Однажды во времени и пространстве

I.

Тихий уютный кабинет утопал в осеннем свете. Лучи выхватывали из полумрака теней пылинки, танцующие над стопкой медицинских журналов. За массивным столом из тёмного дерева сидел Арсений. Ему было тридцать четыре, и усталость в уголках глаз уже не смывалась даже двумя чашками крепкого кофе. В его пальцах шуршала тонкая папка — история болезни Алисы С. В ней были заключения коллег: «шизофрения параноидного типа», «резистентность к классическим нейролептикам», «аутизация». Но Арсения интересовали не диагнозы, а строки, выбивающиеся из клинической картины. Фразы пациентки, записанные со слов матери: «говорит о фоновой мысли Существа», «жалуется на скуку вселенной», «ощущает биение как пульс в камнях».

Дверь неожиданно открылась. Вошла первой Елена Витальевна, мать. Женщина лет пятидесяти, с жёстко собранными волосами в пучок. Тревога уже вытеснила все остальные эмоции, оставив лишь маску сдержанной усталости на лице. За мамой, почти прикрываясь её массивной фигурой, кралась Алиса.

— Тук-тук-тук, — произнесла Елена Витальевна уже войдя, — Можно?

Арсений поднял взгляд. Девушка показалась ему хрупкой, почти прозрачной. Темные волосы, просто отброшенные назад, большие зеленые глаза, которые смотрели не на него, а куда-то в пространство за его левым плечом, словно наблюдая за чем-то невидимым. Ей могло быть двадцать два, двадцать три.

— Проходите, пожалуйста, садитесь, — мягко сказал Арсений, жестом указывая на два кресла напротив.

Елена Витальевна села на край, выпрямив спину. Алиса опустилась в кресло медленно, погружаясь в него, будто её тело было тяжелее, чем казалось. Руки она сложила на коленях, скрестив пальцы в сложном, неслучайном узле.

— Я... Арсений, — представился он. — Спасибо, что пришли. Алиса, здравствуйте.

Девушка медленно перевела взгляд на него. Мгновение он ловил её внимание, но оно было похоже на луч фонаря в тумане — поймал, и вот оно уже уплывает, освещая внутренние ландшафты.

— Здравствуйте, — её голос был тихим, но не робким. Безразличным. Как констатация факта: да, звук существует.

Елена Витальевна тут же заговорила, как будто боялась этой тишины:
— Доктор, мы были везде. Вы наша... последняя инстанция, так сказать. Лисонька моя девочка не агрессивна, слава богу, но она уходит. Совсем уходит от нас. Говорит странные вещи. Ничего не хочет. Целыми днями может сидеть у окна и смотреть на небо, а потом сказать, что «он сегодня мыслит сферами» или что «гравитация ноет». Таблетки почти не помогают. Только делают её сонной.

Арсений кивал, но его внимание было приковано к Алисе. Она слушала речь матери, не меняя выражения лица, лишь её пальцы слегка пошевелились в том странном узле.

— Алиса, — обратился он напрямую, перебивая, но мягко. — Вы согласны с тем, что говорит мама? Что вас беспокоит?

Алиса помолчала. Казалось, её мысль долго возвращалась из далекого путешествия.
— Её беспокоит, что я говорю, — наконец сказала она, кивнув в сторону матери. — Меня... беспокоит шум.

— Какой шум?
— Не звук. Мысленный. Он фоновый. Как... гул трансформаторной будки за стеной. Только будка — это всё. И гудит оно не постоянно. Иногда шепчет. Иногда... перемалывает идеи. Скучные, повторяющиеся. Сегодня, например, — она на миг встретилась с Арсением взглядом, и он увидел в её глазах не бред, а скорее утомлённую ясность, — сегодня оно весь день перебирало варианты симметрии. Спирали. Раковины. Очень монотонно. Утомительно.

Елена Витальевна сжала губы, сдерживая эмоции. Арсений отложил папку в сторону.
— «Оно» — это что, Алиса?

Девушка снова посмотрела в пространство за его плечом.
— Не «что». Субъект. Субстрат. Мир не думает о нас, доктор. Мир думает. А мы... — она слегка повела плечом, — мы внутри этой мысли. Как сюжет внутри чужого сна. Иногда сквозь сон просачивается осознание сновидца. Его усталость. Его скука. Это и есть шум.

В кабинете воцарилась тишина. Елена Витальевна смотрела на дочь с болью и безнадёжностью. Арсений же чувствовал не страх, а странное, холодное любопытство, смешанное с внезапной симпатией. Перед ним была не просто больная. Перед ним был возможный свидетель. Сейсмограф, чувствующий не толчки земли, а толчки чужого сознания.

— Этот... шум, — медленно проговорил Арсений, выбирая слова. — Он мешает вам жить?

— Жить? — Алиса впервые чуть скосила глаза на него, будто вопрос был некорректен. — Он есть жизнь. Вся наша. Просто большинство не слышит басовой партии. Слышат только мелодию — вот это вот: есть, спать, бояться, хотеть. А я слышу и то, и другое. И они иногда не совпадают. Это диссонанс. От этого... болит.

— Голова болит?

— Нет. Всё. Пространство болит от диссонанса.

Арсений откинулся в кресле. Он смотрел на эту хрупкую девушку, говорившую о боли пространства, и понимал, что все предыдущие диагнозы были подобны попыткам описать симфонию, записанную только на частоте писка летучих мышей. Они фиксировали искажения, но не улавливали сути.

— Алиса, — сказал он очень серьёзно. — Я не обещаю, что смогу убрать этот... диссонанс. Но, возможно, мы могли бы попробовать его... изучить. Вместе. Как исследуют непонятное природное явление. Не как болезнь. А как данность. Вам интересно было бы попробовать?

Взгляд Алисы окончательно вернулся из далей и остановился на его лице. Долгий, изучающий. В её зеленые глазах что-то дрогнуло — не надежда, а скорее слабый интерес, первая искра любопытства за долгое время.

— Изучать? — переспросила она. — А вы не испугаетесь?

— Я психиатр, — чуть улыбнулся Арсений. — Моя работа — не пугаться. А пытаться понять.

Алиса медленно, будто снимая невидимые оковы, разжала пальцы на коленях.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Давайте попробуем.

II.

Вечер за окном был непрозрачным, как чернила. Арсений сидел в кабинете у себя дома, пытаясь набросать первые заметки по случаю Алисы, но мысли путались. Эхо её голоса, монотонного и при этом невероятно плотного по смыслу, смешивалось с усталым лицом её матери.

На столе замигал экран планшета. На экране высветилось «Лев». Арсений удивился. Лев Т. — доктор физико-математических наук, старый друг ещё со студенческой скамьи, — обычно не звонил так поздно. Их общение в последние годы свелось к редким, полусаркастичным перепискам о несовершенстве мира и глупости начальства.

Арсений принял вызов.

На экране возникло не привычное умное, слегка насмешливое лицо с вечной пятидневной щетиной, а его тень. Освещение было тусклым, сзади угадывались знакомые книжные стеллажи в его квартире-мастерской. Но сам Лев сидел, откинувшись в кресле, его лицо казалось обвисшим, черты — расплывшимися. В глазах, обычно острых и внимательных, плавала мутная, неприкрытая тоска. В его руке была не чашка с чаем или кофе, а стакан с чем-то янтарным.

— Лёв, — поздоровался Арсений, чувствуя лёгкий укол тревоги. — Что случилось? Работаешь в нетрезвом виде над теорией всего?

Лев не улыбнулся. Он медленно поднял стакан, отпил большой глоток и поставил его на стол с глухим стуком.

— Случилось то, что всегда случается с невнимательными системами, Арс. Энтропия... Диагноз.

Он говорил чуть медленнее обычного, но слова были чёткими, отточенными, как будто он репетировал эту фразу. Только голос срывался на хрипоту.

— Какой диагноз? — спросил Арсений, отодвигая свои бумаги. Тревога превратилась в холодный ком в желудке.

— Поджелудочная. — Лев выпалил слово, словно это было ругательство. — Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно и нельзя. Болело, знаешь ли, в спину отдавало… Думал, защемило от сидячей жизни. Оказалось — она самая. Последний писк.

В кабинете Арсения повисла гробовая тишина. Он слышал только собственное дыхание и слабый хрипящий звук из динамика.

— Лёва… Ты уверен? Может, нужно ещё…

— Всё перепроверено, — отрезал Лев. Его голос дрогнул. — Два частных центра, НИИ онкологии. Картина кристально ясная и абсолютно безнадёжная. Очень элегантно с научной точки зрения. Опухоль вела себя, как идеальный паразит, — тихо, эффективно, пока не заняла все стратегические узлы. Ресурс системы исчерпан. Врачи говорят, от силы месяц. Может, меньше. В зависимости от того, как быстро откажет печень.

Он снова поднял стакан, но рука дрожала, и он едва не пролил жидкость.

— И ведь никто не заметил, — продолжил он с горькой, пьяной усмешкой. — Никто. Я сам не заметил. Вечно за работой. Вечно некогда. Доколе, мол, терпеть эту тупую боль? Авось, пройдёт. Не прошло. А рассказать было некому. Да и что расскажешь? Что у тебя болит спина? Кому это интересно?

— Мне было бы интересно, — тихо, но очень чётко сказал Арсений. Он чувствовал леденящее бессилие. Он мог разбираться с чужими болями души, но перед этой, физической, животной, он был так же беспомощен, как любой другой.

— Знаю, — Лев махнул рукой, отмахиваясь от этого. — Поэтому и звоню. Не к врачу. К другу. К единственному человеку, который, может быть… поймёт. А понять, собственно, нечего. Просто столкнулся лбом с конечностью. Со своей собственной. А она оказалась гораздо ближе, чем я рассчитывал.

Он замолчал, уставившись куда-то в сторону от камеры. В его взгляде был не страх, а одновременно какое-то ошеломлённое недоумение, ярость и пустота.

— Я не знаю, что делать, Арс, — признался он, и его голос впервые сломался по-настоящему. — Сижу тут, один, в этой своей берлоге, среди книг и чертежей... Формул. А они все вдруг стали абсолютно бесполезными. Как и всё, чем я занимался. И понимаю, что помочь не может никто. Ни физика, ни твоя психиатрия. Просто… конец. Тупик. И самое мерзкое — что я сам его упустил. Проморгал.

Арсений видел, как по щеке Льва скатилась и исчезла в щетине единственная, быстрая и злая слеза. Учёный смахнул её тыльной стороной ладони с раздражением, как будто это была пыль.

— Ты не один, — сказал Арсений, подбирая слова, которые казались жалкими и пустыми даже ему самому. — Я здесь. Я приеду. Сейчас же.

— Не надо сейчас, — резко сказал Лев, выпрямляясь. — Я… я пьян. И буду ещё пьянее. Это мой сегодняшний эксперимент. Но… завтра. Если, конечно, будет завтра. Приезжай завтра. Поговорим. Мне… мне нужно с кем-то это проговорить. Не как пациенту. А как… как соучастнику. Перед тем как выйти из проекта.

Он снова посмотрел в камеру, и в его мутных глазах на мгновение мелькнула старая, остранённая любознательность, смешанная с отчаянием.

— А у тебя-то как день? Нашёл новую вселенную в голове у пациента?

Арсений вздохнул. Его история с Алисой, ещё час назад казавшаяся такой важной и захватывающей, теперь отдавала бессмысленной игрой на краю пропасти, в которую только что шагнул его друг.

— Да, — коротко ответил он. — Нечто похожее. Но об этом завтра. Лёва, ты держись, друг. Я приеду утром.

— Держаться уже не за что, — хрипло рассмеялся Лев. — Но ладно. До завтра, Арс. И… прости за этот спектакль.

Связь прервалась. Экран погас, отразив бледное лицо Арсения. Он откинулся в кресле, закрыв глаза. В ушах стоял хриплый голос друга, говорившего о конечности. И поверх него — тихий, безразличный голос Алисы, говорившей о бесконечном, скучающем сознании вселенной.

Одна боль была слишком человеческой, слишком плотской и близкой. Другая — метафизической, невероятной и далёкой. И он, Арсений, сидел ровно посередине, понимая, что не в силах исцелить ни одну из них. Только быть свидетелем.

III.

Утро было серым, слякотным, и дождь стекал по стеклу окна кабинета длинными, кривыми слезами. Арсений пришел рано, пытаясь привести в порядок мысли после вчерашнего разговора со Львом. Он чувствовал тяжелую, ноющую беспомощность. Планшет лежал рядом — он собирался после обеда снова позвонить другу, договориться о встрече сегодня, не откладывая.

В дверь постучали. Не так, как обычно стучит помощница — робко, отрывисто.

— Войдите, — сказал Арсений, не отрываясь от окна.

Дверь открылась, пропуская в кабинет легкую, почти бесшумную фигуру. Это была Алиса. Она стояла на пороге, в том же простом темном свитере и джинсах, с каплями дождя, блестевшими на промокших волосах. Ее лицо было бледнее, чем вчера.

— Алиса? — Арсений удивленно поднял бровь, взглянув на часы. — У вас прием после обеда. Что-то случилось?

— Я знаю, — тихо ответила она, не двигаясь с места. — Простите. Мне нужно было выйти. Из дома. А идти было некуда.

Она говорила с той же отстраненной прямотой, но в ее глазах сегодня не было тумана. Был странный, острый фокус. Она оглядела кабинет, и ее взгляд скользнул по стопкам бумаг, по монитору, по его лицу, будто считывая невидимые данные.

— Ничего страшного, — смягчился Арсений. Он помнил взгляд ее матери — усталый, выгоревший. Возможно, Алисе просто нужно было побыть вне той, натянутой как струна, атмосферы дома. — Проходите, садитесь. Можем поговорить сейчас, если хотите.

Она кивнула и неслышно подошла к креслу, села, но не откинулась на спинку, а сидела на краю, как птица, готовая взлететь. Ее пальцы снова переплелись в тот же сложный узел.

— Мама ушла на работу, — сказала Алиса, отвечая на не заданный вопрос. — Ей кажется, что если оставить меня одну, я сделаю что-то странное. Но странное — это просто то, чего она не понимает.

— А что вы делаете, когда остаетесь одна? — спросил Арсений, отодвигая в сторону свои бумаги. Этот внеплановый сеанс мог быть полезен.

— Слушаю, — просто сказала она. — И наблюдаю за узорами.

— Какими узорами?

— Узорами совпадений. Событий. Болезней. Катастроф. — Она повернула голову и снова посмотрела на него, и ее зеленые глаза казались почти прозрачными. — Например, рак.

Арсений едва заметно вздрогнул. Слово прозвучало в тишине кабинета, как хлопок. Оно висело в воздухе, грубое, чужеродное.

— Почему вы говорите именно о раке? — спросил он, стараясь, чтобы голос оставался ровным, профессиональным.

— Он сейчас везде, — ответила Алиса, глядя куда-то в пространство над его плечом. — Не как болезнь клеток. А как… метафора. Паттерн. Он захватывает людей. Медленно, изнутри. Пока они заняты другим. Пока они делают вид, что его нет. А он есть. Он всегда есть. Он — форма упрощения. Субстрат… — она замялась, подбирая слово, — Субстрат иногда устает от сложных, запутанных сюжетов. И начинает их упрощать. Сворачивать. Рак — это такой биологический способ свернуть слишком сложный, слишком болезненный сюжет.

Она говорила невозмутимо, как о погоде. Но каждое ее слово впивалось в Арсения, как крючок. Он видел перед собой не бред, а чудовищную, поэтичную логику. И он видел вчерашнего Льва, который говорил об опухоли как об «идеальном паразите», о «конечности системы».

— Алиса, — его голос дрогнул, и он это услышал. — Это… общее ощущение? Или вы о ком-то конкретном?

Она медленно перевела на него свой прозрачный, всевидящий взгляд. И в нем не было ни жалости, ни любопытства. Было лишь холодное признание факта.

— О вашем друге. О Льве. Как он?

Тишина в кабинете стала абсолютной, гулкой. Арсений почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он не произносил это имя при ней. Он не упоминал о вчерашнем звонке никому. Это было невозможно. Стук его сердца стал отдаваться эхом.

— Что? — выдавил он, и это прозвучало глупо.

— Лев, — повторила Алиса, как будто объясняя что-то ребенку. — Ваш друг. Ученый. Он одинок. Он думал, что боль — это просто шум системы, который можно игнорировать. Но это был не шум. Это был сигнал о завершении. И сейчас он… у него очень яркий паттерн. Яркий и короткий. Как вспышка. Он весь в этой… боли упрощения.

Она наклонила голову, будто прислушиваясь.

— Он очень напуган. И очень зол. И ему не на кого опереться, кроме вас. И еще на… на числа. На формулы. Он пытается найти формулу своего конца. Чтобы он имел смысл.

Арсений сидел, не в силах пошевелиться. Рациональная часть его мозга лихорадочно искала объяснения: она могла подсмотреть что-то в его кабинете вчера, подслушать разговор, прочитать по лицу… Но не это. Ее слова были слишком точны. «Боль — это шум системы». Это была формулировка Льва. Он говорил что-то подобное, когда у него болела спина, еще год назад. «Просто фоновый шум износа, не стоит внимания». И он сам вчера узнал про Льва поздно вечером.

— Как… как ты можешь это знать? — спросил он на «ты», не замечая этого. Все профессиональные дистанции рухнули в одно мгновение.

Алиса покачала головой, и впервые в ее глазах мелькнуло что-то похожее на грусть или сожаление.

— Я же говорила. Я слышу не только мелодию. Я слышу басовую партию. Фон. Ваш страх за него — он громкий, колючий. Его боль и гнев — они резонируют. Они создают… интерференцию. Я ее вижу. Она похожа на трещину. Трещину в вашей реальности, доктор. И через нее многое видно.

Она замолчала, дав ему время. Арсений опустил лицо в ладони. Он чувствовал головокружение. Все, во что он верил, все, что знал о психике, о реальности, трещало по швам. Это была не телепатия. Это было что-то другое. Восприятие информационного поля, последствий, связей, смысловых узлов.

— Он умирает, — тихо сказал Арсений, не поднимая головы. Это была не констатация перед пациентом. Это была исповедь.

— Да, — так же тихо ответила Алиса. — Но не только он. Вся ваша цивилизация… она в похожем паттерне. Только медленнее. Но он… он прорвался к истине раньше других. Понял конечность. Это больно.

Арсений поднял на нее глаза. В них стояли слезы, которых он не стыдился.

— Можно ли ему как-то… помочь? Не как врачу. Как… другу?

Алиса задумалась. Ее пальцы разомкнули узел и руки легли на колени ладонями вверх, как бы в жесте открытости.

— Помочь принять, — сказала она наконец. — Не бороться. Борьба — это часть старого сюжета, который уже кончился. Помочь увидеть, что его история… его мысль… она не умрет. Она станет частью фона. Частью следующего сна Субстрата. Возможно, более совершенного. Менее болезненного. Скажите ему… что его одиночество — это иллюзия канала связи. Что он никогда не был один. Он был частью мысли. А мысль… она вечна. Просто меняет формы.

Она говорила не как утешитель, а как физик, объясняющий закон сохранения энергии. И в этой леденящей, бесчеловечной поэзии Арсений вдруг нашел крупицу странного, горького утешения.

Он молча кивнул, вытирая ладонью глаза. Он должен был ехать к Льву. Сейчас же.

— Спасибо, Алиса, — сказал он хрипло. — Я… мне нужно идти.

— Я знаю, — она приподнялась. — Идите. Я посижу тут немного, если можно. Мне… здесь тихо. Хорошо.

Арсений кивнул, схватил куртку и почти выбежал из кабинета, оставив ее одну в тишине, залитой серым светом дождливого утра. Девушка, слышащая боль мира, осталась сидеть в кресле, глядя на пустой кабинет врача. Она снова сложила пальцы в свой замысловатый узел, узел, который, возможно, был картой иных связей, иных, невидимых простым глазом, паттернов реальности.

IV.

Машина неслась по мокрому асфальту, и дворники с шипящим ропотом сметали с ветрового стекла потоки воды, но мир за ним оставался размытым, нечетким — словно акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью. Арсений крепко сжимал руль. В ушах все еще звучал спокойный голос Алисы, ее слова висели в сознании тяжелыми, необъяснимыми ледяными глыбами.

«Он пытается найти формулу своего конца».

Как? Как она могла это знать? Арсений перебрал в уме все рациональные объяснения. Он не вел записей о Льве в рабочих тетрадях. Ни с кем не успел поговорить о его болезни вслух. Вчерашний звонок был глубокой ночью, дома. Вероятность случайной догадки стремилась к нулю. Оставалось либо признать невероятное — что Алиса действительно воспринимает какие-то информационные паттерны, «фоновую мысль», — либо предположить, что его собственное сознание начало давать трещины под гнетом сочувствия и усталости.

Он свернул во двор занкомых и безликих хрущевок, в одной из них Лев занимал свою трехкомнатную квартиру, давно превращенную в лабиринт из книжных шкафов, магнитно маркерных досок, стола и одиноких чашек по разным углам. Поднявшись на четвертый этаж, Арсений нашел дверь приоткрытой. Изнутри пахло спертым воздухом, холодным кофе и чем-то еще — сладковатым, лекарством и страхом.

Лев сидел за своим основным столом, заваленным исписанными листами. Он был выбрит, одет в чистую, но мятою рубашку, и это тщательное, почти неестественное приведение себя в порядок было страшнее вчерашнего пьяного отчаяния. На столе, рядом с рукописями, стояла картонная упаковка сильнодействующих анальгетиков.

— Вошел, не стучась. Правильно, — произнес Лев, не оборачиваясь. Его голос был сухим, лишенным интонаций, как голос синтезатора речи. — Дверь специально открыл. Думал, если не встану открыть, решишь, что я уже здесь труп и уйдешь.

— Не ушел бы, — тихо сказал Арсений, закрывая дверь.

— Ну да. Ты же наш специалист по безнадежным случаям, — Лев наконец повернулся в кресле. Его глаза, глубоко запавшие, обведенные синевой, внимательно, почти клинически изучили лицо друга. — У тебя самого вид, будто тебе только что диагностировали нечто похуже рака. Встретил своего демона?

— Нечто вроде того, — Арсений опустился на стул у стены, сдвигая стопку препринтов. Силы, чтобы поддерживать профессиональный фасад, не осталось. — Со мной сегодня говорила пациентка. Та самая, о которой я вчера упоминал.

— Девочка, которая слышит «скучные сны нечто»? — В уголке рта Льва дрогнула что-то, похожее на интерес. — И что же она нашептала?

Арсений заколебался. Сказать? Это звучало как безумие. Но в безумии ли дело, когда твой лучший друг подсчитывает оставшиеся дни?

— Она… спросила о тебе. По имени. Сказала, что твоя боль — не шум. Что это сигнал о завершении. Что ты ищешь формулу.

В комнате повисло молчание. Лев не шелохнулся, а его взгляд стал остекленевшим, направленным внутрь себя. Казалось, он что-то быстро вычислял.

— Любопытно, — наконец выдавил он. — Вероятность случайного попадания… ничтожна. Ты ей ничего не говорил?
— Ни единого слова.
— Подслушать тоже не могла. Значит, или ты гениальный, и непризнанный гипнотизер, и сам, не осознавая, передал ей комплекс данных через микроэкспрессию лица и тембр голоса… Или…
— Или ее бред имеет какую-то эмпирическую основу, — договорил Арсений.

Лев медленно поднялся, прошелся к окну, держась за спинку кресла для равновесия. Его движения были скованными, осторожными, будто тело стало хрупким фарфором.

— Ты веришь в это? — спросил он, глядя в серое небо.
— Я не знаю, во что верить. Но я это видел. Слышал. Ее описания… в них есть внутренняя связность. Это не хаотичный бред. Это… правда. Это теория.
— Теория чего? — Лев обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый огонь, огонь охотника за загадками. На мгновение он перестал быть умирающим. Он снова стал физиком. — Теория мира как побочного продукта чужого сознания? Это даже не новая идея. Это старый, как мир, солипсизм, облеченный в псевдонаучные метафоры. «Субстрат», «фоновая мысль»… Но, — он сделал паузу, — но если эта «теория» обладает предсказательной силой… Если она дает доступ к информации, недоступной обычным каналам…

Он замолчал, схватившись за бок, где таилась тупая, неумолимая боль. Лицо его исказилось гримасой, но не страдания, а яростного сосредоточения.

— Нам нужен эксперимент, Арс. Четкий, контролируемый. Не запись ее слов и поиск совпадений постфактум. Активный эксперимент. — Он повернулся, и его взгляд был горящим, лихорадочным. — Ты понимаешь? Если это не бред… то моя смерть, этот… этот биологический курьез, может получить значение. Стать данными. Точкой в уравнении.

Арсений почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была типично сухая и в то же время величественная логика. Превратить собственную агонию в эксперимент. Найти смысл в распаде.

— Лёва, она не прибор. И она страдает.

— Все страдают, — отрезал Лев. — Я вот сейчас страдаю весьма конкретно и измеримо. Вопрос в том, можно ли это страдание использовать для получения знания. Помоги мне поставить этот эксперимент. До… до того, как канал закроется окончательно.

В его голосе впервые прозвучала не просьба, а мольба. Не о продлении жизни, а о придании ей смысла. Арсений закрыл глаза. Перед ним стояли два безумия: тихое, всепроникающее безумие Алисы, с ее зелеными глазами, видевшими узоры реальности, и яростное, отчаянное безумие умирающего гения, хватающегося за последнюю гипотезу как за спасательный круг.

Он открыл глаза и кивнул.

— Хорошо. Но по моим правилам. Осторожно. И с ее согласия.

— Естественно, — Лев уже отвернулся к столу, хватая блокнот. Его пальцы, тонкие и нервные, быстро выводили на чистом листе: «Гипотеза: пациент А. является рецептором низкоуровневых сигналов от нелокального когнитивного контура («Субстрат»)…» Боль, казалось, отступила, побежденная на время азартом.

Арсений смотрел на него, и в горле вставал ком. Его друг строил теоретический каркас для собственного конца.

Сомниум.

Следующий день встретил Арсения хрупким, обманчивым солнцем, пробивавшимся сквозь слоистые облака. В кабинете пахло кофе и старой бумагой, но привычная атмосфера тихой сосредоточенности была взвинчена до предела внутренним напряжением. Он ждал Алису, перебирая в уме вчерашний разговор со Львом. Тот яростный, почти нечеловеческий азарт в глазах умирающего друга обжигал изнутри.

Алиса вошла ровно в назначенное время. Но даже внешне в ней угадывалась перемена. Движения были не прежними, осторожно-плывущими, а собранными, почти четкими. И ее глаза… Арсений впервые разглядел их как следует. Они были зелеными — не ярким изумрудом, а цветом глубокой, затененной хвои, поглощающим свет и будто таящим в себе собственное, тусклое свечение. В них теперь читалась не рассеянность, а странная, отстраненная концентрация.

Они молча поздоровались, кивнув друг другу. Она села, и на этот раз не стала складывать пальцы в привычный узел, а положила ладони на колени раскрытыми. Ждала.

— Алиса, — начал Арсений, откашлявшись. — Я говорил со своим другом. Он… он заинтересовался вашими описаниями. Гипотетически. Как физик.

Он ожидал смущения, испуга, даже отказа. Но она лишь медленно кивнула, будто подтверждая некий внутренний прогноз.

— Он готов превратить свою ситуацию в эксперимент, — продолжил Арсений, чувствуя, как нелепо и жестоко звучат эти слова. — Чтобы проверить…

— Проверить связь, — закончила за него Алиса. Ее голос звучал чуть иначе: та же тишина в тоне, но словно усиленная, будто говорящий находился в большом, пустом зале. — Это разумно. Но его предпосылка неверна.

Арсений замер.

— Что неверно?

— Исходные данные. Опухоли нет.

Слова повисли в воздухе, как кристаллы льда, а потом растаяли. Арсений почувствовал, как что-то резко сжимается у него под ребрами.

— Что ты говоришь? У него последняя стадия. Подтвержденная.

— Ошибка системы восприятия, — парировала она. Ее зеленые глаза не моргали, глядя прямо на него. — Не его. Вашей медицинской сети. Конгломерат артефактов на снимках, совпавший по небрежности статистики с картиной рака. Воспалительный процесс на фоне хронического стресса и аутоиммунного сбоя. Злокачественных клеток нет.

Она говорила так, будто зачитывала сухой лабораторный протокол, лишенный трагедии. Арсений вскочил с кресла, ладони уперлись в холодную столешницу.

— Это невозможно проверить так быстро! Требуются недели, повторные…

— Пусть проверит снова. Сейчас. В клинике на улице Саввинской, томограф нового поколения, модель «Томос-Квантум». Нужно сделать ПЭТ-КТ с контрастом «Галлий-68». Протокол исследования я вам продиктую. Результат будет отрицательным.

В голове у Арсения все смешалось. Ликование — значит, Лев будет жить! — тут же накрылось ледяной волной недоверия. Откуда она знает о конкретной клинике? О модели томографа? О специфическом, дорогущем контрасте?

— Алиса… кто тебе это сказал? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Не «кто». Я. Вернее, та часть паттерна, с которой я сейчас… резонирую. Можно условно назвать его Сомниум.

Она произнесла это слово без пафоса, как технический термин: сомниум.

— Это не голос в голове, доктор. Это… доступ к архитектуре. К чертежам. Субстрат… он не просто грезит. Он проектирует. И сейчас, через меня, он предлагает вам инструменты для доказательства его существования. Чтобы сократить путь.

Арсений снова опустился в кресло. Мир терял твердую почву.

— Какие… инструменты?

— Теория и методика. — Алиса наклонилась вперед. Ее зеленые глаза, казалось, светились изнутри собственным, приглушенным светом. — Я могу дать вам основы квантово-полевой модели локального считывания нелокальных информационных матриц. И чертежи интерфейса. Прибора, который будет регистрировать не энцефалограмму вашего мозга, а его связь с фоновым полем Субстрата. Эксперимент будет чистым, воспроизводимым. Вы опубликуете его. Это изменит всё.

В ее словах не было торжества пророка. Была холодная, почти инженерная уверенность.

— Но зачем? — вырвалось у Арсения. — Зачем «ему», Субстрату, доказывать нам свое существование?

Впервые на лице Алисы появилось что-то, отдаленно напоминающее человеческое выражение — легкая, усталая грусть.

— Не ему доказывать. Вам. Чтобы вы перестали тратить силы на выдумывание своих маленьких, болезненных миров и начали, наконец, осознанно взаимодействовать с реальным. Эволюция через откровение, а не через слепой отбор. Это более эффективно.

Она замолчала, дав ему переварить. Потом добавила, и в ее голосе впервые прозвучала едва уловимая нота, которая заставила Арсения похолодеть:

— Но предупреждаю. Знание, полученное не через боль усилия, а как дар… оно не приносит покоя. Оно обнажает другую пустоту. Лев искал формулу своего конца как смысл. Что он будет искать, когда конца не будет? Его душа может заболеть иной болезнью. Болезнью бессмысленного бессмертия. И это уже проклятие.

В этой фразе, прозвучавшей из уст двадцатилетней девушки, Арсений с ужасом увидел контур будущего. Лев, спасенный чудом, которое отняло у него даже право на героическую гибель. Жизнь, продленная, но лишенная стержня страдания и борьбы, которое он уже принял. Знание, упавшее с неба, обесценивающее весь его титанический, человеческий труд.

— Дай мне протокол, — тихо сказал Арсений, чувствуя, как совершает выбор, последствий которого не понимает. — Главное он будет жив.

Алиса кивнула. Она закрыла глаза. Когда открыла их снова, взгляд был остекленевшим, направленным в никуда. И она начала говорить. Ровным, монотонным потоком полились термины, формулы, названия сплавов, параметры электромагнитных полей, схема подключения, алгоритм обработки сигнала. Это не было вдохновением. Это было считывание.

Арсений дрожащими руками схватил блокнот и начал записывать, едва поспевая. Он записывал не просто данные. Он записывал ключ от двери, за которой мог оказаться либо новый мир, либо бездна. И в каждом штрихе, в каждой цифре, подаренной «Сомниумом», таилась тень той самой, будущей душевной боли, о которой она предупредила. Цена спасения жизни могла оказаться потерей ее смысла.

V.

Исследование в клинике на Саввинской, как это не удивительно, провели в тот же день. Процедура, точь-в-точь соответствующая продиктованному Алисой протоколу, дала результат, заставивший онкологов сперва усомниться в собственной компетентности, а затем — в работе оборудования. На серии снимков не наблюдалось ни первичного очага, ни метастазов. Только незначительные рубцовые изменения и признаки давнего воспаления. Биопсия, проведенная в панике, подтвердила: злокачественных клеток нет. Чудо, лишенное ореола святости, выглядело как техническая ошибка, которую невозможно было воспроизвести. Для Льва это было не исцеление, а опровержение. Его личная трагедия, уже обретшая формулу, была аннулирована чьим-то посторонним решением.

Эксперимент по регистрации «фоновой мысли» провели через месяц в лаборатории Льва. Собрали устройство по схемам, которые Лев, дрожащей рукой, перенес из блокнота Арсения в инженерные чертежи. Алиса, сидя в кресле, опутанная не энцефалографом, а странной паутиной из сверхпроводящих сенсоров и квантовых интерферометров, на двадцать три минуты впала в состояние, похожее на трансовое. В это время приборы зафиксировали необъяснимую когерентность в хаотическом шуме вакуума, гравитационные микропульсации, синхронные с ее дыханием, и странные флуктуации в локальных постоянных — цифры, будто шепчущие на неизвестном языке. Данные были настолько чистыми, воспроизводимыми и разрушительными для существующих физических моделей, что публикация в ведущем журнале вызвала не скандал, а ошеломленное молчание, а затем — лавину.

Нобелевскую премию по физике и физиологии присудили им совместно, Льву и Арсению, за «открытие фундаментального информационно-полевого субстрата реальности и экспериментальное доказательство его взаимодействия с биологическими системами». Мир заговорил о новом ренессансе, о конце эпохи слепой эволюции, о рождении «сознательной парадигмы». Арсений, стоя на церемонии в Стокгольме, ловил себя на том, что ищет в толпе зеленые глаза. Их там не было.

Алиса исчезла после того эксперимента. Не физически — ее адрес оставался тем же. Но когда Арсений, охваченный странной тоской и долгом, пришел к ней домой, его встретила Елена Витальевна. Женщина смотрела на него вежливым, совершенно пустым взглядом.

— Вы к кому?

— К Алисе. Я ее врач, Арсений, психиатор.

Мать мягко, но твердо покачала головой.

— Вы ошибаетесь, доктор. Моя дочь никогда не состояла на учете у психиатра. Она совершенно здорова. И, простите, я вас не знаю.

За ее спиной мелькнула фигура Алисы. Она выглядела спокойной, обычной. Ее взгляд, скользнув по Арсению, не проявил ни узнавания, ни интереса. Это был взгляд на случайного прохожего. Все связи — терапевта и пациента, соучастников тайны, — были аккуратно вырезаны. Не из памяти, а из самой ткани реальности, как ненужный черновик. «Файл удален», — с ледяной ясностью подумал Арсений. Он был теперь никем. Свидетелем, оставшимся за порогом откровения.

Слава не принесла Арсению облегчения. Он чувствовал себя мошенником. Каждая лекция, каждое интервью были построены на лжи умолчания. Они с Львом представляли миру стройную теорию, гениальную методику, но тщательно вырезали из повествования ее источник — девушку, ставшую живым интерфейсом, и существо по имени Сомниум, которое эту теорию подарило. Их прорыв был не завоеванием, не трудным восхождением к истине, а находкой, подобранной на дороге. Истина, не оплаченная личным поиском, страданием и сомнением, оказалась горькой, как пепел.

Лев, получив все — жизнь, славу, бессмертие в учебниках, — погрузился в глубокую, молчаливую меланхолию. Его яростный азарт угас, сменившись тяжелой, неподвижной тоской. Смысл, который он нашел в своей болезни, украли у него. Теперь ему предстояло жить долгой, здоровой жизнью с осознанием, что его величайшее достижение было не его достижением вовсе. Он выиграл, проиграв все, что делало победу ценной.

А через полгода после церемонии в Стокгольме, Арсений, никогда не жаловавшийся на здоровье, скоропостижно скончался. Диагноз был точным и стремительным: рак поджелудочной железы. Та самая, редкая и агрессивная форма, сценарий которой был так подробно, но ошибочно, расписан для Льва. Статистики позже говорили бы о зловещем совпадении. Поэты — о возмездии или жертве.

Но тот, кто понимал логику Сомниума, мог увидеть в этом нечто иное: холодную симметрию. Энергия системы должна сохраняться. Информационный дисбаланс, вызванный вмешательством — спасением одной жизни и дарованием знаний, — требовал компенсации. Планетарный сновидец, упразднив одну трагедию, беззвучно развернул другую, восстановив нарушенное равновесие. Это не было местью. Это была коррекция. Сомниум, даруя ключи, напомнил и о цене: в его снах ничто не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Все имеет свой вес, свою боль и свою позицию в уравнении.

Арсений стал той самой недостающей переменной, которая позволила уравнению сойтись. Его смерть была последним, убедительным доказательством теории, которую он помог обнародовать. Мир получил свою новую парадигму. И, как и предупреждала Алиса, знание это не принесло покоя. Оно лишь сменило старые, понятные страхи на новый, бездонный ужас — осознание того, что ты живешь внутри сна, логика которого безупречна, безжалостна и абсолютно безразлична к судьбе отдельных сновидцев.