волосы прилипли к вискам. Лица было не разобрать.

Он не бежал. Он шел. Спокойно, ровно, будто дождь его не касался.

Один из рыцарей остановился, обернулся.

Мальчик за стеклом замер.

Это была не просто рыцарь. Это была…

Он прижался к стеклу сильнее, почти касаясь носом холодной поверхности.

Нокки. Из кошачьего клана.

Милое лицо, мокрые голубые волосы прилипли к щекам, уши — настоящие кошачьи уши — прижаты к голове от дождя. Она наклонилась вперед, спрятала руки за спиной, что-то сказала.

Мальчик за стеклом не слышал ничего, кроме шума дождя.

Только имя. Одно имя, которое ветер донес до самого окна.

— …Салазар…

Тот, в потертом доспехе, поднял голову. Кивнул. Сказал что-то короткое.

Нокки улыбнулась. Даже сквозь дождь, даже сквозь мутное стекло — он видел эту улыбку. Она развернулась и побежала догонять остальных.

Юный рыцарь постоял еще секунду, глядя ей вслед. Что-то сказал — слов было не разобрать — и побежал за ними.

Тук. Тук.

Мальчик вздрогнул.

Книга выскользнула из рук, шлепнулась на пол, раскрылась где-то на середине. Он спрыгнул с подоконника, подобрал книгу, сунул под подушку.

— Войдите.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла сестра — растрепанная, сонная, злая. Розовые волосы торчали в разные стороны, будто она дралась с подушкой и проиграла. В зубах она держала заколку-феникс.

Мать говорила: эту заколку сделали в столице Белогорья, а подарил один из благодарных пациентов.

Она вытащила заколку из зубов.

— Альберт… мама просила тебя разбудить и сказать, что завтрак готов. Не успеешь — я все съем.

— Хорошо, Тристрид. Скажи маме, я скоро буду.

— Ты всегда так говоришь. — Она скрестила руки. — А потом сидишь тут со своими книжками, пока стейк не станет подошвой.

— Умоюсь и приду.

Тристрид фыркнула и ушла.

Альберт дождался, пока дверь закроется, сунул книгу под подушку — поглубже, чтобы не видно было — и пошел к умывальнику.

Открыл кран. Вода потекла из бака с кристаллом — ледяная, обжигающая пальцы. Он плеснул в лицо, провел мокрыми руками по волосам.

Вытерся полотенцем. Поднял глаза в зеркало.

Уши. Опущенные. Почти до плеч.

Он поднес ладонь к левому виску, нащупал пальцами край ушной раковины. Мягкий хрящ, тонкая кожа. Приподнял.

В зеркале дернулось отражение. Ухо встало торчком — высоко, остро, как у лесных эльфов на картинках в отцовских книгах.

Чужое лицо. Почти красивое.

Альберт замер. Смотрел на себя — такого, каким никогда не будет.

Рука упала.

Ухо послушно опустилось. К щеке. К плечу. Как всегда.

Он отвернулся от зеркала.

— Дурак, — шепнул в пустоту. — Мечтать о том, чего не изменить.

Буль.

Кристалл издал странный, влажный звук.

Альберт вздрогнул, хлопнул себя ладонями по щекам и пошел вниз — завтракать.

---

Альберт прошел по короткому коридору.

У стен стояли глиняные горшки — мать выращивала здесь целебные травы. Мята, шалфей, несколько стеблей огневки с алыми прожилками на листьях. Воздух был густой, терпкий.

В главном зале уже завтракали.

Мать сидела во главе стола — голубое платье, серебряная вышивка на рукавах, тонкие пальцы на чашке. Сто один год, а казалось — сорок. Время обходило ее стороной.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе.

Альберт сел на свое место.

Отец — напротив, в халате Кута, с четырьмя золотыми кольцами в ухе. В белоснежной рубашке, черная жилетка, красный галстук. Он уже был на ногах с рассвета.

Рядом Тристрид заплетала косу. Розовые волосы блестели в утреннем свете, пальцы ловко перебирали пряди. В волосах уже сияла заколка-феникс.

Из двери в глубине зала бесшумно появилась служанка.

Она словно не шла, а плыла над полом — ни скрипа половиц, ни шороха юбок. Темные волосы, гладкие, как вороново крыло, были сегодня заплетены в две тонкие косички, что спадали до самых плеч. Платье горничной — скромное, с высоким воротом, без единой складки.

Но главное — глаза.

Такие синие, что Альберт каждый раз ловил себя на мысли: у людей таких не бывает. Будто ей в зрачки насыпали осколки неба.

Она поставила тарелку на стол — без стука, без звона, просто дерево встретило дерево беззвучно.

— Приятного аппетита, молодой господин.

Голос тихий, ровный, с легкой хрустальной нотой.

— Спасибо, Мари.

Она сделала легкий реверанс и растворилась в полумраке зала.

Альберт проводил ее взглядом. Потом посмотрел на стейк. Розовая сердцевина, коричневая корочка, крупная соль и перец по краям. Рядом дымилась кружка травяного чая.

Он взял нож.

— Лиа, — отец не смотрел в тарелку. — Эта война с Мор'Тур — сущий кошмар. Раненых везут через деревню сплошными толпами. Я, конечно, рад помогать, но смотреть на этих мальчишек с оторванными конечностями… Сердце разрывается.

Мать тихо ответила. Альберт не вслушивался.

Война была далеко.

Он отрезал кусок мяса.

— Сынок, — отец отложил вилку. — Я вчера вечером показал твое изобретение старосте. Ему очень понравилось. Он хочет сегодня поговорить с тобой лично. О производстве.

Альберт замер с ножом в руке.

В дверь громко, настойчиво постучали.

Служанка отворила дверь, и в зал вбежал мужчина лет сорока. Взглянув на мать мальчика, он выпалил сбивчиво, словно всё это время бежал без остановки:

— Госпожа Лиа, вы срочно нужны! Моя жена рожает!

Лиа резко поднялась — кресло с глухим стуком отъехало назад. Она уже обводила взглядом присутствующих.

— Мари, я иду в дом Ангрэнов. — Голос её звучал спокойно, но с металлической ноткой. — Немедленно отправляйся в мой кабинет, возьми сумку с инструментами и принеси прямо туда.

Повернув голову к сыну:

— Альберт, поможешь ей. Сумка тяжёлая.

Кивок в сторону мужа:

— Авилий, ты со мной. Понадобится твоя сила.

Уже у самого порога она обернулась к дочери:

— Тристрид, бегом к аптекарю. Попроси комплект для родов мага — на всякий случай.

Слова упали чётко, будто раскладка карт на сукно. И тотчас же все пришли в движение.

Вслед за служанкой Альберт направился в кабинет матери. Цель была проста: найти сумку, чтобы отнести её Ангрэнам. Оказавшись внутри, они не сговариваясь принялись за дело.

Мари присела на корточки и принялась методично обыскивать нижние ящики письменного стола, тогда как Альберт сосредоточенно изучал содержимое верхних, приоткрывая резные дверцы одну за другой. Тишину нарушал лишь шелест бумаг да поскрипывание деревянных направляющих.

— Странно, — пробормотал Альберт, дёргая очередную ручку. Ящик засел намертво, словно его приклеили. Он потянул сильнее. Никакого эффекта. — Мари, тут какой-то заело...

Не договорив, он с досады рванул ручку что было сил. Механизм внезапно поддался, ящик с противным дребезжанием вылетел наружу, а Альберт, не удержав равновесия, отлетел назад и с глухим стуком врезался спиной в край материнского стола.

От резкого толчка лежавшая на столе стопка бумаг дрогнула, и несколько листов, кружась, словно осенние листья, плавно опустились на пол.

— Господин Альберт! — Мари вскочила, в глазах её мелькнула тревога. — Вы не ушиблись?

— Всё в порядке, — потирая ушибленную поясницу, отозвался он, но тут же его взгляд упал на открывшийся ящик. Из него выглядывал знакомый кожаный угол. — Смотри! Она там.

Альберт шагнул было к находке, но, оглянувшись на усыпанный листами пол, вздохнул:

— Погоди, Мари, тут сначала прибраться надо. Не дело это — оставлять кабинет в таком беспорядке.

Он опустился на колено и принялся собирать разлетевшиеся бумаги. Мари присоединилась к нему, ловко подхватывая листы. Собрав большую часть, Альберт уже хотел водрузить стопку обратно на стол, как вдруг его взгляд зацепился за верхнюю папку.

На добротном кожаном переплёте красовался тиснёный логотип — эмблема Корпорации, которую он узнал бы из тысячи. «Прелюдия к рассвету». Сердце на мгновение пропустило удар. Что у матери за дела с этой Корпорацией? Секунду поколебавшись, он аккуратно положил папку сверху, стараясь не выдать своего замешательства, и ровной стопкой вернул всё на стол.

— Всё, порядок, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Мари, ничего не заметившая за его спиной, согласно кивнула и наконец шагнула к открытому ящику. Она ловко извлекла сумку, встряхнула её, отряхивая от несуществующей пыли, и с довольным видом повернулась к Альберту:

— Она у меня! — в голосе её звенела неподдельная радость. — Теперь можно и к Ангрэнам отправляться.

С этими словами Мари бодро направилась к двери, но Альберт в два прыжка нагнал её и мягко, но настойчиво потянулся к сумке.

— Давай-ка сюда. Негоже девушке такие тяжести таскать. Она, поди, не пустая.

Мари уже открыла рот, чтобы напомнить, что господину не пристало таскать тяжести — это её работа, в конце концов, — но, взглянув на его встревоженное лицо, передумала. Вместо этого она хитро прищурилась, и уголки её губ поползли вверх.

— Господин Альберт, — протянула она с лукавством, — а давайте вы возьмётесь за вторую ручку, и мы понесём её вместе? Сумка-то вон какая... А так и поровну, и веселее. Как вам идея?

Альберт замер, встретившись с ней взглядом. Её лицо озарила та самая очаровательная улыбка — тёплая, живая, от которой у него внутри что-то переворачивалось. Он сдался сразу и без боя.

— Конечно, Мари. Так действительно удобнее, — кивнул он, берясь за свободную ручку. — И правда, вместе мы быстрее дойдём.

Сумка привычно качнулась между ними, и они направились к выходу из дома.

На пороге Альберт придержал тяжёлую дубовую дверь, пропуская Мари вперёд, и сам вышел следом. Свежий воздух ударил в лицо, пахло мокрой землёй и озоном. Альберт поднял голову к небу — тучи ещё висели низко, но сквозь них уже пробивались робкие лучи солнца.

— Оказывается, дождик уже кончился, — заметил он, с удивлением разглядывая мокрую брусчатку под ногами. — А я и не заметил, пока в кабинете сидели.

— Повезло, — улыбнулась Мари. — Хоть не намокнем.

Приноровившись к одному ритму, они двинулись в сторону дома Ангрэнов.

Они прошли уже половину пути, когда сзади послышался нарастающий гул моторов. Альберт обернулся: по дороге, покачиваясь на неровностях, катили две самоходные телеги. В первой, грузовой, в кузове теснились рыцари в лёгких доспехах — кто-то дремал, прислонившись к борту, кто-то перебрасывался короткими фразами, перекрывая шум двигателя.

Когда первая телега поравнялась с ними, Альберт почувствовал на себе чей-то взгляд. Один из рыцарей — немолодой, с глубоким шрамом над бровью — пристально смотрел на него. Телега прогрохотала дальше, унося с собой людей в серых плащах, и незнакомец отвернулся.

Альберт проводил телеги взглядом, пока их гул не стих вдали, и уже собрался повернуться к Мари, как вдруг заметил знакомую фигуру. Из-за поворота вышла Тристрид. Девушка спешила, прижимая к себе объёмистый свёрток с набором для родов мага.

— Сестрёнка! — окликнул её Альберт, а когда они поравнялись спросил. — Ты уже получила набор?

— Ага, — отозвалась Тристрид, перекладывая ношу поудобнее и с любопытством глядя на их общую поклажу. — А вы, я погляжу, мамину сумку отыскали. В её бардаке найти что-то — это подвиг.

— Не поверишь но сегодня там было чисто, —Пошутил Альберт.

Теперь их было трое, и все держали путь к одному дому.

Они миновали рыночную площадь, где торговцы уже открывали свои лотки, и вышли на узкую улочку, ведущую к окраине деревни. Здесь дома стояли просторнее, каждый с собственным садом или палисадником. Вдалеке уже виднелась знакомая крыша — высокая, со множеством скатов, увенчанная остроконечной башней.

Альберт посмотрел на сестру. Тристрид оживлённо рассказывала Мари о последних деревенских сплетнях.

— ...а кузнецова дочка, представляете, сбежала с этим заезжим торговцем! Отец её теперь по всей округе ищет, грозится...

Она не договорила. Из-за поворота, прямо на них, вылетела самоходная телега.

Грузовая, тяжёлая, явно не собиравшаяся притормаживать. Мотор ревел, из выхлопной трубы валил дым, а водитель даже не смотрел на дорогу — он обернулся к кому-то в кузове и что-то кричал, перекрывая шум двигателя.

Тристрид, увлечённая рассказом, подняла голову слишком поздно. Телега неслась прямо на неё.

— Берегись! — заорал Альберт.

Он не думал — просто рванул вперёд, выбрасывая руку в сторону сестры. Пальцы вцепились в плечо Тристрид, и он дёрнул её на себя со всей силы, на которую был способен.

Девушка вскрикнула, выронив свёрток, и вместе они повалились на землю, прямо в придорожную лужу. Холодные брызги обдали лицо и одежду, но Альберт даже не обратил на это внимания.

Телега пронеслась в каком-то дюйме от них. Горячий воздух обдал лицо, колёса прогрохотали по камням, высекая искры. Альберт, прижимая к себе сестру, зажмурился на мгновение, чувствуя, как бешено колотится сердце.

А когда открыл глаза — увидел борт уносящейся телеги. И на нём, чётко и ярко, знакомый логотип.

«Прелюдия к рассвету».

Телега скрылась за поворотом, гул мотора стих вдали.

— Тристрид! — Альберт приподнялся, трясущимися руками ощупывая плечи сестры. — Ты цела? Ничего не болит?

Девушка сидела в луже, бледная как мел, и часто-часто моргала. Она перевела взгляд на уносящуюся телегу, потом на брата, потом снова на дорогу.

— Я... — голос её дрожал. — Я, кажется... цела. Альберт, ты... ты...

— Потом поговорим, — отрезал он, помогая ей подняться. — Мари, помоги, пожалуйста, собрать всё.

Мари, которая застыла столбом с сумкой в руках, вздрогнула и бросилась подбирать рассыпавшееся по мокрой дороге добро. К счастью, плотная ткань свёртка смягчила удар, и ничего не разбилось.

— Господин Альберт, — выдохнула Мари, протягивая ему собранный набор. В глазах её стояло неподдельное восхищение. — Вы... вы её спасли. Вы просто...

— Пойдёмте уже, — мягко перебил он, принимая свёрток и пряча смущение за деловитостью. — Надо донести это до Ангрэнов, пока нас всех по дороге не передавили.

Тристрид, всё ещё заметно взволнованная, молча зашагала дальше, прижимая к груди спасённый набор. Платье её противно хлюпало при каждом шаге, но она, кажется, этого даже не замечала.

Особняк Ангрэнов, как обычно, резко отличался от других построек в деревне, скорее напоминая миниатюрный замок, нежели обычный дом. Его отличала высокая крыша со множеством скатов и прикрепленная к ней башня. На втором этаже располагались широкие узкие окна, а стены были украшены колоннами. Ярко-красный цвет придавал дому особенный, почти зловещий вид.

Прибыв к нему, Альберт остановился и, глядя на фасад, задумчиво произнёс:

— До сих пор не могу осознать, как они могут проживать в здании, где когда-то обитал Каравийский вампир.

Когда они вошли, их встретил отец. Забрав у них сумки, он с недоумением оглядел компанию.

— А почему это вы с сестрой мокрые, а Мари — нет? — спросил он.

Альберт и Тристрид переглянулись.

— Нас облила самоходная телега, «Прелюдия к рассвету», — пояснил Альберт.

Отец только покачал головой.

— Вы пока передохните, подождите нас, — бросил он на ходу и скрылся в дальней комнате.

Едва дверь за ним закрылась, Альберт заметил старосту, который всё это время стоял у окна и наблюдал за ними. Теперь мужчина направился к юному изобретателю.

— Надо поговорить, — тихо сказал он.

— Староста? А вы откуда тут? — Поинтересовался Альберт.

— Пил чай, разговаривал о продаже земли «Прелюдии к рассвету», — староста махнул рукой куда-то в сторону гостиной. — Но это сейчас неважно.

Альберт кивнул — он и сам уже догадался, о чём пойдёт речь, — и без лишних слов последовал за ним в соседнюю комнату.

— Твой отец показал мне твою разработку. Я намерен запустить её в массовое производство, — торжественно произнёс староста, довольно поглаживая бороду. Деревянные половицы скрипнули под его весом, когда он сделал шаг вперёд.

— Отец уже говорил мне об этом сегодня утром. Я не против, — кивнул Альберт.

В глазах старосты вспыхнул неподдельный энтузиазм.

— Превосходно! Тогда завтра я зайду к вам домой и обговорю с твоими родителями поездку. Нам нужно будет отправиться в ближайший город, в институт.

— Что? Зачем мне туда ехать? — брови Альберта удивлённо поползли вверх.

— Всё просто, мой юный гений. Чтобы выпускать магические устройства, нужно одобрение института. Они обязаны провести необходимые испытания и удостовериться в его безопасности, — терпеливо разъяснил староста.

— А почему вы не можете съездить один и всё там уладить? — попытался увильнуть мальчик.

Староста тяжело вздохнул.

— Я, конечно, мог бы отправиться в институт и без тебя, но... — он развёл руками. — Понимаешь, если я приеду один, то в документах автоматически укажут меня как разработчика. Я могу сколько угодно спорить и настаивать, что это твоя заслуга, но бюрократия есть бюрократия. Без тебя патент уплывёт не в те руки.

Альберт устало опустился на ближайший стул. Он обхватил голову руками, переваривая информацию. Староста присел напротив.

— Скажи, как тебе вообще пришло в голову создать такое устройство? — спросил он с искренним любопытством. — Почему никто раньше не додумался использовать водный мана-кристалл подобным образом?

Альберт резко хлопнул себя по колену.

— Ладно, я согласен ехать. — Он глубоко вздохнул и улыбнулся. — А насчёт создания... Честно говоря, всё вышло случайно. Недавно отец купил несколько водных мана-кристаллов для полива целебных трав и попросил меня отнести их на склад. Я упаковывал их в специальные ящики от Каркас Монументум, чтобы погасить лишнюю магию, но на один кристалл ящика не хватило. Я, недолго думал, сунул его в первую попавшуюся колбу из магического стекла. — Альберт усмехнулся. — А он, вместо того чтобы просто лежать, начал неконтролируемо производить воду! Знаете, как я испугался, когда понял, что склад затапливает?

— Вот это да! — покачал головой староста.

— Ну а потом я выпросил у отца бракованный кристалл и начал проводить опыты. Так и получилось устройство, — закончил Альберт. — А почему никто до меня не додумался... понятия не имею. Может, никто не решался оставлять водный кристалл без защиты Каркас Монументум? Давайте спросим об этом в институте, когда приедем.

Староста поднялся, подошёл к Альберту и дружески коснулся его плеча.

— Замечательно. Я очень рад, что ты согласился. Осталось лишь завтра поговорить с твоими родителями. Уверен, они будут гордиться. А пока отдыхай. Завтра важный день.

Внезапный крик, полный отчаяния, разорвал тишину дома. В коридоре загрохотали торопливые шаги, и в комнату влетели двое — Альберт и его сестра Тристрид, тяжело дышащие после бега.

— Родился маг! — выпалила Тристрид, и в её голосе слышалась не столько радость, сколько страх за роженицу.

Альберт не стал медлить ни секунды. Он вбежал в комнату и замер на пороге, оценивая обстановку. Тристрид метнулась к отцу — тот сосредоточенно собирал прозрачный инкубатор из магического стекла. Сестра встала рядом, подавая ему нужные детали.

Но взгляд Альберта прикипел к кровати.

Госпожа Лиа, его мать, сидела у изголовья, прижимая к груди роженицы светящийся кристалл маны, переливая в неё остатки силы. Но лицо роженицы оставалось мертвенно-бледным, осунувшимся до предела — она теряла силы быстрее, чем кристалл успевал их восполнять.

Альберт понял: рук не хватает. Мать не может отвлечься — каждое мгновение без подпитки маны может стоить девушке жизни. Отец и Тристрид заняты инкубатором, без которого не выживет ребёнок.

Он рухнул на колени прямо у кровати, где лежала тяжёлая сумка с принадлежностями, заранее приготовленная здесь на случай родов. Руки лихорадочно рванули завязки и зашарили внутри, отбрасывая лишнее, пока пальцы не наткнулись на прохладное дерево. Альберт извлёк две тяжёлые шкатулки — их поверхность хранила прохладу, а внутри глухо плескались драгоценные составы.

Он склонился над бледной девушкой и, осторожно приподняв ей голову, начал вливать в рот эликсир магического восстановления, за которым следом отправил порцию целебного раствора. Альберт затаил дыхание, вглядываясь в её лицо. И уже через мгновение мертвенная бледность начала отступать, уступая место живому, здоровому цвету. Роженица глубоко вздохнула — дыхание стало ровным и спокойным.

— Жива! — выдохнул Альберт, но тут же обернулся к отцу. — Нужна капельница, чтобы закрепить эффект!

Отец, услышав его, мгновенно оценил ситуацию. Он бросил недособранный инкубатор, перепоручив его Тристрид, и метнулся к сумке. Руки его уже знали своё дело: он ловко извлёк разобранную капельницу и принялся собирать тонкие трубки. В тишине комнаты раздался едва слышный щелчок замкового механизма.

Тристрид тем временем справилась с инкубатором одна — стенки из магического стекла уже начинали слабо светиться, реагируя на ауру новорождённого.

Как только капельница была готова, отец подключил её к руке роженицы, и в вены побежало спасение. Кристалл маны в руках госпожи Лиа наконец погас — необходимость в нём отпала.

Альберт первым приблизился к прозрачной колыбели, куда Тристрид только что поместила младенца. Сердце колотилось где-то в горле. Он протянул руку, но так и не коснулся стекла, потому что то, что он увидел, пригвоздило его к месту.

Крошечное запястье новорождённого было покрыто сложнейшей магической вязью. Татуировка не просто темнела на коже — она слабо светилась бледно-голубым светом. Но пока Альберт смотрел, рисунок начал шевелиться.

Медленно, неумолимо тонкие линии поползли вверх, оплетая руку младенца всё новыми узорами. Они поднялись к плечу, перекинулись на ключицу и поползли к шее, окутывая нежную кожу призрачным сияющим кружевом. Ребёнок спал и даже не шевельнулся.

— Невероятно... — голос Альберта сел, превратившись в хриплый шёпот. — Я никогда не видел, чтобы у новорождённого мага был такой обширный рисунок... Боги, сколько же в нём силы! Эта мощь сделает его величайшим магом.

Все, кто был в комнате, кроме самой госпожи Лиа, столпились у инкубатора, поражённые этим зрелищем. Тристрид прижала ладони к губам, сдерживая возглас. Отец замер, забыв про капельницу.

Но Лиа, мать Альберта, мягко, но настойчиво попросила всех выйти, чтобы дать малышу и госпоже Ангрэн покой и отдых. Сама она осталась в комнате, чтобы следить за состоянием роженицы и ребёнка, провожая взглядом сияющие линии, застывшие на шее младенца.

Остальные перешли в большой зал. Как только двери за ними закрылись, отец подошёл к юному Альберту и положил руку ему на плечо. Он обвёл взглядом присутствующих и спросил.

— Сын, ты уже успел поговорить со старостой о своём устройстве? — голос отца эхом разнесся по комнате, заглушив тихий треск мана-светильников, что мягко пульсировали голубоватым светом на стенах.

— Да, отец, мы всё обсудили, — ровно ответил Альберт.

Но в разговор вмешался сам староста. Он шагнул вперёд, и деревянный пол жалобно скрипнул под его тяжёлыми сапогами. Мягко, но настойчиво он перебил:

— Господин Авилий, давайте не будем касаться этих вопросов сейчас. Завтра я зайду к вам домой, и мы всё подробно обсудим, — он многозначительно кивнул на приоткрытую дверь, за которой слышались приглушённые женские голоса. — Сейчас не лучшее время.

— Хорошо, так и сделаем, — легко согласился отец.

В этот момент в дверь постучали. Три коротких, нервных удара. Хозяин дома, господин Ангрэн, шагнул ко входу и потянул на себя тяжёлую створку. На пороге стоял запыхавшийся молодой парень, его грудь тяжело вздымалась.

— Господин Ангрэн, староста у вас? — выпалил он, не успев перевести дух.

Не дожидаясь ответа, староста сам подошёл к двери, вглядываясь в лицо гонца.

— Налин, что случилось? — голос старосты мгновенно приобрёл жёсткие нотки.

— Прелюдия к рассвету... их люди просто собрали все свои вещи, погрузили повозки и куда-то уехали.

— Известно почему? — нахмурился староста.

— Нет... — Налин покачал головой, вытирая пот со лба рукавом. — Никто ничего не говорит. Соседи видели, как они собирались и грузились на рассвете.

— Ясно... Хорошо, пошли, разберёмся в ситуации. — Староста обернулся, коротко кивнул всем в комнате: — Господа, прошу прощения, дела. До завтра. — И, не мешкая, вышел вслед за Налином, оставив дверь приоткрытой.

Отец проводил взглядом старосту, прикрыл дверь и вновь повернулся к сыну. Он опустился в кресло, которое глухо скрипнуло под ним, и жестом пригласил Альберта сесть напротив.

— Слушай, мне стало интересно. Ты станешь изобретателем магических устройств или всё же планируешь унаследовать нашу клинику? У тебя хорошо получилось с этим твоим изобретением, но выглядят они слишком сложно для простого лекарского дела.

— Отец, если честно, я не собираюсь становиться изобретателем. Магический механизм — это просто случайность. И клинику я не планирую наследовать. Мне кажется, с лекарским делом лучше справится Тристрид. Она терпеливее и добрее к больным. Я же... я хотел бы стать исследователем древностей. Меня манят руины и тайны, что хранит камень.

— Вот оно что, — протянул отец, и в его голосе не было разочарования, лишь спокойная, тёплая поддержка. — Что ж, искать своё призвание — дело благородное.

Пока в зале шёл разговор отца и сына, в соседней комнате, отделённой лишь тонкой дощатой перегородкой, царила совсем иная атмосфера.

— Лиа... — голос женщины дрожал, срываясь на шёпот, пропитанный горечью. — Как ты думаешь, удастся ли мне скрыть от всех, что мой сын родился магом? — она подняла на подругу полные отчаяния глаза, в которых застыла влага. Капля слезы упала впитавшись в ткань тёмным пятном. — Я не хочу отдавать его в башню, когда ему исполнится десять лет. Слышишь, не хочу! Я видела тех детей в башне... У них пустые глаза. Не хочу, чтобы эти жестокие люди привязали его душу к холодному, бездушному кристаллу.

Госпожа Лиа осторожно коснулась плеча подруги. В комнате пахло сушёными травами, свисавшими пучками с балок, и едва уловимой маной от мана-светильников, что мерно гудели на стенах.

— Тише, тише, прошу тебя, — зашептала она, бросив быстрый взгляд на дверь. — Скрывать мага от Башни — смертельная опасность. Ты же знаешь закон. Если они узнают, что ты укрываешь мага, тебя казнят на главной площади, а его заберут в башню. И там... — она сглотнула, голос её сел, — полностью лишат личности, сотрут память, превратив в послушную куклу.

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипами матери да тихим треском мана-светильника, чей свет на миг моргнул, словно реагируя на эмоции в комнате.

— Подумай хорошенько, — твёрдо добавила Лиа, сжимая ладонь подруги. — А я... я попробую поговорить со всеми, кто сейчас в доме. Пока мы сможем скрыть от жителей деревни, что ты родила мага. — она помолчала, разглядывая спящего младенца в инкубаторе. — Думаю, даже староста согласится, не выдаст тебя и ребёнка. У него у самого сердце не каменное. Но ты должна обдумать, как скрывать это... и молчание должно стать нашим вечным долгом.

После беседы с подругой Лиа вышла в зал, где её ожидали, и пригласила всех в комнату роженицы. Там она слово в слово пересказала разговор с госпожой Ангрэн.

Повисла недолгая тишина — каждый осознавал важность услышанного. Затем, переглянувшись, все согласно кивнули, поклявшись хранить молчание о рождении мага в семье Ангрэн.

Закончив с главным, Лиа подошла попрощаться с подругой:

— Нам пора. Завтра с утра загляну к тебе — расскажу всё, что сама знаю об уходе за младенцем-магом.

Госпожа Ангрэн благодарно кивнула, и Лиа попросила подать вещи. Авилий пожал руку хозяину дома, Альберт и Тристрид вежливо поклонились, и семья Рейсов покинула особняк.

Уже на улице, когда вечерняя прохлада остудила разгорячённые лица, Авилий нарушил тишину, обращаясь к жене:

— Я поговорил с Альбертом, и знаешь... он хочет стать исследователем древностей.

Лиа тронула мужа под руку и улыбнулась уголками губ:

— Нисколько не удивительно. Он с пелёнок тянулся к этому. Ты сам из каждой своей командировки привозил ему книги по истории древних цивилизаций — они уже целую комнату занимают.

Авилий задумчиво почесал висок:

— Верно говоришь, любимая. Тогда, пожалуй, через год, когда ему стукнет четырнадцать, отправим его в ближайший Институт. Пусть попробует поступить на факультет исследователей древностей. А там — как судьба распорядится.

Семья пересекала главную площадь, когда Лиа обернулась к Тристрид:

— Дорогая, отнесёшь аптекарю плату за набор. И попроси его не рассказывать, что мы брали и для кого.

Тристрид уже собралась идти, но тут вмешалась Мари:

— Госпожа Лиа, позвольте мне сопроводить госпожу Тристрид... на всякий случай.

— Хорошо, — кивнула Лиа.

Девушки свернули в тёмный проулок, а остальные зашагали дальше. Город постепенно погружался в ночь, редкие прохожие торопились по домам, и семья Рейсов не была исключением — день выдался слишком долгим и полным событий.

Вернувшись домой, все разошлись по своим покоям, утомлённые прошедшим днём. Тишина окутала дом, и лишь старинные часы мерно отсчитывали минуты наступившего покоя.

Альберт не сразу лёг спать. Как только он зашёл в комнату, он бесшумно, словно мышонок, запустил руку под подушку и извлёк потрёпанный томик. С замиранием сердца открыл книгу на заложенной странице — начало четвёртой главы, «Башня». Шершавый бумажный лист приятно скользнул под пальцами, и Альберт погрузился в чтение, разбирая буквы при тусклом свете мана-светильника.

Вдруг резкий, сухой звук тук-тук-тук разорвал тишину комнаты. Дверь, не дожидаясь ответа, со скрипом отворилась, и на пороге возникла мама.

— Можно? — тихо спросила она, хотя уже перешагнула порог.

Альберт вздрогнул всем телом. От неожиданности пальцы разжались, и книга с тяжёлым бум! грохнулась на деревянный пол. Звук удара прозвучал в тишине набатом, и мальчик замер, чувствуя, как краска заливает щёки.

Мама остановилась и с мягкой, понимающей улыбкой наблюдала, как он судорожно пытается поднять книгу, зажав её между ладоней. Он лихорадочно искал место, куда бы её спрятать, и в отчаянии, не придумав ничего лучше, просто пнул её ногой под кровать. Книга с тихим шорохом проехалась по полу и затихла где-то в пыльной темноте.

— Да, мам... входи... — выдохнул Альберт, стараясь унять бешено колотящееся сердце, и шумно плюхнулся на край кровати. Матрас пружинно скрипнул под ним.

Мама не стала делать замечаний. Она подошла и присела прямо на пол, рядом с ним, положив тёплую ладонь на его колено.

— Ты сегодня молодец, — сказала она тихо, но с такой гордостью, от которой у Альберта защипало в носу. — Спас жизнь госпоже Ангрэн.

Альберт смущённо отвёл взгляд и уставился в тёмное окно. За стеклом, совсем недалеко, в ночной мгле мерцали рыжие точки костров. «Наверное, это те солдаты, что проехали утром, разбили лагерь», — подумал он, радуясь возможности отвлечься от тяжёлого маминого комплимента.

Внезапно мама крепко, по-настоящему обняла его. Он уткнулся носом в её мягкое плечо и вдохнул знакомый с детства запах — смесь свежего хлеба, сухих трав и домашнего тепла. Объятия длились всего миг, но этого хватило, чтобы тревога отступила.

Мама отпустила его, легко поднялась и, достав из-под кровати злополучную книгу, аккуратно стряхнула с обложки пылинку.

— Это я заберу, — сказала она и лукаво подмигнула сыну. — Папе не скажем, что ты её брал. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы у неё были тёплые и сухие. — Спасибо тебе. Спи. Завтра у тебя важный день.

Мама выпрямилась и бесшумно вышла, прикрыв за собой дверь. Щеколда мягко щёлкнула.

Альберт забрался под одеяло, устроился поудобнее и долго смотрел на дверь, пока не провалился в глубокий, спокойный сон.

Глубокой ночью тишину особняка разорвали отчаянные вопли, доносившиеся с улицы. Альберт вскочил с постели, словно от удара. Сердце колотилось где-то в горле. Накинув первое, что попалось под руку — сорочку и брюки, — он босиком выбежал в гостиную. Родители уже были там. Мать, бледная, прижимала руки к груди, а отец, Авилий, стоял у окна, всматриваясь в темноту сквозь щель в шторе. В комнате не хватало сестры и служанки.

— Где Тристрид и Мари? — голос Альберта сорвался на крик. — Неужели они ещё не вернулись?

Он рванул к двери, но тяжёлая рука отца легла ему на плечо, останавливая.

— Стой. — Авилий говорил тихо, но с такой сталью в голосе, что спорить было невозможно. — Куда ты пойдёшь? Я сам отправлюсь за ними. Твоё дело — остаться здесь.

Отец уже накидывал кожаный плащ, движения его были быстры и точны.

— Когда я уйду, я запру дверь. Вы с матерью поднимитесь в мой кабинет и закройтесь там. — Он кивнул в сторону лестницы. — Дверь в кабинет железная, просто так её не выбить. В нижнем ящике буфета, под столовым бельём, лежит одноручный меч. Возьми его, Альберт. Если кто-то попытается ворваться, ты знаешь, что делать. Защити мать.

Не говоря больше ни слова, Авилий вышел. Лязгнул засов входной двери, и шаги стихли за порогом, растворившись в общем хаосе улицы.

Лиа и Альберт, не мешкая, поднялись в кабинет. Тяжёлая железная дверь со скрежетом закрылась за ними, и Альберт с усилием задвинул массивный засов — такой основательный, что, казалось, выдержит и таран. Он нашёл в буфете холодную рукоять меча. Сталь глухо звякнула, когда он вытащил клинок из ножен. Меч оказался тяжелее, чем он ожидал. Альберт переложил его в другую руку, чувствуя, как непривычно холодна сталь. Он никогда не держал оружие иначе, чем на тренировках с отцом. Сейчас от этого зависела жизнь матери.

Время тянулось бесконечно. Снаружи не прекращалась какофония: отчаянные крики людей смешивались с леденящим душу воем, а звон стали был таким частым, будто десятки кузнецов били по наковальням. За окном кабинета полыхнуло зарево — то ли факел, то ли загорелся чей-то дом. Языки пламени на мгновение выхватили из темноты знакомый силуэт конюшни, и в комнату потянуло едким запахом гари. Снова всё погрузилось во мрак, лишь тени заметались по стенам, а запах всё не уходил, въедаясь в ноздри.

Вдруг в этой какофонии отчётливо выделился новый звук — снизу, с первого этажа, донёсся скрип половиц и глухой стук упавшего стула. Кто-то вошёл в дом.

Первым порывом Альберта было броситься вниз — навстречу отцу, сестре или Мари. Он сжал меч и шагнул к двери, но мать коснулась его плеча.

— Нет, сынок, не торопись, — прошептала она, хотя в глазах её плескался тот же страх. — Авилий велел ждать здесь. Если это он и девочки с ним, он сам поднимется к нам и постучит особым стуком.

— Если это не отец... — начал Альберт, но мать прижала палец к губам.

— Тсс... Слушай.

Они затаили дыхание. Снизу донесся приглушенный звук — словно кто-то ворошил вещи в прихожей, что-то искал.

На лестнице послышались шаги. Медленные, крадущиеся — не твёрдая поступь отца. Одна ступенька, вторая, третья... Половицы поскрипывали совсем иначе, чем под ногами Авилия. Шаги затихли прямо у железной двери кабинета.

Альберт сглотнул. Во рту пересохло так, что язык, казалось, прилип к нёбу. Сердце колотилось где-то в висках — бум-бум-бум, — и в тишине этот стук казался оглушительным, почти выдающим их убежище.

Лиа бесшумно отступила вглубь комнаты и взяла в руки тяжёлый подсвечник. Металл холодно лег в ладонь. Она встала чуть поодаль от двери, чтобы нападающий не увидел её сразу, как только войдет, и замерла, готовая к удару.

Альберт перевёл дыхание, крепче сжимая рукоять меча, и кивнул, вслушиваясь в тишину за дверью.

— Ты права, мама. Мы будем ждать здесь, — прошептал Альберт.

Они замерли, глядя на тяжёлую железную створку. Тишину нарушал только скрежет — кто-то с той стороны медленно проводил чем-то острым по металлу, словно пробуя его на прочность.

Стоило им на мгновение поверить в свою безопасность, как реальность обрушилась на них с чудовищной силой.

Входная дверь — тяжелая, кованая, обитая стальными полосами — содрогнулась от яростного, гулкого удара. Грохот был такой, словно снаружи били тараном. Альберт мгновенно вскочил, инстинктивно загораживая мать, но металл выдержал первый натиск. Снаружи послышалось невнятное гортанное бормотание на чужом языке, а затем тишину прорезал странный, нарастающий гул.

Воздух задрожал. Дверь, только что бывшая надежной преградой, начала стремительно нагреваться. Краска на металле вздулась и пошла пузырями, железо засветилось багровым — сначала у косяка, потом по всей поверхности. Альберт отшатнулся от жара, но не успел он и слова вымолвить, как мощнейший взрыв вышвырнул тяжелое полотно внутрь комнаты, словно щепку.

Раскаленная стальная плита, пышущая жаром кузнечного горна, пролетела в сантиметре от его головы.

Мать среагировала быстрее звука: рванув сына за плечо, она швырнула его на пол. Альберт рухнул на доски, но в тот же миг что-то горячее и стремительное мазнуло по его голове. Удар был такой силы, что его перевернуло на спину. Он попытался встать и почувствовал странную пустоту слева. Тишина в левом ухе сменилась нарастающим, пронзительным звоном. Поднес ладонь — и пальцы провалились в мокрую, рваную плоть. Части уха не было. Срезало. Оторвало. Размозжило краем раскаленного металла, что теперь дымился в углу комнаты, прожигая деревянный пол.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы не закричать, Альберт выхватил меч и вскочил на ноги.

В проеме, окутанном едким дымом, стоял ОРНАК ИЗ МОР'ТУР.

Массивная фигура воина была закована в тяжелый доспех. Черненый металл, переплетенный сыромятными кожаными ремнями, покрывали острые, как бритва, шипы. Шлем представлял собой жуткое подобие металлического черепа, чья нижняя часть плотно охватывала горло мощными пластинами. Воздух вокруг него дрожал от жара, пахло озоном и паленой плотью — словно сама реальность обожглась о его присутствие. Пахло гарью и железом — густым, тяжелым запахом старой крови, въевшейся в доспех. Правую руку воин обнажил — она была испещрена шрамами и всё еще тлела багровым, мерцающим пламенем, которое медленно угасало после колдовства, вскрывшего стальную дверь как консервную банку. В левой руке он небрежно удерживал огромный двуручный меч, чья тяжесть, казалось, была для него неощутима.

Перешагнув через дымящиеся обломки, Орнак остановился, посмотрел на Альберта и прорычал:

— Фраша лонауха винта провата.

Голос его звучал низко и угрожающе, чужой язык резал слух, но смысл угадывался без слов — в интонациях, в том, как воин обвел взглядом комнату и плотоядно усмехнулся. После этих слов он разразился гулким, ледяным смехом, эхом разнесшимся по комнате. Медленно, хищно, он начал приближаться к юноше.

Альберт вытянул клинок, принимая боевую стойку, но Мор'Турский воин даже не удосужился поднять своё оружие. В мгновение ока его свободная рука метнулась вперед, мертвой хваткой сжав сталь Альберта прямо за лезвие. Резкий, нечеловеческий рывок — и юноша, словно тряпичная кукла, пролетел через комнату, вылетел в разбитый дверной проем и рухнул в коридор.

Пролетев добрых десять футов, Альберт врезался в деревянные перила второго этажа. Те жалобно ахнули, потом затрещали — сначала одна балясина, за ней вторая, — и наконец рухнули с протяжным, тоскливым хрустом, увлекая его вниз. Удар о стол был глухим, барабанным — столешница лопнула пополам, посуда, еще утром стоявшая на завтрак, со звоном разлетелась вдребезги.

Орнак даже не обернулся. Он лишь повернул голову в тяжелом шлеме к госпоже Лие, и его лицо исказилось в зловещей ухмылке. Затем, не торопясь, он двинулся к обломкам перил. Сделав шаг в пустоту, он просто спрыгнул вниз. Его вес оказался столь чудовищным, что половицы первого этажа под ним проломились с оглушительным треском, отправив в подпол тучу пыли и щепы.

Не спеша, перешагивая через обломки, он продолжил путь к распростертому на полу юноше.

Орнак приближался. С каждым шагом — хруст дерева под тяжелыми сапогами, лязг металла.

Подойдя вплотную к распростертому юноше, воин даже не стал церемониться. Короткий, презрительный пинок тяжелым сапогом пришелся Альберту в бок, отправляя его тело в полет. Альберт пролетел несколько метров и с глухим, костоломным стуком врезался в стену, пробив тонкие деревянные перегородки. Обломки досок посыпались на него, когда он рухнул без сил на пол соседней комнаты.

Сквозь пелену боли и отчаяния Альберт смотрел, как в проломе стены появляется массивная фигура. Воин навис над ним. В его руке взлетел вверх огромный меч, готовый оборвать жизнь юноши.

Альберт заплакал. Не от боли — от бессильной ярости и надежды, что его мать успела ускользнуть, пока он был живой приманкой для этого чудовища.

— Это была жалкая попытка. Ты слаб. Таким, как ты, не победить Королеву, — произнес Орнак на чистом общем, одарив Альберта злорадной улыбкой.

Лезвие дрогнуло, готовое обрушиться вниз, но в тот же миг воздух разрезал свист. Вжух! Вжух! Вжух! Вжух! Четыре стрелы с тупым, мясным стуком вонзились в спину воина, пробивая кожаные вставки между пластин брони. Орнак пошатнулся, издав утробный рык, но не успел он обернуться, как стальной клинок со свистом пронзил его грудь насквозь, выйдя с другой стороны черным окровавленным острием.

Могучий воин из Мор'Тур замер. Его меч со звоном выпал из ослабевшей руки, и он, словно срубленное дерево, с грохотом рухнул лицом вниз, подняв тучу пыли.

Когда пыль начала оседать, перед Альбертом стоял рыцарь в сверкающих латах. В руке он все еще сжимал окровавленный меч.

В проломы стен и дверей вбежали другие рыцари и воины с арбалетами. Увидев поверженного Орнака, они мгновенно навели оружие на его тело, ожидая, что враг может подняться в любой момент. Но тело не шевелилось.

Рыцарь опустился на колени прямо в щепки и мусор рядом с распростертым Альбертом. Сняв шлем, он всмотрелся в лицо юноши, залитое кровью, и резко, властно позвал, хлопнув его по щеке:

— Эй! Парень! Смотри на меня! Жив?

И замер.

Сначала Альберт увидел только ковер. На ковре — темное пятно. Оно расползалось, подбираясь к ножке отцовского кресла, впитываясь в ворс тяжелыми, липкими разводами.

Потом он увидел руку.

Мамину руку. С кольцом на безымянном пальце — простым серебряным ободком, который она носила с самой первой годовщины. Пальцы были чуть согнуты, словно она пыталась удержать что-то невидимое. Или кого-то.

Выше руки была дверь. Та самая дверь, которая пролетела мимо Альберта во время взрыва.

Рука не соединялась с телом. Тело было разделено на две части и разбросано по всему кабинету.

Кто-то сзади попытался заслонить ему глаза, но было поздно. Альберт уже понял. Не головой — животом, кожей, каждой клеточкой. Внутри что-то оборвалось и провалилось в холодную, черную пустоту. Он хотел закричать — и не смог. Горло сжалось так сильно, что из груди вырвался только тихий, сиплый выдох, похожий на писк раненого зверька.

В комнате пахло железом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Этот запах забивался в нос, в горло, оседал на языке.

А потом наступила тишина. Только кровь капала с потолка. Кап... Кап... Кап...

Рыцарь подхватил его на руки резко, без предупреждения. Стальной нагрудник был холодным — обжигающе холодным. Альберт уткнулся лицом в металл. Рыцарь прижимал его к себе крепко, почти больно, и быстро нес вниз, трясясь на каждой ступеньке.

— Не смотри, малой, — голос рыцаря звучал хрипло, но твердо. — Не смотри туда. Слышишь? Не смотри.

Он вынес его на улицу, и только там Альберт почувствовал, что по щекам течет что-то мокрое. Он не помнил, когда начал плакать.

— Это я... я виноват... она спасла меня от летящей двери... — выдохнул он в металл доспеха. — Если бы я был ловчей... если бы увернулся, то она была бы жива...

— Тсс, — рыцарь остановил его, перебив, и прижал к себе еще крепче. — Слушай меня, малой. Слушай внимательно, — произнес рыцарь, отпустив Альберта.

Альберт поднял голову. Лицо рыцаря было спокойным, даже суровым, но под скулами ходили желваки.

— Ты не виноват, — сказал рыцарь четко, разделяя каждое слово. — Запомни это на всю жизнь. Твоя мать не заступалась за тебя. Она сделала выбор. Она отдала жизнь, чтобы ты жил. Жил, понял? И единственное, что ты можешь для нее сделать, — жить дальше. Жить и помнить.

Альберт сглотнул. Во рту было горько, слезы смешивались с соплями, и он размазал все это по лицу грязным рукавом.

— Я... я постараюсь, — прошептал он.

Рыцарь кивнул и встал на ноги. Тяжелая рука в латной рукавице легла на плечо солдата, стоявшего рядом.

— Доставь мальчика в лагерь. К остальным выжившим. И присмотри за ним.

Солдат молча кивнул и взял Альберта за руку. Ладонь у него была шершавая, горячая, чуть влажная. Альберт машинально сжал пальцы крепче.

— Идем, малой, — солдат легонько потянул его вперед.

Альберт кивнул и шагнул вперед. Но тут же развернулся и крикнул уходящему рыцарю:

— Господин рыцарь! Мой отец пошёл в деревню за сестрой и служанкой! Спасите их, пожалуйста!

Рыцарь положил тяжёлую руку ему на плечо. Металл латной рукавицы глухо звякнул о ткань куртки.

— Мы сделаем всё, что в наших силах, парень. Клянусь честью.

Альберта быстро довели до площади, где солдаты собирали выживших. Колонна двинулась к лагерю. Старший приказал детям смотреть под ноги и не оглядываться. Альберт послушно уставился на мокрые булыжники — днём прошёл ливень, и лужи ещё не высохли. В них, как в чёрных зеркалах, отражались пожары. Оранжевые сполохи плясали под ногами, и мальчик шёл прямо по огню, глядя, как пламя лижет его отражённые башмаки.

Вдруг колонна замерла. Солдат вскинул руку.

— Слышите? — прошептал он. — Что за гул?

Тишина стала такой плотной, что Альберт слышал стук собственного сердца. И хлюпанье воды в чьих-то сапогах. А потом сверху донёсся звук — сначала похожий на комариный писк, но с каждой секундой наливающийся силой, тяжелеющий. Свист рос, приближался, пока деревню не сотрясли взрывы. Земля дрогнула, и мальчика качнуло. Лужи пошли рябью, огонь в них расплылся оранжевыми мазками. Где-то закричала женщина.

— Мор'Турцы, чтоб их! — сплюнул сержант, но плевок тут же пересох на губах от жара. — Чуют, что проигрывают, решили стереть деревню! Им плевать на своих!

Альберт поднял глаза и увидел, как снаряд несётся прямо на них. Чёрный силуэт на фоне багрового от пожаров неба рос с каждой секундой.

— Оно летит на нас! — закричал он.

— Рассредоточиться! — рявкнул сержант.

Люди бросились врассыпную. Снаряд врезался в ближайший дом. Грохот, щепки, пыль — всё смешалось в один сплошной удар. Ударная волна швырнула Альберта на булыжники. Он ударился головой — резкая вспышка света погасла, мир смазался, звуки стали ватными. Мальчик перекатился, ещё не понимая, где верх, где низ.

Кто-то схватил его за шиворот и потащил. Сквозь мутную пелену Альберт поднял голову и увидел солдата, который волок его к стене. Опустив глаза, он увидел свои ноги и тёмный след, тянущийся за ними по мокрой земле. В глазах двоилось, тошнило от удара, и мальчик не сразу понял, почему след такой широкий. Голова мотнулась, и он увидел, откуда тянется этот след.

Среди обломков, в щебне и грязи, в луже, где ещё минуту назад плясали оранжевые отражения, лежала человеческая рука. Пальцы неестественно вывернуты, из-под обломанных ногтей сочилось что-то тёмное, смешиваясь с водой.

Альберт смотрел на неё мутнеющим взглядом и не понимал. Просто смотрел, пытаясь сообразить, кто стоял рядом с ним в момент удара. Чья это рука.

Потом перевёл взгляд на свою правую.

Пусто.

Только мокрый, рваный обрубок, из которого толчками, в такт сердцу, уходила жизнь. И острая, всепоглощающая боль, которая сквозь вату в голове прорывалась чётко и ясно.

— Это... моя рука... — губы шевельнулись, но звука уже не было — только солёный вкус крови.

Сердце билось всё слабее. Толчки становились реже. Мир темнел не от удара — от пустоты, которая утекала из правого рукава. Альберт почувствовал, как холод поднимается от ног к груди, и провалился в тишину.

Очнулся Альберт в тишине. Той особой, звенящей тишины, которая бывает только в местах, где люди молчат от боли. Первым, что он почувствовал, был запах — густой, спертый воздух палатки, пропахший потом, старой кровью и терпким настоем лечебных трав.

Он попытался глубоко вдохнуть, и грудь отозвалась тупой болью. Веки были тяжелыми, но когда он их открыл, над собой он увидел брезентовый полог палатки, тускло освещенный скудным дневным светом.

Повернув голову налево, Альберт замер. В нескольких шагах от него, опершись спиной о деревянную стойку, сидел тот самый рыцарь. Тот, кто вырвал его из лап смерти. Свет падал на его осунувшееся лицо, но взгляд был спокоен. Рыцарь держал в руках книгу и медленно, с какой-то отрешенной сосредоточенностью, переворачивал страницы. Сухой шелест бумаги казался единственным звуком в этом царстве стонов и забытья.

Услышав шорох справа, рыцарь оторвался от чтения и повернул голову. Взгляд его серых глаз остановился на лице Альберта, и в них мелькнуло тепло.

— Малой, ты очнулся, — голос рыцаря был хриплым, словно он долго молчал. — Долго же ты спал.

Альберт рванулся, чтобы сесть, но резкая, жгучая боль пронзила правое плечо, пригвоздив его к месту. Он зашипел сквозь зубы и машинально, левой рукой, потянулся к правой, чтобы унять боль. Его пальцы наткнулись на пустоту и мягкую, туго намотанную ткань повязки там, где должна была начинаться рука. В груди все оборвалось. Тяжело выдохнув, он перевел взгляд на рыцаря, стараясь не смотреть вниз.

— Где мы? — голос Альберта прозвучал глухо и севшим шепотом.

— Не беспокойся, здесь безопасно, — ответил рыцарь, откладывая книгу на свернутое одеяло. — Это временный лагерь. Мы в трёх днях пути от твоей деревни.

Альберт попытался осознать услышанное. Три дня? Он провалялся без памяти три дня?

— Господин… — начал он, с трудом подбирая слова. — Вас тоже ранили?

Рыцарь усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. Он откинул край своего одеяла, и Альберт увидел, что одеяло лежит плоско там, где должны были быть ноги. Культи, скрытые тканью, заканчивались чуть ниже колен. Воздух с шумом вышел из легких Альберта.

— Ваши ноги… — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Мне так жаль…

— Не стоит переживать, мальчик, — перебил его рыцарь, и в его голосе не было ни капли сожаления, только усталая мудрость. — Зато я успел спасти немало жизней из этого пекла. Цена, в общем-то, справедливая.

Альберт сглотнул. Слова застревали в горле, но надежда, глупая, отчаянная надежда, пробилась сквозь боль и слабость. Он поднял глаза на спасителя.

— Значит… мой отец, сестра и Мари… они тоже здесь? Они успели? Они живы?

Рыцарь на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, его лицо помрачнело, словно на него упала тень.

— Прости меня, парень. В тот день нам удалось спасти около двадцати человек. Может, чуть больше. — Он помолчал, давая Альберту время осознать услышанное. — Но не отчаивайся раньше времени. В той суматохе трудно было разглядеть лица. Когда тебя выпишут и силы вернутся, пройдись по лагерю. Приглядись. Поговори с людьми. Возможно, они среди этих спасённых.

Альберт молчал. Горе тяжелым грузом навалилось на грудь, придавив сильнее любой раны. Он смотрел на брезентовый потолок, но ничего не видел.

Рыцарь, видя, как мальчик пытается справиться с нахлынувшими чувствами, решил немного разрядить тишину. Он хрипло кашлянул, привлекая внимание.

— Кстати, малой, — начал он, исподлобья глянув на Альберта. — Это ведь мимо тебя мы утром того дня проехали? На телеге?

Альберт, морщась от боли в плече, с трудом повернул голову обратно. Он всмотрелся в лицо рыцаря, и вдруг в его памяти всплыла картинка: раннее утро, мокрая дорога, скрип колес и пара усталых глаз, смотрящих на него из кузова.

— Так это вы были в кузове той телеги? — выдохнул он, и на его бледном лице впервые появилось слабое подобие улыбки. — Вы еще посмотрели на меня тогда…

— Ну вот, а ты говоришь, — рыцарь коротко хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то теплое. Грустная ирония судьбы: они уже однажды встретились взглядами, не зная, что ждет впереди.

Альберт, все еще кривовато улыбаясь, снова посмотрел на рыцаря. В горле стоял ком, но теперь это был ком благодарности.

— Спасибо вам, господин… за всё, — выдавил он наконец, чувствуя, как предательски защипало в глазах. — За меня и за тех, кого вы спасли...

Рыцарь лишь кивнул, не желая смущать мальчика лишними словами. Он снова взял в руки книгу, давая Альберту время побыть наедине с собой и пережить этот миг.

Альберт осторожно, стараясь не потревожить рану, отвернулся к стене палатки, чтобы рыцарь не увидел его лица. Слезы, которые он сдерживал, обожгли щеки и скатились на промасленную подушку.

— Простите меня, — прошептал он в серую ткань, чувствуя, как спасительная темнота снова забирает его в свои объятия. — Я ещё немного посплю.

Спустя несколько дней Альберта выписали, и он направился в лагерь беженцев, надеясь найти там своих родных. Лагерь раскинулся на самом стыке границ — нейтральная полоса между спокойной Нелаателой и исковерканным войной княжеством Белогорья. Осмотрев каждый шатёр, вглядевшись в лица у костров и у колодца, Альберт никого не нашёл. Безнадёга уже начала подкрадываться к сердцу, когда вдруг кто-то тронул его за плечо.

— Здравствуй, Альберт! Живой, — голос был до боли знакомым. Обернувшись, юноша увидел старосту их деревни. Он выглядел измождённым, но в глазах светилась искренняя радость. — А я уж думал, ты там, с остальными... — он не договорил, махнув рукой в ту сторону, откуда пришли беженцы. — Что с тобой-то приключилось? Где руку потерял?

— Взрывом оторвало, — коротко ответил Альберт, машинально пряча культю за спину. — Вы... вы давно здесь? Скажите, никого из наших не видели? Мари, отца, сестрёнку?

Староста тяжело вздохнул и покачал головой, разглядывая носки своих стоптанных сапог.

— Нет, парень. Нет тут никого. Я уж всех пересмотрел. Прости.

Альберт молча кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Староста, не вынося детского горя, суетливо похлопал его по здоровому плечу.

— Слушай, не стой столбом. Вон там, у костра, ребятишки собрались, из разных деревень. Один парень байки травит про свой город. Глядишь, отвлечёшься. Пойдём-ка, я тебя провожу.

Альберту было всё равно, куда идти, и он позволил увести себя к костру. Там, на брёвнах и ящиках, сидела небольшая гурьба ребят разного возраста. В центре внимания сидел крепкий мужчина в походном, но добротном плаще.

— ...да не дрейфьте вы, — говорил он в тот момент, когда они подошли. — Нас ведут в Невередем. Путь дальний, через земли Балнесир, даже через Врата-балнесира проходить будем, город тот ещё красавец, но оно того стоит.

— Дядь, а там не опасно? — подал голос чумазый мальчишка, кутаясь в рваную телогрейку. — Эти монстры нас не найдут?

— Не бойся, — мужчина подбросил ветку в огонь. — Невередем безопасен. До линии фронта как до двух лун пешком. Самое тихое место сейчас.

— А чё он, волшебный, что ли? — не унимался мальчишка.

Мужчина усмехнулся, глядя, как подсел Альберт.

— Волшебный не волшебный, а особенный. Там в городе вход в подземелье. И его так стерегут, что сам Император Скании отдыхает. Если вдруг враг к стенам подойдёт — а он не подойдёт, — всех наших мигом через него в Элизиум перебросят, а вход в подземелье разрушат. Так что, детишки, вы в безопасности. Это ж единственная дорога с запада на восток по всему Эстросу. Торговля через него идёт, караваны. Я, кстати, сам там живу.

— А вы рыцарь? — спросила маленькая девочка, закутанная в платок.

— Я-то? — он замялся. — Был рыцарем, а теперь больше по другой части. Искатель я.

— Искатель? А это кто? — тут же посыпались вопросы.

— А, это те, кто вниз лазают, — небрежно бросил один из старших парней, сидевших чуть поодаль. — Слышал я про них.

— Почти, — кивнул воин. — Мы не просто лазаем. Чаще всего караваны сопровождаем — там ведь без провожатых никак, твари всякие водятся. Но и другие заказы берём, если что в подземельях надо найти или оттуда кого вытащить.

— А город большой? — спросил кто-то.

— Огромный. И гильдий там — тьма. Но главные — это Искатели, Башня, Институт этот, где умники сидят, ну и Вороны.

— Вороны — это птицы? — удивился малыш.

Все засмеялись, но рыцарь объяснил:

— Не, это такие ребята в чёрном. Они за порядком следят. Выследят какого жулика, скрутят и в штаб тащат — перевоспитывать. А Башня — это для магов. Вон, в каждой столице такая есть, и каждый маг обязан там отметиться и на учёте стоять.

— А я магом буду, когда вырасту! — выпалил всё тот же чумазый мальчишка, подавшись вперёд.

Рыцарь окинул его снисходительным, но добрым взглядом.

— Э, нет, парень. С магами всё сложно. Магами рождаются. — Он кивнул в сторону. — Видишь вон того дядю, что у дороги с клетками возится?

Дети обернулись. У обочины, рядом с телегой, стоял мужчина в длинном плаще. Он как раз заглядывал в большие клетки, накрытые тканью, и кидал сквозь прутья куски хлеба. Когда он потянулся в сумку за новой буханкой, рукав задрался, и в свете угасающего дня все увидели, что его рука до самого локтя покрыта бледными, слабо светящимися узорами, похожими на татуировки.

— У него с рождения метки магические, — пояснил рыцарь. — Чем их больше, тем маг сильнее. Это дар, его не заслужить.

— А что у него в клетках? Зверьки? — спросила девочка, забыв про магию.

Рыцарь поперхнулся и как-то неуверенно кашлянул.

— Э-э... Ну, это... Он, наверное.... да... зверинец собирает, — мужчина попытался сменить тему и, увидев, что чумазый мальчишка совсем приуныл, поспешил его утешить: — Да ты не вешай нос! Магом не станешь, но если ты «проводник», то свободно можешь пользоваться жезлами, амулетами, свитками. Это тоже магия, хоть и не своя.

— Значит, когда я стану взрослым, я стану Заклинателем! — снова заулыбался мальчуган и начал махать палкой в разные стороны, делая вид, что стреляет магией.

— Вот это по-нашему, — рассмеялся рыцарь. — А Институт, про который я говорил, — продолжил он, поворачиваясь к остальным, — они как раз этими штуками и занимаются. Подземелья исследуют, артефакты старые ищут, новые создают. Видите вон ту телегу, которая сама едет? Вот это их рук дело.

Альберт, до этого слушавший вполуха, вдруг насторожился и проследил за взглядом рассказчика. Чуть поодаль от костра, прямо на траве, стояла повозка. Под ней не было оглоблей, а впереди не виднелось ни одной лошади. Она просто стояла, но внутри неё что-то тихо гудело, и в полумраке можно было разглядеть тусклое свечение, исходящее от небольшого кристалла, закреплённого под крышкой капота.

В его памяти всплыли образы. Институт... Разговор с отцом. То, как отец незадолго до той страшной ночи рассказывал, что в больших городах инженеры Института придумывают удивительные механизмы, питаемые маной и кристаллами. Он говорил, что, если бы у них в деревне был Институт, то жить было бы легче. Отец тогда смеялся и хлопал его по плечу, говоря, что, может быть, именно Альберт придумал что-то такое, что поможет всей деревне.

Альберт перевёл взгляд с телеги на рыцаря, на заворожённых ребят, на пляшущие языки пламени. Решение пришло само собой, твёрдое и ясное: он поступит в этот Институт. Станет не просто выжившим, а тем, кто разбирается в этих штуках, кто исследует древности и создаёт новое. Может, тогда он сможет понять, почему мир так жесток. Или хотя бы сделать его немного легче для тех, кто остался.

Мысли текли медленно и тягуче, пламя костра дрожало и расплывалось перед глазами. Голос рыцаря, продолжавшего рассказывать про устройство города, превратился в ровный гул, похожий на колыбельную. Усталость навалилась разом. Альберт не заметил, как его голова склонилась к коленям, и он провалился в глубокий, чёрный, без снов, сон.