Одуванчиковый страж

Я — Тень с серебряными когтями. Не та безликая мгла, что скользит по углам разгоняя пыль. А настоящая Тень с большой буквы. С рёбрами что были рождены самой луной и сердцем, что бьётся в ритме её дыхания. Моя клятва высечена на внутренней стороне век: «Пока она дышит — её не коснётся ни один ужас».

Мои будни похожи друг на друга. Ежедневная вахта в четырёх стенах её комнаты, что называют детской. Днём, когда кошмары забиваются в самые тёмные щели, чтобы солнце их не сожгло, сплю под кроватью, сливаясь с пылью и забытыми игрушками для маскировки. Ночью — выхожу на пост.

Помню, как появился. Ей было пять. Она нашла меня в шкафу, когда пряталась от грозы. «Ты кто?» — шёпотом, губы дрожат, а в глазах, где-то за страхом, искрит любопытство. Тогда я не ответил словами — просто вырос выше молний, заслонил собой треск стекла и вой ветра и крепко обнял. С тех пор я её Страж.

Её секрет, что я храню, пахнет железом и страхом. В тот вечер она увидела, как папа, обычно тёплый и смеющийся, кричал на маму так, что дрожали стёкла. А потом — звук падения, будто рухнуло что‑то огромное и живое. Она забилась под одеяло, а я — встал между ней и дверью стараясь защитить от этого мира. «Не смотри, — шептал я, — я закрою глаза за тебя».

Так родился наш договор: она не рассказывает родителям о том, что видела, а я — не пускаю в её сны то, что могло бы стать кошмаром.

Испытания приходят каждую ночь:

— Тени‑шпионы, посланные страхом: они шепчут у изголовья, пытаются пролезть под подушку. Я рву их когтями, и они растворяются с утухаюшим визгом.

— Звук шагов на лестнице — медленный, тяжёлый, шаркающий. Я знаю: это не папа. Это оно имитирует его походку. Я встаю у двери, провожу когтями по стене и шаги замирают прислушиваясь. А после уходят.

— Окна, которые вдруг становятся чёрными, как бездонные рвы, готовые поглотит всё живое. Я сажусь на подоконник, и мой свет (да, я умею светиться — но только для неё!) отталкивает тьму.

Мой долг — не дать ей проснуться от собственного крика. Когда она ворочается, хватая воздух, я кладу лапу на её плечо. «Это сон, — говорю я без слов. — Я здесь. Дыши». И она затихает, а я считаю удары её сердца, как молитву.

Однажды она спросила: «Ты устаёшь?»

Я хотел сказать «да». Но подумав, показал ей сон: поле золотых одуванчиков, где она бежит, смеясь, а я иду следом, и мои когти оставляют в траве не следы, а росу.

Ужас приходит не извне. Он — в тишине. Самое страшное понимать, что бывают моменты, когда я чувствую, как моя тень истончается, как силы уходят на то, чтобы держать барьер. И мне кажется, что я не справлюсь и исчезну. Тогда я вспоминаю её улыбку. Полную света, что затмевает утреннее солнце: «Ты был со мной всю ночь? Я чувствовала». И этого хватает, чтобы продержаться ночь.

Но всё имеет финал. Наступил день, когда она впервые сама открыла дверь в родительскую спальню. «Я знаю, что случилось, — сказала она маме. — Но я больше не боюсь».

И даже тогда я стоял рядом с ней, переживал и был наготове защитить её. Невидимый для взрослых и важный для неё. И когда она обняла маму, я почувствовал, как моя тень становится легче, а свет сильнее проступает сквозь моё тело. Моя работа почти закончена.

Сейчас я всё ещё сплю под кроватью. Но теперь — просто так, на всякий случай. Иногда она кладёт рядом конфету: «Для тебя». Я не ем сладости, но храню их в углу, как сокровища.

Сегодня ночью она спала без кошмаров. А я смотрел в окно, где луна висела, как серебряный коготь, и думал: «Может, мне пора на покой? Я ведь тоже могу отдохнуть?»

И впервые за много лет я улыбнулся. В отражении стекла на миг проступил мой истинный облик — не чудовища и не ангела, а того, кем она меня создала. Той самой силой, что рождается из любви и страха одновременно. Силуэтом, сотканным из её веры.

Я — то, во что она поверила. И пока она помнит — я существую.