Одно желание на двоих

Стылость земли растаяла под натиском теплых лучей, а в священной роще на ветвях Альбалиса появились первые, пока еще свернутые, белоснежные цветы. Началось особое время — подготовка к новому году.

В вышине, где воздух искрился наиболее ярко, а ветви гигантских деревьев то и дело переплетались, показались первые феи. Их полупрозрачные крылья двигались лениво — спячка еще не отпустила до конца. Дети терли глаза маленькими кулачками и, сладко зевая, тихо двигались за родителями.

Внизу, около корней, спешили феи, за плечами которых не было видно крыльев. Одни из них поднимали головы, пристально рассматривая проснувшихся сородичей, другие же только больше втягивали шею в плечи и ускоряли шаг.

Крылатых фей величали эмадами, тогда как бескрылых звали зомалями.

Зима для зомалей была временем без сна. В долгие серые дни они конструировали, чинили, изобретали, а главное — следили за теплом в домах, чтобы эмады могли проснуться с полным запасом магической пыльцы на своих крыльях.

Кое-где около дисковых подъемников уже суетились бригады ремонтников. Подъемники нужны были зомалям, чтобы иметь возможность подняться к домам фей, живущих высоко на деревьях. Как правило, диски использовали только перед Новым годом — проверить и отключить отопление — в остальное время причин подниматься просто не находилось.

Около дерева, именуемого Бедузом, работали два зомаля.

Растение выделялось на фоне остальных своими исполинскими размерами. У его корней расположились корпуса старейшего университета. Наверху же, в раскидистых ветвях, приютилось студенческое общежитие. Из широкого окна одной из комнаты высунулась сереброволосая Эйра. Полной грудью втянула в себя свежий воздух, закрыв глаза, подставила теплым весенним лучам свое острое личико и замерла. Рядом на подоконник втиснулась ее зеленоглазая подруга Лирэль, ткнула Эйру в бок и лукаво спросила:

— Опять о снеге мечтаешь? Неужели это и будет твоим заветным желанием?

Эйра открыла глаза, протянула руку к набухшей зеленой почке, улыбнулась:

— Истинное желание не рассказывают никому, кроме Священного Альбалиса.

— Просто хотела убедиться, что пока ты спала, твоя одержимость снегом не прошла, — хмыкнула Лирэль.

— Моя? — подняла свою серебристую бровь Эйра, убирая руку от зеленой почки и поворачиваясь к подруге. — После того как Кочевники показали нам ту запись с далекой планеты, все феи им одержимы!

— Не все.

— Ну конечно, кроме тех, кто хочет выделиться, — со смехом ответила Эйра.

— Я просто не понимаю, что в нем особенного? Ну белый. Ну везде. Через две недели, когда начнут облетать цветы Альбалиса, у нас тоже все кругом будет белым. Тем более снег там зимой лежит, а зимой мы спим. Ну вот что ты в нем нашла?

Эйра задумчиво всмотрелась вдаль:

— Ты права, цветопад очень похож на снег и в то же время совсем нет. В нашем есть сердце — розовая часть цветка, а снег он кристальный, понимаешь?

— Еще лучше: бессердечная холодная штука, — поёжилась Лирэль.

— Мне кажется, все совсем наоборот. Он настолько совершенен, что ему не нужно подсвечивать свои чувства. А еще он может освещать мир в самое темное время года. Это не наша серая зима, от которой у всех сразу пропадает вдохновение, это сказка! — мечтательно протянула Эйра, крылья за ее спиной легко задрожали. — И потом, цветопад — всего лишь один день в году, а снег лежит всю зиму! Иногда я думаю, что если бы у нас был снег, нам не пришлось бы засыпать и каждый год терять целых три месяца жизни.

— Нет, не понять мне вашу тонкую натуру, — притворно вздохнула Лирэль. — Если зимой не спать, то того и гляди превратишься в зомаля.

— Я думала, ты выросла уже в детские страшилки верить, — поддела ее подруга. — Это только в них можно крыльев лишиться.

Лирэль в ответ фыркнула и упорхнула, а Эйра снова всмотрелась вдаль: туда, где за ветвями привычного и знакомого Бедуза находилась далекая планета, умеющая невероятной чистотой разгонять серость жизни.

В этот момент далеко внизу у подножия дерева похожий разговор происходил у еще двух фей: зомаля Форжа и его друга зомаля Дорана. Долговязый Форж лежал на земле, ковыряя внутренности диска подъемника, а над ним с маленькой масленкой склонился пухлый Доран, который говорил:

— Думал я в этом году загадать, чтобы у нас следующей зимой тоже снег появился. Представляешь? — хохотнул он. — Эмады взбесились бы: они же с ума сходят по этому снегу, везде его изображают. И вот он появляется у нас, а они его не могут увидеть, потому что спят!

— И потом в ответ они бы ввели какие-нибудь новые налоги или вообще обвинили бы во всем нас, — ворчливо заметил Форж, со злостью стукнув по детали диска тяжелым ключом.

— Поаккуратнее! Треснет же.

— И пусть!

— Чего на тебя нашло-то? — удивился Доран.

— Ничего, — буркнул Форж, смахнув со лба каштановую прядь. Так могло показаться его другу или другому не слишком внимательному зомалю, но на самом деле молодой фей таким образом пытался скрыть заблестевшие глаза. — Просто снег — не подходящая тема для нападок.

— Только не говори, что ты тоже повелся на весь этот романтический бред, — хмыкнул Доран.

— Ты же видел записи Кочевников. Там целые горы этого снега, — глаза Форжа заволокло пеленой воспоминания. — Огромные белые стены, выше которых наверняка и не взлетишь, есть только узкие проходы для передвижения. Для снега все равно, крылатый ты или бескрылый, он всех заставляет ходить по земле одними и теми же тропами.

— Идеалист ты, друг мой. Не бывает так, чтобы все и вдруг равны, — многозначительно изрек Доран, поливая установленную на место деталь из масленки.

— Бывает, — упрямо сказал Форж, глядя в небо, где между ветвей мелькали силуэты эмад. — Просто мы не там живём.

***

Вместе с теплым ветром летели и дни до главного праздника всех фей — Цветопада, который говорил о том, что нынешний год закончен. Подготовка к нему — самый насыщенный период. В это время нужно было навести везде порядок, починить то, что сломано, и успеть провести сев: зомали с помощью техники бороздили землю, оставляли в ней семена, эмады же обрабатывали новые посевы пыльцой для сохранения и умножения урожая.

У Форжа не было ни одной свободной минуты: он чинил, обслуживал и даже заново пересобирал самые разнообразные приборы. Пока руки привычно работали с деталями очередной сломанной вещи, мысли уносились к чертежам, которые ему любезно оставили Кочевники — низкорослые существа, сплошь покрытые коричневой шерстью.

Фей не часто баловали визитами гости из других миров, поэтому каждый новый становился событием. В этот раз, помимо рассказа о таинственном снеге, они оставили целый кинофильм, посвященный далекой планете, на которой этот снег бывает. Однако самым ценным даром были чертежи космических кораблей. Кочевники признались, что могут поделиться только старыми моделями кораблей, но Форжу было неважно.

Феи, хоть и принимали у себя гостей со всевозможными почестями и горячим любопытством, сами никогда не грезили о звездах. Эмады довольствовались тем, что умеют летать, и не видели необходимости в космических путешествиях. А так как совет правителей почти полностью составляли представители от эмад, то робкие предложения зомалей начать развивать свое космическое кораблестроение пресекались на корню. Ответ всегда был один: эмадам не хватит ресурса пыльцы на поддержание в строю корабля. Тот факт, что можно обойтись без магического воздействия, совершенно их не устраивал и не рассматривался.

Так что, подаренные Форжу чертежи были несомненным сокровищем.

Он всю зиму изучал неизвестную ему систему исчисления, чтобы их прочитать. Выучил каждую черточку, нашел, чем заменить те материалы и детали, которых не было на их планете. Фей был настроен решительно: в свободное время он обязательно соберет небольшой корабль, пусть на это и уйдет не один десяток лет. Это не было его истинным желанием, это была цель. Вот только пока что свободного времени у Форжа не находилось, и он терпеливо ждал нового года и ленивой летней поры.

Эйра тоже трудилась не покладая рук. Она заканчивала практику, прерванную зимней спячкой. На последней неделе ей должны были вручить диплом врача-помощника. Еще немного, и Эйра осуществит свою цель: помогать феям.

Сейчас группа студентов-медиков собралась вокруг пациента-зомаля. Их наставник с присущей скрупулезностью и холодностью осматривал тяжелого пациента: бедняга строил дом на высоте, сорвался, сломав позвоночник и обе ноги. Закончив осмотр, врач наставительно обратился к студентам:

— В этом случае нет уверенности, что не останется последствий даже после магического вмешательства. Зомали восстанавливаются быстрее, у них крепкие кости — пациент встанет на ноги так или иначе. Пыльцу тратить нецелесообразно: она нужна тем, кто останется полноценным членом общества и будет работать на его благо.

Назначив больному обычный амбулаторный уход, врач повел студентов дальше.

Эйра замерла на месте, не в силах отвести взгляд от обреченного строителя. Лирэль дернула ее за рукав:

— Не отставай!

— Как можно оставить его без операции? — всхлипнула фея.

— Эйра, наставник же сказал, это нецелесообразно, — тяжело вздохнула подруга. — Ты же знаешь, у него огромный опыт в диагностике.

— Но… — начала было Эйра, однако не смогла закончить, горло сковало, слова застряли, и без того острое личико феи стало совсем резким.

— Не глупи, — одернула ее Лирэль. — Если разбрасывать пыльцу направо и налево, то ее не хватит тем, кому действительно это будет полезно. Пойдем.

Лирэль взяла ее за руку и потянула догонять группу. Эйра безвольно плелась следом. Наставник выпрямился, поднимаясь от маленькой бескрылой девочки, которая безутешно плакала. Коленка малышки была рассечена пополам, изнутри красной раны просвечивала белая кость.

— Пройдите в процедурный кабинет, ей обработают разрез, — врач резко поднял руку, обрывая на полуслове заголосившую маму девочки. — В пыльце нет необходимости, заживет и так. А чтобы не оставалось шрамов, нужно лучше смотреть под ноги.

И группа студентов двинулась дальше. Мать побежала за ними, умоляя врача помочь и не заставлять дочку переживать длительное болезненное заживление. Эйра снова остановилась. Присела к девочке, погладила по голове и шепнула:

— Закрой глаза, досчитай до трех. Представь, как облетают цветы Главного Священного Альбалиса, и все пройдет.

Девочка всхлипнула, недоверчиво взглянув на нее, но после послушалась. Эйра быстро оглянулась, провела пальцами по краю крыла, и серебристая россыпь осыпалась на коленку девочки. Соприкоснувшись с раной, пыльца заискрилась, переливаясь бело-розовой позолотой, рваные края кожи потянулись друг к другу, словно сшиваемые невидимой нитью. Страшный разрез исчез, не оставив после себя и следа. Маленькая фея удивленно распахнула глаза, а Эйра приложила к губам палец. Потом поднялась.

На нее с укоризной смотрела Лирэль:

— Ты же понимаешь, что твой запас такими темпами закончится раньше, чем придет осень?

— Это ничего не стоило, не преувеличивай, — легко отмахнулась Эйра, подрагивая крылом, чтобы сделать как можно незаметнее посеревший кончик крыла, с которого она забрала пыльцу для девочки. Теперь уже она подхватила подругу за руку и потянула догонять свою группу.

***

Последняя неделя года отдавалась прекрасному: выставки, фестивали, концерты, театральные и танцевальные вечера. Помимо воспевания красоты, воображения и ума, этот период символизировал единство фей. Теперь все двери были открыты для каждого жителя. Мастерские зомалей доступны для эмад, галереи эмад распахнуты для зомалей. Многие феи с настороженным любопытством пользовались такой редкой возможностью, чтобы посмотреть, чем живут другие.

Форж уже час стоял около дверей в фотогалерею Селии. Пятнадцать цветопадов были потрачены на желания, связанные с этой эмадой.

Когда ему было десять, в последнюю неделю года он случайно познакомился с самой красивой феей, какую только ему доводилось видеть. Когда она смеялась, ему хотелось взлететь. Целую неделю дни напролет они проводили вместе: играли, общались, робко держались за руки. Но стоило последнему цветку Альбалиса коснуться земли, как все изменилось: Форж подошел к Селии, а она сделала вид, что не знает его, и больше никогда на него уже не смотрела. Он долго плакал. Следующие пять или шесть лет неизменно загадывал, чтобы у него появились крылья и Селия полюбила его. Потом он вырос и стал жгуче желать, чтобы ей разбили сердце так же, как она ему. В этом году он решил вырваться из порочного круга: увидеть ее, попытаться поговорить.

Форж сделал глубокий вздох и смело шагнул в помещение. Оказавшись внутри, помедлил и все же неуверенно замер. За спиной послышалось недовольное бормотание:

— И зачем они сюда ходят? У них же свои мастерские есть!

Мимо него степенно прошествовали две эмады почтенного возраста, на их желтоватых лицах застыло выражение легкой брезгливости. Форж вызывающе им улыбнулся и склонил голову в манерном поклоне.

Осмотрелся. Со стен на посетителей взирали удивительные панорамы города, сделанные с макушек деревьев. Они так заворожили зомаля, что тот совершенно забыл и о словах старых эмад, и о том, зачем пришел сюда. Зато вспомнил свои детские мечты о крыльях, о том, как фантазировал, что поднимется выше всех и увидит не только город, но всю планету сразу.

— Вам нравятся мои фотографии? — к нему обратилась фея в узком черном платье с толстыми черными стрелками на глазах. Селия была все еще красива, но словно выцвела, как фотография, висевшая на солнце.

— Захватывающий вид, — выдавил из себя Форж. — Откуда сделана эта?

Он ткнул в первое попавшееся фото, вопрошающе заглядывая в глаза.

— О, это с верхушки Бедуза. Там еще общежитие университета. Оттуда самые красивые виды на закат.

Она смотрела на него так, словно видит впервые. Старая ненависть кольнула Форжа. Селию отвлек вопросом другой посетитель, а он все стоял, не в силах уйти. Только чем больше Форж наблюдал за своей детской любовью, тем больше понимал, что фея не притворялась: она правда его не узнала, как не узнавала и многих других. Селия вдохновенно рассказывала о своих работах, но совершенно не интересовалась окружающими, будь то зомали или эмады. Ее сердце было холодно и закрыто. С плеч Форжа будто сняли тяжеленные мешки, он бросил на фею последний взгляд и вышел из галереи, чтобы никогда уже больше сюда не вернуться.

В это время Эйра примеряла сшитый ею наряд для участия в Цветопаде. Ворвавшаяся в комнату Лирэль замерла на пороге. Потом облетела вокруг подруги и остановилась за ее спиной, недоверчиво глядя в отражающиеся в зеркале глаза Эйры.

— Ты начинаешь меня не на шутку пугать. Мечты мечтами, но это уже похоже на одержимость!

— К чему ты клонишь? — спокойно спросила Эйра, поправляя перекрутившуюся лямку платья.

— Она еще спрашивает! — воскликнула зеленоглазая фея. — Твое платье совершенно белое, как тот снег! Эйра, это не шутки! Цветопад — священное время. Ритуал предполагает, что ты открываешь сердце, а сердце — символ цветка Альбалиса, — она подлетела к подруге вплотную и прошептала на ухо, словно открывая большой секрет: — Именно поэтому наша одежда в этот день сочетает в себе белый и розовый. Розовый, слышишь?

Эйра послала Лирэль хитрую улыбку, выпорхнула на середину комнаты, сказала:

— Смотри!

И быстро закружилась вокруг себя. Оказалось, низ платья состоял из полосок, плотно прилегающих друг к другу. Когда фея была неподвижна, платье было совершенно белое, но стоило ей закружиться, полоски приподнялись, открывая взору розовый подъюбник. Лирэль ахнула:

— Это великолепно! Потрясающе! Беру свои слова назад: ты всех затмишь!

— Вот видишь, — довольно проговорила раскрасневшаяся Эйра, — кристальная белизна не означает холодность, она всего лишь скрывает горячее сердце внутри. Также, как снег скрывает под собой жизнь.

***

Сотни фей в бело-розовых одеждах стекались в Священную рощу на главный ритуал конца года. Роща отделялась от города многими километрами полей. Уже издали был виден гладкий серебристый ствол Священного Альбалиса. Он тянулся высоко вверх и, казалось, доставал до самого солнца. Огромная крона закрывала половину неба. Гибкие тонкие ветви спускались вниз подобно лентам, белые цветки, центр которых светился розово-бордовым цветом, плотно усыпали каждую из них. Жители, успевшие собраться под кронами священного дерева, напоминали его опавшие цветы.

В полдень время в роще замрет. Прежде чем новый год вступит в свои права, случится чудо: у одной из фей исполнится самое заветное желание.

Трепет ожидания переполнял и зомалей, и эмад. Конечно, всякому хотелось, чтобы сбылась его мечта, но искренне радоваться они будут в любом случае. Ведь если Священный Альбалис не найдет достойного для исполнения желания, он на целый год лишит их своей милости. Поговаривают, когда это случилось в последний раз, появились зомали.

Когда все жители города собрались, начался ритуал. В этот момент не было зомалей и эмад, были только феи, которые, взявшись за руки, образовали огромный хоровод. С высоты он был похож на огромную бело-розовую змею, извивающуюся между серебристыми стволами. Музыкой этому бесконечному движению служил шепот ветра, глухой перестук ветвей и мягкая поступь самих фей, соприкасающихся с землей. Без одной минуты двенадцать все замерли. Руки расцепились: какие-то нехотя, какие-то с облегчением. Каждый из присутствующих поднял голову и взглянул на ветви Священного Альбалиса.

Ровно в полдень цветы начали опадать. Сначала редкими, едва заметными каплями, а потом в один миг мир закружился в белом вихре. Теперь уже Альбалис водил хороводы вокруг покойно стоящих фигур.

Все звуки замерли. Не слышно было ни ветра, ни шороха ветвей, ни даже стука сердец или дыхания. В этой абсолютной тишине белый вихрь закрутился воронкой вокруг двух фигур и поместил их в один миг: между старым и новым годом.

В нос Эйры с такой силой ударил сладкий запах цветов, что она не выдержала и открыла глаза. На нее с подозрением смотрел долговязый зомаль, взгляд его был острым, словно он хотел проковырять в ней дырку. Эйра поджала губы и осмотрелась. Их окружало прозрачное ничто: границы здесь будто не было, но фея четко ощущала конечность места, казалось, они застряли в коконе. Она протянула руку туда, где по ее ощущениям должна была быть стена, прозрачность будто дрогнула, затянулась мутной белизной. Взгляд вверх — тот же белый, взгляд вниз — розово-бордовый пол. Эйра нахмурила свои серебристые брови и обратилась к зомалю, который так и не сводил с нее тяжелого взгляда:

— Неужели мы в цветке Альбалиса? И где все остальные?

Бескрылый ничего не ответил, только сильнее сузил глаза.

Эйра не находила причин для подобной неучтивости: она видела его впервые. Потому предположила самое очевидное:

— Вы говорить не умеете, да? Не страшно! Вы кивайте тогда и не волнуйтесь, мы обязательно со всем разберемся.

Незнакомец зло фыркнул и грубо ответил:

— А ты решила под дурочку косить? Не слишком оригинально.

Форж — а это был именно он — сразу понял, куда попал, но радость его была недолгой: стоило открыть глаза, как он увидел молоденькую эмаду. Конечно, Альбалис выбрал крылатую. Зомалям даже чудо не положено. Это было неправильно. Раз он здесь оказался, то не отступится и будет бороться за свое право до конца. Он ожидал от крылатой феи чего угодно, только не того, что она будет разыгрывать роль наивной простушки.

Эйра задохнулась от возмущения. Крылья за спиной дрогнули. Она хотела взлететь и улететь прочь, но сдержалась. Подчеркнуто вежливо поинтересовалась:

— Почему вы позволяете себе говорить со мной в таком тоне? Я вас даже не знаю.

— Знала бы, поняла, что ломать эту дешевую комедию — лишняя трата сил, — холодно ответил Форж. Развернулся и стал пристально всматриваться в окружающее пространство.

— Как отсюда выйти? Я бы не хотела больше оставаться здесь с вами и раздражать вас.

Голос феи дрогнул, внутри Форжа тоже что-то дрогнуло, на миг показалось, что она говорит искренне. Он бросил через плечо быстрый взгляд: растерянная поза, опущенные уголки губ, блестящие глаза, поникшие крылья — слишком хорошо изображает обиду. Не оборачиваясь, Форж процедил:

— Откажись от желания и будешь свободна.

— Что?

Он проигнорировал ее изумленную реплику. Нужно отдать должное, играть она умеет.

Последняя фраза грубияна прозвучала как тарабарщина, но в наступившей за ней тишине Эйра наконец осознала: Священный Альбалис выбрал ее для исполнения желания! Только что-то пошло не так, и их оказалось двое.

Фея задумалась. Бывало ли такое раньше? Сложно сказать, ведь избранные редко рассказывали о том, что происходит в момент выбора. Но правило было неизменно: исполняется одно желание.

— Вы хотите сказать, что мы — избранные? — Зомаль только глазами сверкнул и продолжил свой обход кокона. — Тогда вам совершенно незачем ходить вокруг, выхода отсюда нет.

— Да что ты? — язвительно процедил он.

— А вот то! — разозлилась Эйра. — Пока мы не выберем, чье желание исполнится, то будем находится тут.

— Ага, и новый год не наступит, — так же едко продолжил Форж, но тут же понял, что в рассуждениях эмады есть доля истины. И это все осложняло.

— Да, — тихо выдохнула фея, став цветом своего платья.

Форж остановился и внимательно посмотрел на нее. Теперь он заметил, что на ней полностью белое платье, но глаза, привыкшие разбираться с чертежами и мелкими механизмами, сразу отметили неоднородность юбки. В задумчивости Форж почесал переносицу — фея использовала тот же прием, что и он сам: спрятала розовый цвет за белым. Неосознанно он провел по тонкому надрезу своей белой футболки, где под тканью скрывалась розовая подкладка. Может, они не так уж различны?

«А что, если?» — подумал фей и тут же вслух сказал:

— Тогда тем более нужно решить этот вопрос быстрее. Раз мы тут оказались вместе, то, может, и желание у нас схожее. Вот ты что загадывала?

Фея с удивлением посмотрела на него и упрямо мотнула головой.

— Ладно тебе, — усмехнулся Форж. — Нас уже выбрали, значит, и сказать можно.

— Вот вы и скажите первым, — парировала Эйра. — И перестаньте мне тыкать!

— Не выросла еще, чтобы выкать, — Форж снова сузил глаза и ядовито добавил: — ты же отсюда стремилась выбраться поскорее, избавиться от столь нежеланного общества зомаля, вот тебе первой и говорить.

— Кто бы не захотел избавиться от общества такого грубияна? — надула губы Эйра, но на мгновение задумалась и решила подыграть ему, посмотреть, что будет дальше. — Я загадала, чтобы у каждого исполнилось его маленькое желание.

Она сказала почти правду. Эйра была счастливым ребенком с добрым сердцем и не знала тяжелой доли: всегда имела то, что хотела. Часто она просто не могла придумать, что загадать, поэтому долгие годы ее, как ей казалось, заветные желания кружили вокруг общего блага: здоровья и счастья для всех.

Форж расхохотался:

— Ты что, ребенок пятилетний? Эмады такое никогда в жизни не загадают, даже в детстве только о себе думают, — продолжил он уже серьезно: — Подобные желания не исходят из сердца. Ты сама в них не веришь. И Альбалис это знает.

Эйра впервые почувствовала в себе ярость. Она стягивалась горячим клубком внутри. Фея топнула ногой, и розово-бордовый пол под ней вспыхнул ярче, словно откликаясь на её гнев. Эмада развернулась спиной к зомалю и пошла по границе кокона дальше от него. В какой-то момент ей показалось, что она слышит плач. Эйра остановилась, покрутила головой, но никого не увидела. Зомаль стоял на прежнем месте. Раздался особенно громкий всхлип. Эйра замерла — звук шёл сверху. Она забыла о грубияне, о своей обиде, о ритуале. Легко взмахнула крыльями и взлетела. Граница кокона вздрогнула, и Эйра увидела маленького зомаля, лет шести. Он сидел на нижней ветви дерева, утыкаясь в разодранные до крови коленки, пытался скрыть свои слезы.

Фея посмотрела вниз: Альбалис, на котором сидел ребенок, был молодым, но уже достаточно высоким, к тому же его ствол был гладким, как шелк. «Как же ты забрался сюда?» — подумала Эйра. Внизу, под кронами все также неподвижно стояли остальные феи: ни трепета крыла, ни вздымания груди. Все устремили взгляд ввысь, в каждом горела надежда, каждый ждал, что чудо произойдет для него.

Форж увидел, как эмада взлетела, и удовлетворенно хмыкнул: наконец-то девчонке надоело разыгрывать святую невинность. Размашистым шагом он приблизился к ней, не замечая напряжения в хрупкой фигурке.

— Если ты думаешь, что твои крылья помогут тебе, то ошибаешься, — почти крикнул он.

— Тихо! — шикнула на него фея неожиданно строго. Форж на секунду опешил, что позволило и ему услышать негромкие всхлипы. Он покрутил головой, чтобы лучше рассмотреть лицо парящей над ним эмады, но плакал кто-то другой.

— Кто плачет? — растерянно произнес Форж.

Эйра раздраженно ткнула пальцем в сторону мальца, тот как раз начал что-то бормотать, а зомаль мешал расслышать.

— Что там? — нетерпеливо уточнил фей. Несмотря на свой высокий рост, он никак не мог рассмотреть то, что увидела эмада.

Эйра коротко глянула на него и поняла: он не видит сквозь стену кокона, открывшееся окошко слишком высоко. Она стряхнула часть пыльцы прямо на голову зомаля. Форж тут же взлетел до ее уровня и возмущенно зашипел:

— Я не просил о твоей волшебной подачке! Могла бы… — тут он осекся, заметив, что в этом месте кокон будто истончился и через него проступает внешний мир. Привычный мир, где маленький зомаль плачет.

В этот момент их ушей достиг горький шепот мальчика:

— Правы другие: я недостойный. У меня никогда не будет крыльев. Я не смогу летать. Я ведь даже смастерить ничего не могу! Поэтому меня не взял к себе и белый вихрь. Я совсем никчемный!

И малыш, больше не сдерживаясь, громко разрыдался. Перед феями же в волшебном коконе поплыли картинки-вспышки воспоминаний маленького зомаля: издевательства детей эмад из-за отсутствия крыльев, отстранённость и насмешки от других зомалей из-за неспособности чинить, безразличие взрослых, игнорирующих жалобы и слёзы ребёнка. Вдруг картинка замедлилась, словно из целого калейдоскопа сцен нашли ту самую, которую хотели показать.

Малыш сидит один в комнате, на столе горит небольшая лампа, остальное помещение поглощено чернотой. Он мастерит себе крылья, упорно раз за разом скрепляя конструкцию, которая распадается. Иногда по щекам текут слёзы, когда ему приходится заново начинать участок уже сделанной работы. К утру он держит в руках подобие кривых крыльев, скреплённых ремнями. Малыш выбегает во двор, резво залезает на первое же дерево, натягивает на себя свою поделку и без раздумий прыгает вниз. Размахивает руками, стараясь удержаться в воздухе, но тонкая ткань сразу же рвётся, и зомаль падает на землю. Не в силах сдержать боль от удара, он кричит. Вокруг него собирается толпа, вот только ни у одной из фей на лице не видно сочувствия, а знакомые дети вовсе смеются. Прибывший доктор наскоро осматривает неудачливого изобретателя, фиксирует сломанную ногу и громко выговаривает ему за безрассудство, заключая:

— Пыльцу на тех, кто не принесёт пользы обществу, тратить смысла нет. Впредь думай, что делаешь, и не отвлекай по пустякам других.

Картинка мигнула, и Эйра с Форжем увидели, как малыш в одиночестве идёт из школы. Теперь он сильно хромает.

Уже минут пять они в полной тишине всматривались в зомаля напротив, который все так же рыдал, растирая слезы. Форж, пытаясь сдержать свою ярость, сжал кулаки так крепко, что они задрожали. Он видел в этом мальце себя. Эйра беззвучно плакала, прижав руки к сердцу. Форж первым нарушил молчание и хрипло проговорил:

— Пусть твое желание исполняется. Я уступаю. Заберу этого малыша. Научу его быть мастером.

— Нет, это нечестно! — воскликнула Эйра.

Обернулась и, всхлипывая, бросила в пространство окружавшего их кокона, пытаясь докричаться до самой души Альбалиса:

— Неужели этот малыш не достоин исполнения мечты? Неужели ты не можешь даровать ему крылья?

Воздух вокруг задрожал, показалось, что цветок вот-вот раскроется. Откуда-то сверху, где сходились вместе призрачно-белые лепестки, донесся еле слышный шелест, сложившийся в слова:

— Не могу…

Крылья Эйры сильнее затрепетали, сама она еще выше взмыла вверх, расправила плечи, подалась грудью вперед и твердо заявила:

— Тогда забери мои! Зачем они мне, если с ними я не вижу, как несправедлив мир? Как страдают дети, которые ничего не совершили? Как мы из одного народа превратились во что-то разное? Забери их и отдай ему!

Розовая сердцевина цветка, которая была здесь полом, загорелась ярче, шелест стал сильнее:

— Вы загадывали другое. Правило неизменно: одно желание. В этом году оно совпало у двоих. Осуществится только у одного.

Как только Эйра высказала свою просьбу, Форжа словно сковало плотными корнями: он не мог пошевелиться или сказать что-то. Зомаль смотрел и смотрел на молодую эмаду, которая сделала совершенно немыслимое для него. Напоминание о желании и единственном исполнении вывело его из оцепенения. Он тихо произнес:

— Ты не понимаешь, о чем просишь. Ты не знаешь, что такое жить без крыльев, а малыш знает. С ним все будет хорошо, я позабочусь об этом. Не забивай свою голову и жизнь серостью.

— А я хочу! — запальчиво воскликнула Эйра. — Хочу разбавить свою жизнь серостью, иначе я не чувствую все краски жизни! Иначе не вижу, что хорошо, а что плохо, и кому на самом деле нужно помочь. Как я стану тем, кем всегда желала, если буду такой же, как те, кто не помог ему, не понял, как это важно? — Она заглянула ему в глаза. — Если правда хочешь помочь, перемени свое желание. Тебе же это так просто — захотеть, чтобы у меня не стало крыльев.

— Ты не права, — с болью отозвался Форж. — Я бы никому не пожелал такого.

Они замолчали. Стихли и всхлипы маленького зомаля. Теперь он просто сидел, раскачиваясь вперед и назад, и смотрел в одну точку перед собой. Эйра подлетела к Форжу, взяла его за руку и, робко улыбнувшись, прошептала:

— Я справлюсь! — кивнула в сторону малыша. — Посмотри на него. Если он не может ничего смастерить, значит, он должен летать.

Форж непроизвольно сжал ее ладонь. Как он мог обречь эту светлую фею на подобную участь? И как вообще получилось, что она может сострадать таким, как он? Может искренне желать им хорошего? И что, если она одна такая: исполнится желание, и у эмад не останется шансов измениться без нее?

Он все также парил в воздухе благодаря ее пыльце. Ощущал невероятную легкость от полета, здесь даже дышалось иначе. Форж взглянул на ребенка, потом на эмаду перед ним. Она была белая, как тот самый снег, который он так хотел увидеть. Даже ее серебристые волосы напоминали о снежном покрове в темноте. Свет, рассекающий тьму, под которым бьется горячее сердце. Вот кем она была. И, может быть, это смогут понять и другие.

Форж решился. Повернулся к центру кокона, поднял голову и сказал ввысь, откуда ранее исходил шелест:

— У нас одно желание на двоих: отдай крылья этой эмады тому маленькому зомалю. Все равно, чье желание ты исполнишь, оно одинаково будет выполнено для наших сердец.

Из центра взметнулись розовые нити, поползли по белесым стенам кокона, всё больше переплетаясь, расширяясь. Эйра сдавленно вскрикнула и изогнулась. Её крылья словно отпарывали от тела: стежок за стежком, оставляя кровоточащую рану.

Форж подхватил девушку, кое-как опустил их вниз. Эйра за болью слышала только свои стоны, похожие на поскуливание. Она хотела быть сильной, не кричать, и не могла. Её руки кто-то обхватил своими, фея вцепилась в эти большие шершавые ладони, как в последний шанс на жизнь.

Форжу казалось, что эта пытка длится вечность. Эмада, имени которой он так и не узнал, храбро сражалась со своей болью. Он держал её за руки, шептал что-то поддерживающее, пытаясь хоть как-то смягчить то, что она переживала.

Когда всё закончилось, на спине Эйры, где раньше были крылья, осталось два длинных тонких шрама. Форж осторожно обнял её и, глядя на белеющие рубцы, пообещал:

— Тебя я тоже не оставлю. Ты ведь хотела увидеть снег, правда? Это было моим желанием.

Эмада всхлипнула и едва кивнула, зомаль продолжил:

— Я исполню твоё желание: построю корабль, и мы отправимся туда, где есть снег.

10 лет спустя

— Машинное отделение работает в штатном режиме. Корабль готов к спуску, — молодой голос из динамика передатчика звучал звонко, несмотря на искажение техники. А после быстро добавил, в обход всех правил и уставов: — Встретимся у выхода, я буду первый, — и отключился.

Форж покачал головой и улыбнулся, возвращая рацию на место. На капитанский мостик поднималась Эйра.

— Вижу, Нир продолжает заставлять тебя улыбаться, — мягко сказала она. — Я все еще считаю, что в этом его большой талант: он может развеселить любого.

Форж всмотрелся в такое знакомое лицо. За прошедшие годы оно несколько смягчилось, округлилось, но глаза по-прежнему горели, а сама Эйра так и не растеряла желание помогать другим. Как у нее это получилось, зомаль до сих пор не понимал.

После того Нового года, когда один маленький зомаль по имени Нир вдруг обрёл крылья, а другая эмада внезапно их лишилась, общество фей взорвалось: страх одних, злорадство других переросли в столкновения и беспорядки. Накалившаяся ситуация вынудила Эйру прервать своё молчание и всё же рассказать миру, что на самом деле произошло во время Цветопада. Рассказ погрузил мир фей в тишину. Каждый пытался осмыслить поступок Эйры и силу общего желания эмады и зомаля. А потом что-то изменилось. Не сразу. Но со временем, почти незаметно.

Однажды в баре к нему подсел один из эмад:

— Когда я был маленьким, я прятался ото всех в дупле старого дерева и пытался чинить вещи. Я знаю, что ты учишь мальчика мастерить, возьми меня тоже в ученики?

Форж пристально рассматривал незнакомое лицо перед собой, пытаясь найти насмешку, опознать, что говорящий шутит. Тот неуверенно поерзал на стуле и тихо сказал:

— Я всю жизнь прожил с желанием научиться тому, что умеете вы. Каждый Цветопад надеялся, что оно сможет быть исполнено, и в то же время понимал, что это невозможно. А потом случилась ваша история, и я понял, что ты станешь тем, кто меня выслушает и не высмеет.

Так постепенно у Форжа появилась разномастная команда, с которой он и построил первый космический корабль.

В то же время в обществе появились и первые смешанные браки, и первые зомали, которые пошли обучаться искусству.

Эйра приблизилась к Форжу, ее руки слегка подрагивали. Он не смог удержаться от дружеской шпильки:

— Что это за врач такой, если руки контролировать не может?

Бывшая эмада приподняла свою серебристую бровь:

— Вы можете обратиться к другому врачу на корабле, если его найдете, — а потом с волнением добавила: — Форж, у нас правда получилось?

— Правда, Эйра, — мягко улыбнулся он.

Через несколько часов они стояли на поверхности незнакомой планеты. Вокруг, насколько хватало взгляда, искрился белый, нетронутый снег. Эйра опустилась на колени и зачерпнула горсть. Снег обжигал ладони холодом, но был мягким, невесомым. Совершенным. Она подняла голову, и Форж увидел слёзы на её щеках.

— Как сама жизнь, — выдохнула Эйра.

— Как сама жизнь, — согласился с ней Форж. Он протянул руку и помог ей подняться. Они стояли рядом, бывшая эмада и зомаль, которые вновь исполнили одно желание на двоих.