Однодневки

– Сюда редко приходят из внешнего мира, – сказала трактирщица вместо приветствия.

Талек скинул с плеч мешок с пожитками, положил на пол, присел за стойку и потер ладонями морщинистое лицо. Конец пути сопровождали не прекращавшиеся снег и ветер. Талек устал, промок, замерз и из-за чар Карги слабел час от часу. Однако здесь, в приютившемся на окраине поселка трактире с замшелой крышей, было тепло и уютно: в очаге-флейте потрескивали угли, смолисто пахла резная мебель, тянуло с кухни кашей.

Талек принюхался и сразу раскрыл на поясе кошелек.

– Чем у вас платят?..

– Тем же, чем и у вас, – трактирщица пожала плечами. – Конечно, ценится и то, чего тут нет: специи, благовония, кофе... Мы не любим выбираться во внешний мир. Я – Ульмаха.

– Талек.

Окинув гостя пристальным взглядом, Ульмаха взяла глиняную кружку и налила чаю. Талек благодарно кивнул.

– Грейся, – она облокотилась на стойку и погладила большим пальцем усики над верхней губой. – Впрочем, будь сейчас теплее, ты не прошел бы по ущелью.

Хмыкнув, Талек сделал глоток и обхватил чашку за шероховатые бока.

– Будь сюда легко добраться, вашу долину не считали бы бредовой сказкой.

– Бредовой?! – рассмеялась трактирщица. – Считали б – не искали. Раз в пару лет обязательно находится кто-нибудь упорный, отчаянный… дурной.

Талек сердито сверкнул взглядом. Ульмаха обезоруживающе улыбнулась.

– И многие нашли, что искали? – он посмотрел ей в глаза.

– Да как сказать… Я им советовала не тратить впустую остатки отведенного времени. Но ты ведь меня не послушаешь?

Талек наклонил голову, и спутанные волосы упали по обе стороны сухих скул, словно два сорочьих крыла. Ульмаха вздохнула.

– Ясно. Упрямый. Как захочешь пойти к Предвестнице, скажи, я провожу… или внука кликну.

«Внука, – горько подумал Талек. – Внука…»

Трактирщице было не больше тридцати на вид. Дородная, с копной густых темных волос без единой нити седины и с голубыми, как горные озера, глазами. Яркое синее платье, беленький фартук. Она лучилась жизнью! А Талек выглядел дряхлым стариком.

Вслух он произнес лишь:

– Спасибо.

* * *

Талек дал себе два дня восстановить силы и продумать рассказ для Предвестницы.

Он знал, что попытка заинтересовать ее и добиться сочувствия – одна, но всегда был слишком упрямым и не сдавался без борьбы. Даже дочь говорила ему: сказка о долине – чушь, тем более Предвестница в ней отказывает путешественнику. Однако все свое оставшееся время Талек искал путь сюда. За находку ему заплатили бы чем угодно, хоть молодостью, но он не собирался никому раскрывать дорогу, пусть чары Карги и обрезали его жизнь до жалкого года.

Талек колдовал десятилетиями. Истина колдовства крылась в том, что жизнь не бралась из ниоткуда. Где-то убывало, где-то прибывало.

Кроме того, в мире почти не сохранилось нетронутых чудес.

– Ульмаха! – спустившись в зал, позвал Талек трактирщицу. – Отведи меня! Пора!

Ульмаха выглянула из кладовки и крикнула внуку:

– Смени-ка!

Набросив плащ, она вышла из трактира. Талек поспешил за ней, кутаясь в полосатую шерстяную накидку: горный мороз нещадно щипал его ветхую кожу и грыз скрипящие кости.

Широкая тропинка привела в поселок. Одноэтажные домики собрались в низине, словно ягоды снежника с пожелтевшими листиками-крышами в горсти. На заборах висели гирлянды колдовских ламп, но кристаллы медленно тускнели – солнце уже поднималось над склонами, окрашивая их в розовый. Жители просыпались, желали соседям доброго утра и обнимались. Раскладывал на прилавке свежую форель рыбак, открылась пекарня, распахнулась дверь в лавку травника…

Талек выделялся среди местных, «вечно молодых и цветущих», как про них говорилось в сказке. Выделялся не только почтенным возрастом. Да, за два дня он и правда не увидел стариков, но, в отличие от жителей поселка, Талек еще совсем не улыбался и не спешил никому навстречу с объятьями. На него смотрели, словно на древнюю мрачную диковинку.

– Не устал? – поинтересовалась Ульмаха, дойдя до сквера на центральной площади. Трактирщица раскраснелась от ходьбы, глаза сияли. – Можем передохнуть. Сейчас опять в гору.

Талек отрицательно помотал головой, хотя не отказался бы присесть.

– Упрямый… – цокнула языком Ульмаха и повела его дальше.

Вскоре улица сузилась, превратилась в лестницу, вначале пологую, затем круто забирающую вверх между стен домов. Перил не было, и Талек тяжело опирался на камни, чувствуя укусы холода даже через толстенные рукавицы. Ульмаха летела впереди, порой ожидая, пока он осилит очередные пять, десять… двадцать ступеней.

На последних ста ступенях лестница сворачивалась серпантином, в конце ныряя в просторную пещеру. Дочь однажды сказала Талеку: «Чем ближе цель, тем легче идти». Однако его силы уходили с каждым шагом. Шаги, точнее, потраченное на них время, приближали к смерти. В душе Талек горько посмеивался над своей надеждой на милость Предвестницы.

У входа он изможденно уперся руками в ноющие колени.

– Чуть-чуть осталось, – сочувственно сказала Ульмаха.

Талека покоробила ее жалость:

– Не развалюсь.

Он распрямился, смахнул с бровей иней, отряхнул накидку, снял рукавицы и, заткнув их за пояс, вошел в пещеру.

Свод озаряли колдовские кристаллы. Из недр веяло теплом и ароматом воскуряемых трав. С потолка свисали сталактиты, с пола поднимались башни сталагмитов. Поверхность стен покрывали орнаменты из цветов и странных, неизвестных Талеку угловатых насекомых. В глубине, за чередой природных арок, желтело ровное пятно света.

Ульмаха пропустила Талека вперед. Сделав пару шагов, он остановился. Старость притупила мистическое чутье, но Талек уловил нечто знакомое – нечто, с чем прежде сталкивался.

Ощущение длилось всего мгновение. Зажмурившись, Талек безуспешно попытался вернуть его и разочарованно покачал головой.

– Заходи, – мягко, но настойчиво поторопила Ульмаха.

Зал в глубине пещеры сплошь покрывала резьба орнамента, а посередине находилось возвышение. На нем сидела девушка в расшитом бисером тулупе и меховой шапке, из которой, словно оленьи рога, вырастали костяные веточки с подвесками из перьев и коры. Девушка была абсолютно неподвижна, глаза закрыты. Казалось, она вовсе не дышала.

– Здравствуй, Древняя, – сказала Ульмаха.

– Здравствуй, – губы Предвестницы не двигались. – Ты привела чужака?

– Он называет себя Талек и пришел за тем же, что и чужаки до него.

– Здравствуй, Предвестница, – сказал Талек. – Я пришел за утраченным.

– Утраченным? Разве ты не пришел нарушить естественный ход событий?

– Моя потеря не была естественным ходом событий.

– Неужели?

Талек кивнул. В уголках губ Предвестницы проскользнул намек на улыбку. Она шевельнула пальцем, указав на пол. Ульмаха схватила Талека за запястье и потянула вниз.

– Я расскажу тебе, – Талек сел.

На душе стало тягостно. Большинство искателей сказочной долины вряд ли читали между строк, как он. Жизнь не бралась из ниоткуда, а Талек не отнял бы столь желанное силой. Отнюдь не потому, что ослаб. Не хотел. Считал несправедливым. Если Предвестница смилостивится, может, он увидит весной дочь и внука…

– Однажды, почти год назад, посреди ветреной и беззвездной ночи, к моему дому примчался гонец, – начал Талек. – Он слез со взмыленного коня и, едва не падая, заколотил в дверь. Только я открыл, гонец истово кинулся ко мне в ноги.

«Ты – Талек, отец Танары?!» – выкрикнул он.

Я подтвердил.

Я хотел проводить его в дом, согреть и расспросить, но гонец отмахнулся: «Нет времени. Слушай. Слушай внимательно».

Ульмаха подалась к Талеку. Предвестница склонила голову набок – подвески бряцнули. Талек до боли стиснул под накидкой кулаки. Обе заинтересовались – на это он и рассчитывал.

– Прямо на пороге гонец стал рассказывать.

«Позавчера я отвозил посылку в отдаленную деревеньку. Люди в ней небогаты, нанимать гонца им дорого – в общем, работы в обратный путь не нашлось. Потому в город я ехал не торопясь. По пути остановился в трактире поужинать да поспать. Заказал жаркое, кружку пива… Уже начал есть, как в трактир ввалился растрепанный человек в грязном плаще – таком грязном, будто в луже в обнимку с хряком валялся!

“Гонец! Срочно нужен гонец! – заголосил он. – Есть ли тут гонец?!”

Вначале мне было лень подниматься из-за стола, но, увидев его метания да косые взгляды посетителей, я все-таки встал. Воспаленные глаза незнакомца сразу заблестели. Он швырнул кабатчику серебряную монету и плюхнулся на лавку напротив меня.

“Я щедро заплачу, – затараторил, – но вы должны отправиться, едва договорим. Отыскать в столице колдуна, которого назову, и дословно передать, что сейчас скажу. Сам ранен, мне не доехать”.

Он показал туго набитый кошелек, и я согласился не раздумывая».

Талек перевел дыхание. Предвестница не шевелилась. Ульмаха ерзала и щипала себя за усики под носом, ожидая продолжения.

Талек облизнул пересохшие губы.

«Пять лет назад я женился на чудесной девушке, – поведал незнакомец. – Красивой, умной, отзывчивой – даром что колдунья. Жили мы счастливо, только, беда, без детей. Казалось бы, разве сложно зачать в наш век колдунов?.. Но ни моя милая, ни ее товарки не знали, в чем дело, – по крайней мере, так объясняла мне жена.

И неожиданно она зачала и родила. Ничто не предвещало беды, но я никак не мог понять, отчего жена мрачнела месяц от месяца. Старался радовать – без толку. А я ведь не дурак… Плохое предчувствие крепло. Я стал за ней внимательно наблюдать.

Сегодня наш сын заплакал около полуночи. Обычно я засыпаю, когда он затихает, но нынче мне не спалось: то нырял в дрему, то пробуждался. Моя милая встала утешить ребенка. Я ждал ее обратно, ждал… Сын опять заплакал. Плакал и плакал… Жена не пришла.

Она нас оставила.

На ходу одеваясь, я кинулся к ребенку, прижал его к груди и выбежал наружу. В стойле не хватало одной из двух лошадей, пегой. Моя милая уехала, ничего не объяснив.

Примотав сына к себе и укрыв, я вывел из стойла вторую лошадь, черную, и поскакал за женой. По счастью, она не спешила, погруженная в свои печальные мысли. За городом я нагнал ее. Свернув с дороги, жена направлялась по тропинке в лес.

“Танара!” – окликнул я.

Жена обернулась и хотела было пришпорить лошадь, но наш сын заплакал, и она остановилась.

Когда я подъехал, Танара причитала: “Робек, Робек… Прости, Робек…”».

– За что она просила прощения? – не поняла Ульмаха.

– Не торопи, – ответил Талек.

Предвестница склонила голову к другому плечу – подвески опять бряцнули.

«Возможно, ты знаешь, что колдуньи обычно зрелые женщины, – сдавленно заговорила Танара. – Большинство впервые прикасается к чарам, давно вырастив детей. Однако мой дар открылся рано. Я должна была либо отказаться навсегда, либо рискнуть.

Часто, став колдуньями, женщины уже не могут зачать. Будто природа забирает дар материнства в обмен на способность творить чары. Не всегда, не у всех, но со мной произошло так, и я узнала об этом слишком поздно – уже с тобой, любимый Робек.

Оставалась одна возможность. Отчаянно дорогая. Я искала способы обмануть правила, но в душе знала, что жестоко мучаю себя.

Помнишь, я ездила в соседнее поселение, где у охотников пропала дичь?.. Меня не было три дня, ты скучал… На самом деле я отправилась к Карге, одной из древних ведьм, у которых кости суше мертвых деревьев, а кожа ломкая, как прошлогодняя листва. У них словно растут невидимые корни, глубоко уходящие в недра земли, – вот какие они старые.

Я приехала в лес и позвала: “Древняя ведьма! Древняя ведьма! Мне нужна твоя помощь!”

Вначале лес не хотел меня пускать. Водил кругами, цеплял ветвями за одежду, пугал звериным рычанием и птичьими криками. Я плутала полдня, день, ночь… однако не сдавалась.

На третий день лес расступился, открыв удобную тропу. Она-то и привела к жилищу Карги. Невзрачная землянка в глубине узловатых корней гигантского дерева чернела на берегу ручья. Карга сидела на камне и мыла ноги с бугристыми желтыми ногтями.

“Говори”, – потребовала она.

Я села перед ней и рассказала, как, став колдуньей, лишилась дара материнства. Она слушала внимательно, молча и не сводила с моего лица взгляда жутких, черных и бездонных глаз.

“В следующую ночь возляжешь с мужем и понесешь, – произнесла Карга. – В срок родишь дитя. Затем у тебя останется год. Чтобы дать жизнь, я должна ее где-то взять. Ты согласна?”

“Зачем мне жизнь, если я не могу подарить ее другому?” – подумала я и ответила “да”».

Талек кашлянул.

– Дослушав ее, Робек испугался. Он отдал Танаре сына, помчался за помощью, однако по дороге упал с лошади, разодрал бок и еле доехал до трактира. Отыскав гонца, он отправил его вместо себя…

– К тебе? – перебила Ульмаха.

– Я колдую десятилетиями. Только я, по мнению Робека, мог спасти дочь от заклятья Карги.

– Танара – твоя дочь? – выдохнула трактирщица.

– И ты?.. – Предвестница приподняла тяжелые веки.

Талек посмотрел ей в глаза и обмер. Черные, глубокие. Взглянул в них – будто канул в пропасть. Ему уже доводилось такие видеть… По спине пролетел непрошеный холодок – захотелось плотнее запахнуть накидку и сжаться под ней, словно младенцу.

«Я пришел к Предвестнице себе на погибель...» – обреченно подумал Талек.

– Помчался к Робеку и Танаре, – он сделал паузу, вспоминая тот день. – Дочь показала мне, куда ехать, и мы с ней отправились к Карге. Лес ждал нас, впустил. Тропа привела к землянке под деревом у ручья. Карга только закончила украшать косы волчьими зубами и села плести платье из крапивы… Недобро зыркнула на нас. Думала, Танара решила нарушить договор – не знала, что я приехал вступиться… Я запомнил, какой там воздух… Он искрился, потрескивал от колдовства. Природного. Живого. Старше Танары, меня, старше самых почтенных колдунов! Удивительный воздух!..

Талек замолчал. Его вновь настигло ощущение, как на пороге пещеры.

В горле вдруг пересохло.

– Что же ты предложил Карге в обмен на жизнь дочери? – спросила Предвестница.

Талек смотрел ей в глаза, падая в равнодушную бездну. У него закружилась голова – закружилась и пещера. Стены подернулись мхом; камни заскрипели, трескаясь и выпуская корни. Зал превратился в сырую землянку с пучками трав над головой. Тулуп Предвестницы стал платьем из крапивы, причудливая шапка обратилась копной жестких кос с бусинами из волчьих зубов. Юное лицо прорезали глубокие морщины, ногти удлинились, скрючились и пожелтели. В ушах зажурчал ручей, зашуршали кроны, запел ветер…

«Древняя», – так обратилась к Предвестнице Ульмаха?

Да, Древняя…

Видение пропало.

– Свою жизнь, – прошептал Талек. – Карга забрала мои будущие годы, оставив лишь один, чтобы я попрощался с родными.

Надежда угасла. Угли рассыпались сажей. Сажа – прахом.

– Когда истекает твой год?

– Ты ведь знаешь, Древняя… – вздохнул Талек. – На закате первого дня весны.

Ульмаха ахнула:

– Совсем скоро!

– Но, как всякий колдун, ты хочешь обмануть время! – Предвестница рассмеялась скрипучим смехом, точно и впрямь став лесной Каргой. – Что ж, чужак…

Талек опустил голову, скрыв лицо за крыльями тонких седых волос.

Он искал зря. Шел зря. Зря рассказывал Предвестнице историю. Корни Карг тянулись к недрам земли, там сплетались, и сестры видели глазами друг друга. Предвестинца все знала наперед.

Веки зачесались, но слез не было. Талек обессиленно ссутулился.

Когда вновь раздался голос Предвестницы, он даже не сразу разобрал слова.

– Послезавтра отведи его, Ульмаха. Упорство заслуживает попытки. Пусть решат однодневки.

* * *

Два дня Талек провел как в бреду. Силы покидали его. Старое тело разве что не крошилось трухой, но он заставлял себя гулять, смотреть на местных и даже улыбаться им. От чужого благополучия горчило во рту. Талек считал свою боль расплатой за глупость. Столько искать, столько пройти – и встретиться с Каргой!..

Наконец, последний закат февраля растаял за горами. Талек смирился с будущим. Ночь он провел у окна, размышляя, что в городах, где останавливался, звезды никогда не бывали по-настоящему лучистыми. Вспоминал Робека, Танару, внука – ни о чем не жалел. Он прожил полноводную жизнь и хотел своей семье таких же долгих насыщенных лет.

Ульмаха постучалась в комнату, когда звезды над пиками уже побледнели.

– Пойдем, – позвала она. – Однодневки не ждут.

Трактирщица помогла Талеку надеть обувь и накидку и позволила опереться на свое плечо. Он заметил, что и Ульмаха словно чуть-чуть постарела: вязь морщинок закралась под веки, в косе пробились седые волоски, по правой кисти разлетелась охра старческих пятнышек. Может, раньше он смотрел только в ее яркие глаза и поэтому не замечал?..

Талек и Ульмаха вышли из трактира. Сквозь предрассветные сумерки к площади тянулись люди. Талек скользил взглядом по их лицам – все постаревшие, но со светом в глазах.

Ульмаха встала у входа в сквер и ласково погладила Талека по плечу:

– Смотри.

Он тяжело поднял голову. Сквер словно охватило колдовство пробуждения. На оплетающих колонны лозах набухали липкие почки; между камней пробивались хрупкие ростки; пожелтевший мох выпускал яркие соцветия; лишайники наливались красками. Природа сбрасывала зимнее оцепенение, потягивалась и просыпалась, готовясь заполнить сквер зеленью.

Внимание местных приковывали странные и угловатые черно-белые бутоны. Жители кивали на них, указывали пальцами и с неподдельным восхищением обсуждали цвет и упругость.

Талек не успел спросить Ульмаху, те ли самые это однодневки, – в сквер вошла Предвестница. Все почтительно замолчали.

Бряцая подвесками, она запрокинула голову в ветвистой шапке и воздела руки:

– Весна идет! Дорогу весне!

Жители поддержали ее гулом. Ульмаха взяла Талека за руку, и его охватило чувство единения. Он открыл рот, вливаясь в толпу.

Первые лучи солнца позолотили одежду Предвестницы, превратив бисер в самоцветы. Она закружилась, освобождаясь от тулупа и шапки, – открылась льняная безрукавка на голое тело и кожа в орнаменте шрамов. Предвестница запела, громко и пронзительно, и природа ей откликнулась.

Почки лопнули, показав листья; ростки устремились вверх; мхи выстреливали новыми и новыми соцветиями; лишайники расползались пятнами. Люди опять зашептались о черно-белых бутонах.

Талек увидел, как раскрылся первый из них.

– Однодневки! Однодневки! – загалдели вокруг.

Бутон выпустил сверкающее насекомое. Рядом – распахнулись еще пять цветков – молочные лепестки, угольные сердцевины. Бутоны открывались волнами, распространяя травянистый аромат и окутывая сквер стрекочущей шалью роя. Местные исступленно тянули к насекомым руки.

Одно приземлилось на ладонь Ульмахи. Она показала его Талеку.

Это было небольшое, размером с мизинец создание, каких могли бы вплетать в буквицы старинных книг. Треугольная зубастая голова на гибкой шее, полупрозрачные алмазные крылья над чешуйчатой спиной, членистые лапы с коготками-крючьями и хвост – нечто завораживающее жуткой красотой.

– Однодневки есть только здесь, – со вздохом сказала Ульмаха. – Год растут в бутонах, а весной вылупляются и за день проживают целую жизнь. Отложив кладку, однодневки исчезают.

– Ни разу не слышал… – потрясенно ответил Талек.

– Слышал – и долину искали б все кому не лень, – Ульмаха пожала плечами. – Однодневок вылупляется больше, чем нужно для продолжения рода, и некоторые делятся с нами своим временем – единственным днем, данным природой.

Точно подтверждая ее слова, создание воткнуло коготки в кожу и впилось зубами в кисть. Трактирщица вздрогнула, но не прогнала его. Наоборот – погладила между крыльев и зашептала: «Ешь, маленький, ешь… Дай мне молодости».

Старческие крапинки на руке Ульмахи начали таять, а морщины на лице разглаживаться.

– Что они берут взамен? – Талек похолодел.

– Мы живем так, чтобы весной однодневкам захотелось наградить нас, – Ульмаха посмотрела ему в глаза. – Им редко нравятся чужеземцы. Если понравишься, они наградят и тебя.

– Но тогда, чтобы жить, я буду должен остаться в долине, – понял Талек.

Ульмаха улыбнулась. Он закусил губы и вдруг ощутил трепетание крыльев у щеки. Коготки царапнули скулу, и в висок впились игольные зубы. Вскинув руку, Талек коснулся однодневки.

Трактирщица захохотала.

– Ты счастливчик!

Талек зажмурился. Он не был уверен, что ему повезло. Где-то убывало, где-то прибывало. Забранное Каргой возвращалось здоровьем в старческое тело, но Талек больше не увидит родных.

Он разлепил заслезившиеся глаза. Карга танцевала, пробуждая землю.