Ожидающие радугу.

…Ранняя февральская ночь 192…*- го года неудержимо тянула его в непонятную свою глубину. В свете фар поблескивали лужи, мелькали деревья и кустарники…

Он остановил машину, черный «паккард», не доезжая окраин Касл Комба - живописной деревушки в двух часах езды от Лондона, и некоторое время сидел, стиснув пальцы на автомобильном руле, пытаясь усмирить чувства. Он и сам до конца не понимал, зачем поехал из Лондона в деревенскую тьмутаракань, зачем на ночь глядя мчался в дождь…

Потом он вышел на обочину дороги - на пустынном шоссе не было ни одного путника. Он стоял, опустив голову, лицо его охолодело. Он стал теребить на переносицекрупную, с ягодину, бородавку, и чувствовал, как у виска, заросшего серым кудрявым пухом, попрыгивал мелкий тик. Он начал набивать трубку, глядя в сторону остановившимся взглядом, так что половина табака у из - под вслепую двигавшихся пальцев сыпалась на асфальт.

Он чиркнул спичкой и чахлый огонек взметнулся возле трубки. Он вдохнул едкий, пахучий крепкий табачный дым и свежий ночной воздух.

Память услужливо напомнила ему о том дне, когда он пережил шок. Самый настоящий шок. Это было в тот самый день, когда он вышел к развалинам Гусятина - города, расположенного на самой границе между Польской Галицией и Россией, разделенного рекой Збруч на две части: польскую и русскую.

Он всегда думал, что описание разрушения храма сильно преувеличено, когда читал книгу плача Иеремии. Но при виде того, что в Гусятине сделали с хасидским храмом поляки, он без труда представил себе, что должны были сделать с Иерусалимом римляне около двух тысяч лет назад. Тяжелые орудия поляков, установленные на окраине городка, вместо того, чтобы разносить австрийские позиции, внезапно стали бить по Гусятину. Поляки разрушили каждый еврейский дом, пощадив лишь жилища своих соплеменников, и здание католического костела, они изгнали все еврейское население вплоть до последнего калеки. Он хорошо помнил, как евреи, с воплями и плачем перебирались на русскую сторону, в русский Гусятин, где православные воины разбили для них полевые палатки, поставили полевые кухни и кормили даром, устроили санитарную обработку и медицинский осмотр. Он помнил, как русские подпоручики и поручики, отчего - то смущаясь и краснея, отдавали ошеломленным хасидам свои шелковые и батистовые рубашки, теплые одеяла для детишек, мыло, папиросы, деньги…

Когда же к границе прихлынули отступающие польские войска, со всех сторон теснимые австрийцами и немцами, русские, православные, встали стеной - польских жолнежей пропускали неохотно, без всякого оружия (отбирали даже сабли у бравых польских хорунжих и ротмистров, не обращая никакого внимания на их причитания и возмущенные речи про шляхетскую честь, либо отвечая брезгливо, негромкой бранью сквозь зубы).

…А потом…Потом был получен приказ перейти границу…И русские войска проходили через разрушенный, просто так разрушенный поляками, и сгоревший пограничный Гусятин, проходили дальше, на запад, и на грязной дороге, обсаженной оголенными мокрыми березами, то тут, то там, на порогах разбитых халуп, с проломленными крышами и торчащими стропилами, лежали навзничь трупы убитых евреев, бродили промеж них не старые еще женщины, сидели в осенней грязи старухи, не отрываясь, пристальными глазами, в которых горели искры безумия, напряженно, с нечеловеческой тоской, смотрели на тела. Они даже не поднимали головы, не смотрели на проходившие войска. Освещенные багровым светом осенней зари старухи эти казались олицетворением того горя, которое война принесла людям.

А войска шли, войска проходили через Кругулец - ухоженный польский фольварк, не останавливаясь, почти сплошной, извивающейся гусеницей лентой. Жители фольварка с фарфоровыми радушными улыбками на лицах, то и дело выносили к дороге крынки молока, нарезанный аккуратными ломтиками хлеб, огурцы, луковицы, наливали молоко в глиняные кружки, совали хлеб и улыбчиво рвали из рук мятые рубли и трехрублевки, сыпали в подолы и карманы мелочевку. А рядом вился лохматый, добродушный хозяйский пес, доверчиво ластился и, незлобно полаивая, усердно вилял хвостом…

На закате дня, владелец аккуратного польского фольварка, посмеиваясь чему - то своему, вздернул, прямо на глазах проходящих мимо войск, в леске, начинавшемся сразу за фольварком, своего кобеля…Казнил из - за того, что не мог научить пса злобе…Русские войска шли через приграничный польский фольварк, шли бесконечной лентой, а на суку, в леске, уже облепленный роем жирных, синих мух, висел добрый барбос…

Ночью, проходящие через фольварк, казаки спалили аккуратный польский хуторок. Возле повешенного пса качался теперь хозяин фольварка…Это он хорошо помнил…

А еще он умел слушать. Он хватал обрывки разговоров, отдельные фразы, даже слова. И запоминал. Память об услышанном у него была отличная.

…Он был завсегдатаем лондонских клубов. Своеобразным, конечно, но в Лондоне привечали чудаков, впрочем, если они не выходили за рамки приличий. Он не выходил и был принят в различных клубах британской столицы. В Англии - клубы, в России - великосветские салоны. Британский клуб - это истеблишмент, это - власть, информации и секреты государства. Решения, принимаемые за бокалом брэнди в стенах какого - нибудь лондонского «Гаррик - клуба» проходят в кабинетах на Даунинг - стрит 10…

Опустив голову, он пересекал огромные гостиные залов в клубах из одного конца в другой, делая вид, что где - то там, на другом конце увидел старого знакомого и торопится к нему. Он слонялся без дела, раскланивался, улыбался, махал рукой, отпускал ничего не значащие и никому не адресованные реплики. А вечером, дома, выкладывал свой «клубный улов» и сортировал «добычу». Что - то из добытого он использовал в своих собственных интересах, а что - то с выгодой продавал на сторону, например, русскому торговому атташе Фаддею Федоровичу Кроуни, между прочим, шотландских кровей…

Но сейчас, на обочине пустынной дороги, он думал не о вероятной выгоде. Он думал о том, что людям с расчетливыми сердцами недостает порой чувства долга. А кто не имеет чувства долга, тот не уважает себя. Он себя уважал.

Внезапно он принял решение. Может быть, нелепое решение. Как знать…Но, черт возьми, самые нелепые поступки человек совершает всегда из благороднейших побуждений! Разве это не так?

Он сел в машину, достал из внутреннего кармана твидового пальто блокнот и торопливо набросал текст письма…

«Совсем недавно мне довелось присутствовать недавно на полуофициальном собрании, самым неожиданным образом открывшим для меня огромную тайную и в высокой степени опасную, на мой взгляд, работу. Подобные инициативы, свидетелем которой я стал в одном из лондонских пабов, по - моему могут иметь единственно гибельный результат: толкнуть Россию в кровавую политическую и бесконечную борьбу, обрекая народы, не только российский, но и европейские, на новые нечеловеческие страдания. Участники полуофициального собрания готовы с энтузиазмом взяться за разрушение российской государственности. Это предельно озлобленная «старая эмигрантская гвардия», желающая реванша и до сих пор не смирившаяся. У этих людей много союзников, они будут требовать самых решительных действий. И таковые последуют - можно не сомневаться…».

…Письмо он дописал уже в предрассветном сумраке, в своей машине, а конверт у него был приготовлен загодя. Оставалось только, уставясь покрасневшими глазами на конверт, вывести адрес: «Лондон. Бречейн плейс. Российское посольство. Экономическому советнику Кроуни»…

=============

Ранняя февральская ночь 192…*- го года - некоторые иностранные критики заметили в свое время, что хотя многие романы, например, все немецкие, начинаются с даты, только русские авторы, в силу оригинальной честности отечественной литературы - время от времени не договаривают единиц.