Одуванчик в огне

1

Жёлтый в мягких лепестках подсолнуха.

Перламутровый как ребристая ракушка с пляжа.

Персиковая дымка между ночью и утром.

Или голубой из гортензий в заброшенном саду.

Холодные оттенки, и тёплые. Мой мир — разноцветные пятна. Кляксы на белоснежных альбомных листах, как разводы в мыльных пузырях, за которыми я так любила наблюдать в детстве.

У меня никогда не было той чудо палочки, из которой другие дети, гуляя по набережной, выдували настоящую магию. Сколько радости было на их лицах, когда они получали от родителей заветную ёмкость, купленную у торговца в переулке. А какими яркими были неоновые браслеты-палочки! Ободки-рожки. Светодиодные значки, что прикалывались на футболку или рюкзак. Что днём, что ночью, мой мир утопал в различных оттенках.

Я всегда любила воскресенья — дни, когда у дверей церкви людей столько же сколько на рыночной площади в полдень. Шум людских голосов складывался в звонкую мелодию, в городскую песню, что напевали прохожие. Платаны надо мной шумели в такт июльскому ветру. У моих ног, уркая, топтались голуби. В их глуповатых янтарных глазах читалась жадность, а вовсе не голод.

Я махнула рукой, и сизые вспорхнули, зашуршав перьями в сероватых крыльях. Чему меня научила жизнь, так это не разбрасываться едой, и особенно хлебом. Тёплая и жирная лепёшка в моей руке была с хрустящими краями и пышным мякишем внутри. Я откусывала и жевала её с жадностью голодающего. С удовольствием, как если бы это был не хлеб из тандыра, а дорогущий деликатес. Запивала жирным молоком из бутылки и чувствовала себя удовлетворённой. Это был мой завтрак. И меня совершенно не волновали люди, бросавшие на меня удивлённые взгляды.

Ведь я — взрослая.

А ем как малое дитё.

Как дикарка.

Мне было уже тридцать. Или около того. Я не знала, когда родилась. Ни дня, ни месяца, ни года. Не знала родителей. Не помнила места, из которого пришла. Моё первое воспоминание связано с морем. С шумом пенящихся у моих голых ступней волн. С шуршанием гладкой гальки под покрытым водорослями пирсом. С гоготом белоснежных чаек, разрезавших своими крыльями небеса. И с запахом соли, щекотавшим ноздри.

Тридцать мне, или больше? Может, меньше, и я не преступила границу четвёртого десятка? Возраст лишь цифра в документах. Если их не показывать, то никто точно и не угадает сколько тебе лет. Можно наврать, сказав, что ты младше. Или, наоборот, приписать себе пару годов.

Я видела глупых стариков и не по годам развитых подростков. Видела тех, кто вечно смеялся и тех, кто не знал ни дня без слёз. Тех, кто сдавался, так и не начав своего восхождения, и тех, кто раз за разом начинал всё заново. Люди разные. Мы рождаемся разными. Непохожими друг на друга. И как же прекрасно оставаться непохожим на других до конца жизни.

Сегодня у меня был выходной, и я сидела на скамейке на городской площади, занимаясь своим любимым делом — наблюдала за людьми.

Интересно, задумывались ли они, что у других людей в головах? Какие мысли в них роятся? О чём люди думают, гуляя по улицам, стоя в очереди или просто разглядывая витрину магазина? «Ах, это слишком дорого». «Нужно отложить на платёж по кредиту». «Как же не хочется идти завтра на работу». «Нужно купить подарки к праздникам». «Летние каникулы — благодатная среда для родителей».

Я не слышала чужих мыслей, но отчётливо видела чужие цвета.

Аура.

Она есть у каждого человека. Жёлтая или зелёная, голубая или розовая, оранжевая и лиловая. Пятна вокруг людей показывали мне, какие чувства они испытывали.

Рядом со мной остановилась с коляской молоденькая девушка. На вид от силы лет восемнадцать. В коляске перед ней, захлёбываясь слезами, плакал малыш. По цвету коляски и одёжки — мальчик. Она достала его из люльки и, приложив к груди, старалась упокоить. Девушка покачивала ребёнка, похлопывая его по спине. Шептала слова утешения. Но ничего не помогало.

Вокруг девушки начинали преобладать алые оттенки. Она злилась. Чувствовала косые взгляды в свою сторону. Слышала, как раздражённо люди шептали: «Да успокой его!». Но ребёнок всё плакал и плакал. Оттенок его лица стал таким же, как цвет ауры его матери. Маленькая венка на его виске вздулась от напряжения. Мальчик задыхался от слёз, но они нескончаемым потоком текли по его округлым щекам.

У детей эмоции чистые и сильные. Злятся они, или любят, их чувства всегда искренние. И я, как ведьма, подпитываюсь ими, находя в чужих эмоциях основу для своих сил. Цвета одних людей проникали в меня, накатывали тёплыми прибрежными волнами. Цвета других окатывали ледяной водой.

Жили на свете ведьмы, питающиеся плохими эмоциями: гневом, страхом, завистью. Их можно было встретить в местах бедствий: на пожарах, при наводнениях, после землетрясений. Они тенями ходили между людей, поглощённых своим горем. Они нашёптывали людям навязчивые мысли и идеи. Ссорили их. Подстрекали к отчаянным шагам. Раз за разом, пока не насытятся. Пока не иссушат свою жертву и не найдут новую.

Мне говорили от таких держаться как можно дальше.

Ведь я была другой.

Незаметно для прохожих я нарисовала в воздухе перед ребёнком спиралевидный знак, схватила его в кулак и бросила себе под ноги. Раздавила, как паразита, и растёрла по выцветшей от солнца плитке. Секунда. Другая. И вот малыш задышал полной грудью. Слёзы быстро высохли на его лице, оставляя на розоватых щеках еле заметные солевые дорожки. Глядя на меня своими большими зелёными глазами с пушистыми длинными ресницами, мальчик заулыбался и по-поросячьи хрюкнул, сглотнув остатки забивших нос соплей.

Дети в этом возрасте видят больше, чем взрослые.

Он отцепил свои маленькие ручки от матери и попытался протянуть их в мою сторону, но девушка, обрадовавшись, что сын наконец упокоился, поспешила уложить его обратно в люльку коляски и убежала, оставив после себя волну тепла солнечного берега. Ауры обоих лучились золотистым свечением.

Я подставила лицо солнцу и, прикрыв глаза, улыбнулась сама себе. Многие ли люди позволяют себе найти радость в такой мелочи, как наслаждение лучами солнца ранним утром? Сколькие дадут волю чувствам и бросятся танцевать, поддавшись мимолётному всплеску радости? Вкус хрустящего круассана на языке. Горечь свежесваренного кофе. Сладость леденцовой конфеты, возвращающей в детство.

А ты способна радоваться как они?

Я слышу голос, что шепчет мне вместе с дуновением ветра и открыв глаза, замечаю, как ветер нагоняет на город тучи.

Ты ведь не такая, как они.

Тихий голос, будто из далёкого прошлого, всегда напоминал мне, что я другая. Как бы я не старалась слиться с толпой, выдать себя за свою, быть обычной, рано или поздно моя натура начинала сочиться из трещин созданного мной образа, и я вновь пускалась в путь.

С новым именем.

С иной внешностью.

С другой историей.

2

Вернувшись, я открыла дверь и увидела стоявшую в коридоре Лолу, — свою соседку — молодую женщину тридцати пяти лет. Она была милой, и немного не в своём уме, как говорили соседи, знавшие Лолу, по паспорту Людмилу, лишь со стороны её экстравагантного внешнего вида. У моей соседки была причёска «ёжик» кислотно-оранжевого оттенка, под цвет её ауры, одежда в стиле бохо, и цветные татуировки от запястий до локтей. Большинство людей её сторонилось, косо поглядывая исподтишка или откровенно пялясь. Сама же Лола на невоспитанность других давно махнула своей разноцветной рукой.

— Сладкая, это тебе, — сказала она, протянув мне почтовый конверт.

Я взяла его и повертела в руках. Ни адресанта, ни получателя. Но чувствуя, что послание действительно предназначалось мне, я всё же спросила:

Почему мне?

— Потому что мне бумажные письма никогда не писали и вряд ли напишут, — ответила она по-простому.

И добавив, что это я любительница старомодных вещей, а не она, Лола удалилась в свою комнату, закрыв дверь.

Мы жили вместе несколько месяцев, с тех пор как я насквозь промокшая оказалась на пороге этой квартиры. В то время я искала дешёвое жильё и, наткнувшись на объявление в местной газетёнке, поспешила позвонить по указанному номеру, воспользовавшись стационарным телефоном в кофейне, — сотового у меня не было. И дело вовсе не в том, что я — старомодная, не признающая современных технологий женщина! Мне просто звонить некому, вот и всё.

Квартира, в которой мы жили, принадлежала Лоле, но Лола — свободная душа, не терпящая ограничений, а значит, не признающая работу ни в каких её проявлениях, постоянно нуждалась в деньгах.

Лола много рисовала, но её картины не продавались.

Она вязала милые вещицы, но от их продаж ей едва хватало на еду.

Её торты — произведения кондитерского искусства, но ингредиенты слишком дороги, а готовый продукт выходил ещё дороже, и немногие были готовы платить.

И поэтому я — ищущая дешёвое жильё и согласная жизнь в восьмиметровой комнатушке со столь яркой и экстравагантной арендодательницей была для Лолы идеальным вариантов.

У нас всё было хорошо. Идиллия. И вот спустя несколько месяцев этой идиллии она вручила мне конверт.

Открой меня.

От него веяло чарами. Еле уловимыми. Они пахли ванилью и апельсинами, сладостью сахарной ваты, солёным бризом. Я знала от кого это письмо, и не хотела открывать конверт. Он обжигал мои пальцы, заставляя вспоминать о том, о чём я старалась забыть последние несколько лет. Я не хотела возвращаться туда, откуда смогла уйти, поклявшись, никогда не возвращаться обратно.

Открой меня.

Ну уж нет!

Я зашла в свою комнату, подошла к прикроватной тумбе. Выдвинула ящик и бросила в него конверт, пожелав ему исчезнуть. Но утром понедельника конверт всё ещё был на месте. И вечером вторника. И в среду, и в четверг. В пятницу я позволила себе расслабиться, после работы пошла в бар и совершенно забыла о том, что по возвращению нужно проверить конверт. Вспомнила о нём только к обеду субботы, и вернувшись вечером с работы не смогла сдержать вздоха разочарования.

Чёртов конверт всё ещё лежал в ящике и никуда не собирался пропадать!

В воскресенье я проснулась рано, с первыми лучами солнца. Села на кровати, выдвинула ящик и долго смотрела на адресованное мне послание, ровно неделю пролежавшее там, куда я его положила. Комната моя утопала в розово-персиковом оттенке рассвета, и я вспомнила место, откуда было отправлено это письмо.

В том доме я провела двенадцать лет. Попав в него маленькой девочкой, я вышла за его порог уже двадцатилетней девушкой, вдохнув влажный воздух такого же, как и сейчас, раннего утра. Я навсегда запомнила тот запах, — это был аромат свободы. И тишину. Я шла по мокрой плитке уверенно, хоть грудь и сдавливало лёгкой болью. Калитка за мной скрипнула, словно всхлип проводившего меня дома, и я ушла, не имея никакого представления о том, куда идти. Да и о внешнем мире в целом я тоже не имела никакого представления.

Из ящика пахло апельсинами и ванилью, — кексами из старой газовой духовки, что мы пекли по субботам и воскресеньям на продажу. Понимая, что тянуть дальше бессмысленно, я достала из конверта тетрадный в клетку двойной листок и вчиталась в крупный почерк человека, изучавшего в школьные годы каллиграфию и чистописание:

«Наконец-то ты его открыла!» — прочитала я первую строчку.

И неожиданно для самой себя почувствовала, как в груди зародилась теплота, похожая на тепло августовского моря, ласкающего ступни своими волнами перед закатом. Шум прибоя отозвался в моих ушах. Гогот чаек. Нос защекотал запах соли и водорослей.

Эта старуха хорошо меня знает…

3

Наконец-то ты его открыла!

Сколько дней прошло с тех пор, как моё письмо оказалось в твоих руках? Дай угадаю, не меньше недели уж точно. Целая неделя! Неужели ты думаешь, что я потратила столько сил и времени, чтобы разыскать тебя, потому что соскучилась? Девочка моя, ты плохо меня знаешь. Я с лёгкостью тебя отпустила. И даже не задумывалась о том, где ты и как ты поживаешь. А ведь с твоего ухода прошло достаточно лет.

Но раз уж я пишу это письмо, позволь спросить: «Пожалела ли ты о своём решении?». Надеюсь, что да. Ведь я тебя предупреждала. Внешний мир опасен для тебя. И ты опасна для него. Уверена, ты разочаровалась в мире, как только вышла за дверь моего дома. Отчасти я этому даже рада. Приятно осознавать свою правоту.

Но признаюсь, ведь мне не стыдно за это, что иногда я вспоминала о тебе и о днях, что ты провела в моём доме. О наших уроках, о вечерах на веранде. Но ты человек без корней. Я это почувствовала сразу как увидела тебя под пирсом, грязную и замёрзшую, испуганную и голодную. Ты словно семянка одуванчика, что подхватывает ветер и несёт в новые земли. Я знала, что рано или поздно ты покинешь меня, и была готова к такому исходу.

Ты уже совсем взрослая женщина. Но мне с трудом верится, что ты обзавелась семьёй. Разве что ребёнком от мимолётной связи, но не мне говорить тебе о том, как тяжела жизнь в дороге с ребёнком на руках. Если вдруг ты и стала матерью, то я очень надеюсь, что родился мальчик. Мужчинам в этом мире живётся проще. А в нашем с тобой мире женщиной и вовсе лучше не рождаться.

Хотела бы я узнать, как сложилась твоя жизнь. Смогла ли ты стать обычной женщиной? Или разочаровалась в своём выборе и сотню раз проклинала себя за уход от меня? Нашла ли ты силу в собственном голосе? Или до сих пор считаешь его своим наказанием? Впрочем, мне этого уже не узнать.

Я пишу это письмо лишь для того, чтобы сообщить тебе о моей кончине...