Офицеры

Январь 1940 года, Карельский перешеек

Если бы мне год назад сказали, что я буду мчаться на проржавевшей полуторке сквозь финскую метель, спасаясь от шальных снарядов и при этом споря с лучшим другом о достоинствах женщин-снайперов, я бы рассмеялся тому в лицо и предложил лечь в «санаторий для буйных». Но вот он, Лёха, сидит напротив, закутанный в тулуп, как взъерошенный медвежонок, и с упоением доказывает, что идеальная женщина должна не только варить борщ, но и уметь вышибить глаз блохе с пятисот метров.

— Ты просто завидуешь, — прохрипел я, вжимаясь в борт. — Твоя Таня с Воронежа, я помню, максимум — из рогатки по банкам стреляла.

— Моя Таня, — передразнил он, пытаясь раскурить папиросу на ветру, — имела здравый смысл выйти замуж за счетовода и остаться в теплой квартире.

Шофер, мужик с лицом, вырезанным из мореного дуба, хрипло бросил через плечо:

— Помолчали бы, товарищи офицеры. Тут «кукушки» по деревьям любят на таких «тихих» охотиться.

Полуторка рывком рванула с колеи, и Лёха со всего маху приложился затылком о кабину.

— Вот, — с удовлетворением сказал я, — первое боевое ранение.

Он поморщился, потер шишку, а потом вдруг ухмыльнулся:

— Ладно. Снайперша так снайперша. Но борщ она все равно должна варить идеальный.

Только Лёха закончил свою тираду, как воздух с шипением разрезала ослепительная белая ракета. На мгновение застывший мир вспыхнул призрачным, нереальным светом – сугробы, исковерканные деревья, наши перекошенные лица. А потом этот свет погас, и на его место обрушилась адская какофония.

— Ложись! — заорал я, но было уже поздно.

Глухой удар! В бок полуторки врезалась очередь из автомата. Стекло кабины звонко осыпалось. Наш водитель, не издав ни звука, грузно повалился на руль. Машина, потерявшая управление, с грохотом въехала в сугроб и накренилась, зарывшись носом в снег.

— Вот тебе и засада, — сипло выдохнул Лёха, уже выдергивая из кобуры свой ТТ. — Прямо в лоб. Как по-джентльменски.

Из леса, пользуясь моментом, выскочило несколько темных фигур в белых маскхалатах. Стреляли на ходу, короткими, точными очередями. Снег вокруг нас вскипал от пуль.

— Какие, нахрен, джентльмены! — отозвался я, перекатываясь за колесо застрявшей полуторки и сдирая с предохранителя свой наган. — Болтали себе. Никого не трогали...

Лёха, припав к противоположному колесу, сделал два выстрела. Одна из фигур дернулась и рухнула в снег.

— Один готов! — крикнул он.

— Сейчас, еще будет? — рявкнул я, целясь в мелькающую между деревьями тень. — А у патроны еще есть?

— Нету! — парировал Лёха, перезаряжая пистолет. — Лопата есть, но она в кузове. Надо?

Стрельба усилилась. Пули цокали по металлу кабины, звеня разбитыми стеклами. Нас прижали. Шансов отстреливаться долго не было – ни гранат, ни диска к ППД. Только пистолеты да одно везение, которое таяло на глазах, как снег на мушке ствола.

И тут Лёха, сняв с пояса сигнальную ракетницу, озорно подмигнул мне.

— У тебя всё это время ракетница была? — рявкнул я.

О он резко встал во весь рост, не обращая внимания на свистевшие пули, и почти не целясь, выстрелил из ракетницы в сторону дороги, откуда мы приехали. Ослепительный шар красного огня рванулся в небо, прочертив по серому полотну заката кровавый след.

— Вызываешь подмогу?

— Нет, — Лёха снова нырнул за укрытие, отряхивая снег. — Сообщаю командованию, что мы нашли врага. Ну, или что враг нашел нас.

Финны, ошарашенные этим внезапным фейерверком, на секунду притихли. Этой секунды хватило, чтобы с дальнего конца поляны донесся нарастающий гул моторов и очередь из крупнокалиберного пулемета. Наша подмога! Услышав стрельбу, они подошли ближе, и сигнал Лёхи стал последней точкой на карте.

Давящий огонь со стороны леса тут же ослаб. Темные фигуры начали быстро отходить, утаскивая раненых.

Я облокотился на колесо, вдруг почувствовав дикую усталость. Руки дрожали.

Лёха подполз ко мне,его лицо было черным от пороха и мороза, но глаза по-прежнему смеялись.

— Видишь? Сработало.

— Ага. Вижу-вижу, товарищ сказочный...

— Лейтенант. — опередил меня Лёха.