Ожившая грамматика

Экзамен по древнегреческому языку на филологическом факультете был не просто испытанием, а событием мистического порядка, сравнимым разве что с извержением Везувия или приходом весны в отдельно взятой общаге. Преподаватель, профессор Семён Наумович Гинзбург, седой и аскетичный, напоминал ожившего стоика: он верил, что язык Гомера и Софокла нельзя выучить: им можно только заболеть. Или, наоборот,исцелиться, в зависимости от количества пропущенных лекций.

Третьекурсники Катя, Маша и Леня, он же «Ленчик», готовились к этому экзамену с отчаянием людей, которых приговорили к расшифровке клинописи наощупь. Их учебник, великий и ужасный «Афины» под редакцией Слободчикова, был испещрён не только ударениями и придыханиями, но и маргиналиями, переходящими в философские рассуждения о бессмысленности бытия.

— Слушайте, — сказала Катя в ночь перед экзаменом, сидя на подоконнике в общажной кухне. В кастрюле на плите доходила гречка, символизируя их тоску по Элладе. — Я больше не могу учить оптатив. Это наклонение желания, которое никогда не сбудется. Оно издевается.

— Давай просто возьмём и скопируемвсё, что есть в последнем билете, — предложил Ленчик, пододвигая к себе засахаренное печенье. — У нас же есть шпаргалки. Семён Наумович всё равно близорукий, как крот. На прошлой лекции он поздоровался с вешалкой.

— Нет, — мрачно сказала Маша. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на раскрытую книгу с видом прорицательницы. — Мы сделаем иначе. Мы будем читать вслух. Профессор Гинзбург всегда говорит: «Фразы из учебника надо произносить с чувством, тогда они обретают энергию логоса».

— Ты предлагаешь читать учебник вслух, чтобы сдать экзамен? — Катя поперхнулась гречкой,которую взяла попробовать.

— Я предлагаю создать акустическую иллюзию эрудиции, — поправила Маша. — Пусть слышит, как мы старательно надиктовываем сами себе древнегреческие истины.

Ленчик пожал плечами, открыл учебник на разделе «Тематические глаголы» и, старательно имитируя афинскую дикцию, продекламировал первое попавшееся предложение:

— «О девочка, принеси воду!» — провозгласил он, глядя на закопченный потолок.

В кухне повисла тишина. Гречка перестала кипеть. Катя моргнула.

— И? — спросила она.

— Ничего, — разочарованно сказал Ленчик. — Воды не принесли.

— Потому что ты не девочка, — резонно заметила Катя.

Тогда Маша, вздохнув, взяла учебник в свои руки. Её палец скользнул по странице, остановившись на упражнении, посвященном императиву.

— Ладно, — сказала она. — Если уж суждено провалиться, то с музыкой.

Она выпрямилась, придала лицу выражение античной трагической маски и чётко, по слогам, прочитала фразу, которую они переводили уже битый час:

— «Граждане, защищайте городские стены! Строители, приносите камни! Воры, бегите прочь!»

На секунду ей показалось, что за окном что-то изменилось. Но нет. Общага спала. Только где-то внизу, на первом этаже, хлопнула дверь, и раздался цокот быстрых шагов.

— Видишь? — уныло сказал Ленчик. — Стены стоят, камней нет, воры…

Договорить он не успел. Потому что в этот момент дверь в кухню с грохотом распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся парень с соседнего этажа — Артём с истфака, которого в общаге знали как тихого летописца, никогда не бегающего даже за пивом.

— Там! — выдохнул он, хватаясь за косяк. — Там мужики какие-то! В темноте!

— Какие мужики? — насторожилась Катя, инстинктивно хватаясь за кастрюлю с гречкой как за метательное орудие.

— Я не понял! Я спал, а потом просыпаюсь — слышу голос. Женский, но древний. Говорит: «Граждане, защищайте стены!» Я думал, телевизор. Выглянул в коридор, а там! Там трое здоровых мужиков в туниках и сандалиях пытаются оторвать от стены пожарный щит! А какой-то мелкий тип в рваной хламиде бегает вокруг них и орёт: «Камни, говорит, приносите!» А потом прибежала вахтёрша тётя Зина, увидела это и как закричит! И все они ломанулись по лестнице вниз!

Девушки переглянулись. Ленчик медленно закрыл рот, который открыл было для очередной декламации. Катя опустила кастрюлю.

— Это ты… — прошептала она, глядя на Машу. — Ты только что прочитала фразу.

— Я… это… — Маша побледнела, но не растерялась. Она схватила учебник и перелистнула страницу назад. — Это случайность. Галлюцинация на почве стресса. Давайте проверим гипотезу.

— Какую гипотезу?! — взвился Артём. — Там, может, сейчас полиция приедет!

— Тишина в зале, идёт научный эксперимент, — отрезала Маша. Она нашла нужное предложение, откашлялась и, глядя прямо в глаза Ленчику, произнесла:

— «Мальчик, не ешь сыр! Он слишком острый!»

Ленчик, который как раз в этот момент зачерпнул из пакета плавленый сырок «Дружба» и уже подносил его ко рту, замер.

— Это шутка такая? — спросил он с набитым ртом.

— Ешь, ешь, — нервно сказала Катя.

Ленчик откусил. Прожевал. Потом его лицо медленно приобрело оттенок переспелого помидора.

— Воды! — прохрипел он. — О девочка, принеси воды!

Катя, чертыхаясь, подставила ему кружку из-под чая. Ленчик выпил залпом, с трудом переводя дыхание.

— Ну, сыр был обычный, — прошептал он, вытирая слёзы. — «Дружба». Но когда я его попробовал… мне показалось, что я съел кусок перца халапеньо, завёрнутый в наждак.

— Итак, — голос Маши дрожал от возбуждения, — мы зафиксировали два случая: материализация субъектов по императиву и изменение вкусовых качеств объекта по запретительному наклонению. Есть ещё фразы в имперфекте. Аористе. Боже, да мы открыли новый лингвистический принцип!

— Мы открыли то, что нас сейчас отчислят за организацию беспорядков в общежитии! — простонала Катя. — Закрой книгу!

Но было поздно. Дверь в кухню снова открылась. На этот раз вошла тётя Зина, вахтёрша, красная и решительная. За её спиной маячил комендант.

— Так, — сказала тётя Зина. — Это у кого тут греческий? Я слышала, как из вашего окна командовали.

Маша попыталась спрятать учебник за спину, но он, словно живой, выскользнул из рук и упал на пол, раскрывшись на разделе «Склонение существительных среднего рода».

— Это не мы, — быстро сказал Ленчик, икая. — Это… у нас тут лампочка мигала. А у вас там, говорят, стены защищали. Это, наверное, историки. Они любят стены.

— Историки спят, — отрезал комендант. — А у вас тут гречкой воняет и цитаты раздаются на всю округу.

В этот момент Катя, движимая странным, почти суицидальным чувством юмора, наступила на учебник, чтобы закрыть его ногой, но вместо этого случайно прочла вслух строчку, которая оказалась прямо под её тапком:

— «Кот спит на ковре».

Тишина стала абсолютной. Все посмотрели на пол. Там, где минуту назад был только линолеум с пятнами неизвестного происхождения, материализовался огромный рыжий кот с мордой, выражающей глубочайшее презрение ко всем присутствующим. Он развалился, заняв полкухни, и громко замурлыкал.

Тётя Зина медленно перекрестилась. Комендант сделал шаг назад. Артём с истфака, который, казалось, уже достиг предела своих сегодняшних впечатлений, тихо сполз по стене.

— Это… — прошептал комендант, глядя на кота, который был совершенно материален и явно не собирался никуда исчезать. — Это вообще законно?

— Семён Наумович говорил… — начала Маша, но её перебил оглушительный звонок в дверь кухни. На этот раз пришли полицейские, которых вызвал Артём, пока бежал наверх. Они сообщили, что у них заявление о трёх мужчинах в туниках, которые пытались похитить огнетушитель и пожарный рукав.

Ночь все провели, давая показания.

Кот остался. Полицейские, осмотрев место происшествия и не найдя «беглецов в античных одеждах», но обнаружив абсолютно реальное животное, которого никто никогда не видел раньше, списали всё на массовый психоз и некачественную гречку.

Утром, бледные, но решительные, Катя, Маша и Ленчик пришли на экзамен к профессору Гинзбургу.

— Ну-с, — сказал профессор, поправляя очки и глядя на их осунувшиеся лица. — Я вижу, подготовка была изнурительной. Кто тянет билет?

Маша, как самый стойкий боец, вытянула листок. Там был текст для перевода. Она взглянула на него, и её глаза расширились. Это был тот самый параграф об императиве. Та самая фраза про граждан и воров. И ещё несколько новых.

Она начала переводить, тщательно подбирая слова, стараясь не менять наклонение и не придавать голосу лишней повелительной интонации. Профессор слушал, изредка кивая.

— Хорошо, — сказал он, когда Маша закончила. — Зачёт. Но один совет на будущее, молодые люди. Я всегда предупреждаю своих студентов: древнегреческий — это не мёртвый язык. Он просто очень терпеливый. Он ждёт своего часа. И если вы произносите фразу в императиве, будьте готовы к последствиям. Особенно если вы делаете это трижды за ночь.

Девушки переглянулись. Откуда он знает?

— А теперь, — профессор отложил зачётку и посмотрел на них поверх очков, — я бы хотел, чтобы вы мне объяснили, почему сегодня утром в моём кабинете, на моём антикварном ковре, спит огромный рыжий кот, которого я никогда не видел, и требует, судя по его наглой морде, сметаны?

Ленчик открыл было рот, чтобы сказать что-то вроде «ὦ γύναι, φέρε ὕδωρ» (о женщина, принеси воды), но Катя вовремя зажала ему рот ладонью.

— Это подарок, Семён Наумович, — выпалила Катя. — За вашу… э-э-э… энергию логоса.

Профессор подозрительно посмотрел на них, потом перевел взгляд на дверь, за которой раздалось требовательное «мяу», и вздохнул смиренно, как настоящий стоик.

— Ну что ж, — сказал он. — Ἄγε δή. Пойдёмте, посмотрим на это чудо герменевтики.

С тех пор на филфаке ходит легенда, что на третьем курсе древнегреческий лучше всего сдаёт та группа, у которой в общежитии живёт рыжий кот. Он никогда не спит на ковре, требует только дорогой паштет, и его ни в коем случае нельзя кормить сыром «Дружба». Говорят, слишком остро реагирует.