Оглашенный. Перелётная птица (вампиры, повседневность, гротеск 12+)

Взгляните — бродит он с увядшею душой,

Своей ужасною томимый пустотой,

То грусти слезы льет, то слезы сожаленья.

Напрасно ищет он унынью развлеченья;

Напрасно в пышности свободной простоты

Природы перед ним открыты красоты;

Напрасно вкруг себя печальный взор он водит:

Ум ищет божества, а сердце не находит.

Пушкин А. С. - Безверие

Часть 1. Грачи улетели

Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И прячешь, как перстень, в футляр».

Борис Пастернак — В больнице

1.

Где-то в начале нулевых.

Весна такая мокрая и промозглая тускло освещала вагон электрички. Серые тучи повисли над проводами. Грачев Рома не спал. Прислонившись к холодной стене, он старался не смотреть на женщину на соседней лавке. В руках её была книга, на желтоватой обложке которой черной тушью был изображен разлохмаченный мужчина в пальто. Крупными буквами написано “Преступление и наказание”.

В вагоне было уже не так полнолюдно после Одинцово. Скоро, через пару минут должна быть его остановка.

Эта была двадцатая весна в его жизни. Рома знал, что если пережить этот неприятный период с тающими сугробами и серыми унылыми тучами, то обязательно в апреле появится чувство освобождения. Как гора с плеч. Когда уйдут противные ветра, выглянет ласковое теплое солнышко, защебечут птички. Главное пережить. Но, уже подъезжая к своей станции и выходя из холодного вагона, согревшегося дыханием пассажиров, он не чувствовал, что осталось еще немного, он только знал это.

На станции Рома прошел до края платформы. Спрыгнул вместе со всеми “зайцами” и пошел через рельсы. Там он без всяких проблем ступил на дорогу. Это был западный район Москвы со старыми пятиэтажными кирпичными домами, недалеко от станции.

Подходя к дому, Грачев почувствовал, что у него на душе накипает чувство раздражения. Он знал, что Марина, его жена, спросит, как он отработал этот день в надежде, что неделя окончилась благоприятно, и жизнь входит в свое русло. Ему не хотелось признаваться, что уволился. В то же время было стыдно ныть, что всё опостылело, и он просто не увидел смысла в работе.

Еще неделю назад Рома устроился грузчиком на склад. Туда шли либо пьющие, либо те, кто хотел отсидется до нахождения более достойной работы. Он был из второй категории. На складе порой люди скучали. Был не сезон. Работы находилось мало. И промозглая весна, а также хандра, которая мучила его в этот период заставили Рому отступиться от первоначальной надежды, что все наладится с работой и Марине не придётся самой работать. Она наконец-то начнёт нормально учиться в институте.

Грачев и сам недавно учился в институте на вечернем. Но на втором курсе ушел. Он, как будто долго не мог находиться на одном месте. С одной стороны, ему было неприятно вести праздную жизнь, но в то же время он и не мог заставить себя сидеть столько времени на парах, слушать лекции по истории, литературе, русскому языку. Всё это он проходил в школе и надеялся получить волю, когда наступит совершеннолетие… Но взрослая жизнь не оправдала ожидания.

Уже стемнело, Рома сидел на лавке возле подъезда. Мокрый снег падал на его черную шапку, таял и впитывался в ткань черной куртки, оставался серыми пятнами на светлых джинсах. Ему было скучно идти домой, не хотелось расстраивать Марину. Не хотелось о чём-либо говорить. Он верил, что просто не настал его час, когда придёт желание, и жизнь будет течь, а он её не замечать.

Марина встретила, как всегда, приветливо. Она заботливо сняла холодное и мокрое пальто с Ромы, забрала у него ботинки и поставила на батарею сушиться. Они не сказали друг другу ни слова. Она смотрела на него с любовью. Он был сер и хмур.

Девушка пошла разогревать чайник. Включила также конфорку, чтобы разогреть суп, поставила кастрюлю на огонь.

-Мне предложили работать в ночную смену, - не поднимая глаза от тарелки тихо сказала Марина, когда они с Ромой сидели уже за вечерней трапезой.

-Зачем? -как-то отрывисто спросил Рома.

Молодого человека в этот момент перекосило. Он смотрел в свою тарелку и доедал остатки бульона с картошкой. Ему показалось, что Марина поняла, что он вновь уволился с уже с четвёртой работы за полгода. Рома думал, как Марина может быть такой чуткой.Его раздражало, что она разрешает ему поступать как он захочет, и не злится, что супруг поступает как слабак. Ему нужен был твердый стимул, он хотел, чтобы кто-то заставил его делать скучную работу, чтобы заставил учиться. Но Марина готова была потакать его детским слабостям, а он не мог сопротивляться заботе.

-Как отработал? - спросила она Рому, наливая чая. Грачев уже отогрелся и потеплел, в том числе и от заботы.

-Нормально, - сказал он, сам не ожидая, что так невольно решит проблему объяснений причин увольнения.

-Не слишком далеко ехать?

-Нормально, - ответил Роман, даже как-то воодушевившись.

-Что было интересного на работе? - с интересом спросила Марина, прижимая кулак к груди и как бы надеясь на положительный ответ.

-Коробки перетаскивали из угла в угол, - не задумываясь сказал молодой человек, - было очень интересно.

Марина, как всегда, не поняла юмора и вздохнула с облегчением, поскольку на лице у Ромы было спокойно и его уже не омрачала туча.

Они жили в Москве, но он нашел работу в области. В один конец следовало ехать сорок минут на электричке. Зарплата была маленькая, а работу грузчиком за столь маленькую зарплату он мог найти и поближе. Данный момент его смущал, и Рома находил в нём признаки своей неудачливости.

Он не знал, что происходит с ним, когда Марина оказывалась рядом. С одной стороны он хотел устроить бузу против её заботы, с другой всё время делал обратное: молчал, ворчал, иногда был приветлив, иногда хмур, но целом позволял делать с собой всё, что она захочет. Его протест мог только выразиться в неподвижности, в многочасовой тишине, в отказе пойти в кино, но даже здесь он был невольником чувства обязанности за то, что Марина подобрала его как щенка с улицы и теперь заботилась о нём.

Они оба были из детдома. Но она прожила там всего полгода, а он пробыл там восемь лет с короткими перерывами на проживание у родственников.

2.

Из ранних воспоминаний детства Рома помнил многое, но всё это казалось ему загадочным и более реальным, чем теперешняя его жизнь. Первое время в детдоме он думал, что это скоро закончится. Он снова будет жить где-то с мамой, бабушкой и отчимом. Только не там, где раньше, потому что чувствовал, что целиком прошлого не вернёшь, значит нужно было вернуть хотя бы часть.

И часть периодически возвращалась, но не та, которую он хотел: возвращалась жизнь с бабушкой в прежней, но теперь уже пустой квартире. Бабушка возвращалась тоже не целиком, потому что периодически забывала то выключать свет, то воду, то газовую конфорку, после того как оставляла ее без масла и теста, чтобы сделать блины. И о них она, конечно, тоже не вспомнила, когда уходила в магазин за продуктами. А когда возвращалась, Рома уже выключил плиту с накаленной сковородой.

Но всё же ему казалось, что не всё уж так и плохо. Он вообще не видел в этом ничего плохого, кроме свалившегося груза забот.

Бабушка была доброй, гладила его по голове и приговаривала: “Сиротинушка, ты моя”. Рома ей обещал, что придумает, как им прожить, ведь по телевизору преподносили массы идей и главное из них была разбогатеть. Может быть, он и не обратил внимание на телевизор, на новости и продолжил жить своей прежней жизнью, если бы не почувствовал, что не пришло время задумываться и делать выводы.

Рома начал собирать бутылки, алюминиевые банки, разносить почту. Позабыл о школе, решил, что она больше не нужна. Ему казалось, что четырех классов достаточно, чтобы быть умным. Мальчику нравилось бродить по улицам, суетиться. Иногда у него была компания, иногда он бродяжничал один, но всегда возвращался домой. Идея разбогатеть нравилась Роме, но все-таки больше нравилось гулять целый день, воля вдохновляла, отсутствие поучений давало свободу.

Множество таких, как и он мальчиков и девочек сбегали из дома, собирались в стайки и бродяжничали по вокзалам и площадям, создавая свои маленькие сообщества. Была перестройка и приходилось перестраиваться.

Бабушку быстро сдали соседи, видимо, не понравился запах горелой занавески, которую случайно сдуло на плиту, а также дыма, который потом заполнил помещение кухни. Рома Грачёв оказался в детском доме. Там его мыли, стригли, чтобы вши не ползали по голове, а также кормили и учили. Этим всем занимались сотрудники детского дома. Воспитывали его сверстники и старшие ребята.

Еще он считался больным, потому что иногда у него случались приступы эпилепсии. Но почему-то, когда он был предоставлен сам себе и отчасти бродяжничал, то не знал были они или не были. А в детдоме он точно знал, что они были.

Однажды его положили в больницу.

Он разглядывал потолок в больничной палате и представлял, что стыки между плитами — это ручейки, которые приподнимают желтую гладь штукатурки. Навязчивая идея не покидала его ум, он хотел сам пройти по этой глади, дойти до конца потолка и влезть в темный квадрат вентиляции, который закрывала решетка с обрывками порванной паутины. Ему было двенадцать лет, он уже чувствовал себя взрослым, хотя и знал, что воспринимают его как ребенка.

В какой-то момент в палате остался он один. Тогда недолго думая, вышел в коридор, спустился на лифте на первый этаж. Выжидая в коридорчике, отделанном светлой плиткой, мальчик мучился, что его сейчас найдут и застигнут врасплох, схватят и поведут опять в палату. Грачёв содрогнулся, когда кто-то сжал его руку сзади, очень слабо, но ощутимо. Он рывком обернулся и увидел белобрысую девчонку ниже себя на голову.

Он смотрел на взлохмаченные светлые волосы, две жиденькие маленькие косички, на глаза за черепаховыми оправами очков, такие серые и слегка выпученные.

-Привет, - сказала она тихо, приветливо улыбнувшись и верхняя губа ее задралась высоко, так что стали видны бледные розовые десна и желтые неровные зубки, - ты ждешь кого-то?

Это была девочка, с которой он познакомился здесь в больнице, хотя не так давно успел увидеть ее в детдоме. Он еще никогда не видел таких девочек, которые не обижались на колкости, могли внимательно слушать, а самое главное относились с серьезностью и пониманием к сказанным словам. Как будто она не разумела шуток и всегда воспринимала происходящее всерьез. Марина была словно не от мира сего.

-Будешь пирожок? - и девочка открыла белый пакет-майку с черным силуэтом женщины в шляпе. Оттуда очень приятно пахло сдобою, так сильно, что Рома невольно почувствовал подташнивание.

Два пирожка с капустой или картошкой (Марина не знала, точно) Рома положил в небольшие карманы по бокам больничной рубашки. Они приятно оттопырились. Ватрушку он съел в мгновение ока. Девочка взволнованно смотрела ему в рот, наверняка удивляясь скорости, с которой пропадала сдоба.

-Может тебе воды принести? - пискнула Марина, ей было страшно, что Рома может поперхнуться. Спустя секунду он уже бил себя в грудь, тихо приглушенно кашляя в кулак.

-Вот, возьми, - она протянула весь пакет. Там еще было прилично пирожков и ватрушек. Но Рома отказался, сказав, что ему на первое время хватит.

Девочка поинтересовалась, куда он собирается. Рома честно признался, что за «красивой» жизнью. Он уже и раньше жаловался Марине, что ему тут не нравится, и душа стремится обрести счастье в лучших краях. Ему хотелось действовать на воображение Марины образными фразами.

-Давай, я тебя провожу, помогу пальто одеть, ты же не хочешь пойти в пижаме на улицу? - жалостливо сказала Марина.

-Валя-я-й, - согласился Рома не без презрения в интонации. Ему в каком-то смысле было смешно, что Марина не проситься в лучший мир красивой жизни вместе с ним, а всего лишь хочет помочь, чтобы он не замерз.

Гардеробщица закрыла железную решетку на замок и пошла домой. Подходило время ужина. Скоро могли хватиться Ромы и Марины. Дети быстро прошли по коридору, пролезли через большое отверстие между железными прутьями кем-то услужливо отогнутыми в стороны до них и попали в лес из пальто и курток.

Рома по-хозяйски снимал пальто и мерил. Он не знал, где конкретно его, да ему было и непринципиально какое брать, лишь бы было теплым и удобным. Марина спрашивала какое именно пальто Ромы, но не получив внятного ответа, просто вешала скинутую мальчиком одежду на место, едва дотягиваясь до нижних крючков.

Прежде, чем выйти, Марина одела на себя пальто и ботинки, в которых пришла и вслед за Ромой пролезла между прутьями решетки.

Дети вышли в синие сумерки. Под ногами иногда хрустели опавшие листья, ветра не было, ощущалась какая-то таинственная неуловимая аура, когда смена времени года переходит из одной в другую. Чувствовались последние дни октября.

Расстались Рома с Мариной у решетчатого забора больничной территории, где калитка всегда была открыта для прохода. Марина предлагала взять пакет с пирожками, говорила, что ей еще принесут, но Роме не хотелось нагружать себя лишним скарбом. Он сказал ей на прощание что-то не по-русски вроде “Чао”, слово, которое должно было обозначать “Пока”, но получилось, что-то вроде “Еще увидимся” (или “Ща”), так по крайней мере показалось девочке. Мальчик, ушел шлепая большими сапогами не по-своему размеру в пальто не со своего плеча и без шапки. Пальто скрывало пиджак, а также больничную рубашку и штаны.

Марина побрела обратно в больничную палату, она думала о Роме, о том, что ей бы хотелось иметь его точный адрес или номер телефона, чтобы позвонить и узнать, как он добрался.

3.

Счастье у Грачева Ромы имело цвет. Когда он был с мамой, это был голубой, даже серый, потому что ее домашние халаты из ивановского текстиля имели много сереньких белесых цветочков. Потом цвет счастья стал рыжим, почти оранжевым с золотистой корочкой (немного подгорелой), как у курицы, которую бабушка запекала по выходным. В детдоме цвет счастья снова стал белесым в цветочек, но оно было таким недостижимым и уходило со временем, линяло. И вот цвет радости и счастья стал желтым и красным, цвета кетчупа и горчицы. Но, конечно, не той зеленоватой горчицы, что продавалась в магазинах.

Часто Рома слышал от ребят, что хорошо бы очутиться в “МакДаке”, все ребята и девчата туда хотели, хотя сам Рома и не находил в этом заведении ничего интересного. Но так как прислушивался к мнению других, чтобы лучше воспринимать их представления, то и сам проникся мыслью, что здорово было бы там очутиться.

В тот октябрьский вечер, когда Рома покинул больницу, прежде всего, его мысли были устремлены, чтобы поехать в Москву и посмотреть Макдональдс. Он приблизительно знал, где находится вокзал, больница была недалеко от него.

Вокзал нашелся не быстро, но зато Рома получил мелочевку от случайного прохожего, у которого спрашивал дорогу. Быстро смекнув, Рома решил подзаработать. Хоть шапки у него и не было, он ходил по вагонам, пел “Белые розы”, растягивая грязными ладонями носовой платок, который нашел в кармане пиджака.

Это была небывалая свобода. Проходя пятый вагон, он почувствовал усталость, но бодрость духа не покидала его.

Прислонившись к раздвижным дверям шестого вагона, где уже было достаточно народа, чтобы выступить, он ощутил, как мурашки проходят по всему телу. Посмотрел на тусклую светлую точку одной из ламп и ему показалась, что она начала быстро двигаться к нему вдоль по центру потолка и становиться зеленой. Потом он помнил, как упал, пытаясь зацепиться за невидимую стену.

Закончил он приключение на больничной койке, правда уже не на той, с которой так ловко ему удалось убежать.

Однажды он спросил у Марины Мамочкиной, каким цветом она видит счастье. Она ответила ему, что это металлический цвет переливающейся кожи драконов на обложке её фэнтезийных книг. Она ему прислала эти книги. Рома их иногда читал как сказки потом обменивал на что-то более стоящее, например, на чипсы или Ролтон у одноклассника. С Мариной они пребывали вместе в одном детдоме, им доводилось не раз и болеть вместе.

В детдоме с девочкой мало кто разговаривал. Она не имела чувства юмора, не умела притворяться, была наивной и оказывалась готовой услуживать, если ей казалось, что она может чем-то помочь. Этим часто пользовались и девчата, и ребята, поэтому Марине больше нравилось читать где-нибудь в углу книгу и не разговаривать ни с кем. С Ромой ей было веселее, потому что он ее не обижал. Сложно сказать защищал он ее или нет, но во всяком случае, мальчишки не так часто называли ее “очкариком”, “пуделем” за завивающиеся кудряшки ломких волос над головой только потому что Рома дал ей прозвище: “фея” за чтение фэнтези и “интеллигенция” - за казалось бы то, что тетя часто навещала Марину в детдоме и приносила с собой много вкусных вещей. Эти сладости были недоступны из-за дороговизны многим родителям и родственникам остальных ребят.

Мамочкина делилась этими вкусностями и с остальными, и с Ромой, в том числе. Ей было не жалко, но все же со многими ребятами было очень тяжело общаться, ведь ее не могли услышать и часто общались на свои темы. Рома, казалось, был из их среды, но отличался для Марины тем, что готов был ее вести за собой, никогда не был зол, в чём-то также был наивен. Только книг он не любил читать. Постоянным было только желание болтаться по коридорам, по двору или на чердаке и не общаться с учителями, он очень опасливо относился к ним, как будто они могли лишить его воображения и как будто навязывали скучную повседневную атмосферу.

Потом тетя Марины забрала её к себе. И с Ромой они вели переписку. Марина Мамочкина сама писала Роме Грачеву, он отзывался взаимностью ответных писем. Тем более, что ему больше некому было писать, ведь бабушка не отвечала на его письма из дома престарелых.

Иногда Роме казалось, что вот-вот за ним должен прилететь, как в песне, “волшебник на голубом вертолете” или приехать, но так же неожиданно и невозможно как в сказке, чтобы оборвать посредственную серую жизнь. Никто не мог бы это сделать так внезапно и волшебно, кроме Роминого отчима. Рома и сам не знал, почему ждал именно его.

В голове у мальчика не было даже никаких фантазий относительно матери, поскольку она всегда представлялась ему самому ведомой, а не ведущей. Он видел порой, что она не могла и не хотела решить его школьные проблемы, когда классный руководитель через Рому просил передать его маме прийти в школу. Он знал, что ей не стоит говорить, что школу он не любил и иногда прогуливал. Он знал, что она всего лишь сделает ему внушение или просто может махнуть рукой, поскольку ей и самой тяжело было понимать все эти тонкости обучения. Они были очень похожи, но не тянулись, как двое слабых не привлеченные слабостью друг друга. Мать могла дать тепло, понимание, что Рома не один и этого было вполне достаточно.

Бабушка имела более сильную волю, но уже не могла командовать, ей надо было помогать руководить, а помогать ни мать Ромы не сам Рома не имели терпения. Поэтому любые упреки самого старого члена семьи только сотрясали воздух. К тому же бабушка не была злобива и прощала к себе такое отношение очень быстро. Рома не знал точно, где сейчас бабушка, ему говорили, что она в доме престарелых, но у его бабушки была не то родная племянника, не то племянница ее подруги, которая хотела забрать ее к себе. Связь эта была загадочна и не понятна. Вряд ли Ромина бабушка и сама помнила точно о ней. Но Рома был уверен, что она никогда не могла забыть его, как и он ее. Он рассчитывал, что когда-нибудь смог бы найти бабушку, чтобы просто поздороваться с ней и сказать, что все в порядке.

Роме нечасто снились сны. Иногда это был набор бессмысленных действий, где он бежит от кого-то или прячется или, а за ним идет толпа и, может быть, даже не людей, а каких-нибудь инопланетян, или крокодилы или собаки гонятся за ним, а он прячется в уголке лифта внезапно появившегося здания. Иногда ему снился в туманной дымке отчим, но он не преследовал его, хотя словно был плодом одной фантазии с кошмарами. Рома доверял отчиму и не собирался убегать. Хотя и не собирался идти с ним.

Рома Грачев знал, что отчим не стал бы просто так бросать семью. Он не питал фантазий и не предстал себе как ни пытался, что мать может ожить и в один прекрасный день забрать его из детдома. Это было непривлекательно, потому Рома был оторван, скорее всего, по своей воле. Ему нравилась не просто бессмысленная свобода, а скорее контролируемая свобода, где можно было бы получить совет. Отчим никогда не ограничивал свободу Ромы, но мог направить его нужное русло. Отчим давал какую-то уверенность, как будто он шел только по ему ведомой дороге, Рома хотел бы иметь такую же уверенность. Этой уверенности так не хватало здесь в детдоме.

Роме иногда казалось, что он должен встретится с отчимом, но не чтобы выяснить, что произошло, ведь это не имело никакого значения, а как будто получить понимание самой жизни, инструкцию построения счастья

Достигнув зрелости, Рома поступил в университет по льготе, получил общежитие, но долго так не прожил. Он нуждался в том, кто с уверенностью сможет объяснить ему как поступать лучше. Марина всегда старалась занять место поближе к нему, словно ей нравилась непутевость и непонятливость молодого человека. Ей хотелось за кем-то ухаживать, ей казалось, что Роме непременно нужна помощь, тем более, он от нее никогда не отказывался. Возможно, она чувствовала, но не могла это сформулировать в голове, что все люди в душе своей добрые, просто следует их согреть доброй, если они не могут сами согреться. Ее привлекала и то, что Рома бы болен и страдал эпилепсией, ведь тогда можно было бы его не только согреть, но и вылечить. Возможно, она чувствовала, что он нуждался именно в ее помощи, просто не осознавала этой мысли.

Марина предложила жить с ней, тем более её тетя переехала и не могла общаться плотно с племянницей. По своему обоюдному убеждению, что нельзя так просто жить, молодые люди не заметили, как расписались. Роме казалось, что он облагодетельствовал Марину, Марине, что она имеет законное право ухаживать за Ромой и считаться его самой близкой родственницей.

4.

На следующий день после того, как Рома уволился Марине необходимо было уйти в институт досдавать какой-то экзамен. Они встали рано утром. Выпили чаю. У Грачева было ощущение, что ему тоже куда-то надо идти, но он силился, чтобы отогнать его. Рома смотрел на собирающуюся Марину с лаской, он еще не привык, что у него была жена. Периодически вспыхивало чувство упоенности, гордости, что так запросто можно быть взрослым и иметь жену. Женский пол казался Роме всегда загадочным, а Марина была такой простой, что он мог выставлять перед ней и свои капризы и амбиции. Иногда ему не нравилось, что она не хочет его остановить и поставить на место.

Было уже четыре часа дня, а Марина не возвращалась. Рома соскучился без компании. Ему надоело смотреть телевизор, он захотел сменить обстановку, но на улице было мерзко, шел холодный дождь, вид свинцового неба угнетал. Грачев ходил по квартире, то и дело заглядывая в окно. Потом он ненароком увидел ключи, висевшие на вешалке в коридоре — это соседка отдала Марине, прежде чем, уехать в отпуск и попросила поливать цветы. Недолго раздумывая, Рома взял их. Он подумал, что можно немного убить время, поливая цветы. Да, и к тому же можно было бы рассчитывать на похвалу жены.

Он спустился на этаж ниже и не с первого раза открыв квартиру, сменил в очередной раз обстановку.

Грачев не нашел выключателя, да и не к чему ему было включать свет. Он вытер свои тапочки о коврик перед дверью, прошел в комнату. Начал рассматривать квартиру: она выглядела гораздо уютней, чем у них с Мариной. Все было убрано и даже на телевизор была накинута белая вязаная салфетка, лениво свешивающаяся одним уголком на серую пузатую гладь. На салфетке стоял горшок с маленьким круглым толстеньким кактусом.

Рома подошел к телевизору и зачем-то повертел в руках горшок, разглядывая колючки у кактуса. На окнах также были растения. Их было до того полно, что на подоконнике яблоку негде было упасть. В довершение - в углу стояла кадка с монстерой, над которой висела икона. Ему показалось, это просто красивой картиной. Поэтому Рома не испытал никаких чувств и продолжил осматривать квартиру.

Грачев помнил, что в квартире под ним с Мариной жила не слишком пожилая пара или может быть, даже и вовсе не пожилая, но ему показалось, что соседи уже старые люди, потому что они одевались по-советски, носили пальто. Хозяйка этой квартиры имела пышную советскую прическу, как будто ее волосы высохли и остались навсегда на голове сухим пышным светлым кустом.

После того как Рома поглазел на растения на подоконнике, оценивая сколько воды потребуется на полив, он решил пойти на кухню.

Это была маленькая хрущевская кухня. Все здесь было убрано заботливой женской рукой: миниатюрные эмалированные фигурки уточек, хрюшек и курочек с петушками, которое стояли на полочке над стиральной машиной, белая тюль, свисавшая прямо до батареи, растения в горшках на окне.

Серые шкафчики напомнили ему кухню, когда он жил с семьей. Рома не помнил, какой рисунок был на этих шкафах, поэтому теперь удивился, что это был цветочный орнамент. Когда он был маленьким ему казалось, что это линии пилы которые закручиваются и образуют неправильную звезду.

Холодильник был обвешан различными магнитами в виде фигур или просто квадратов с картинками и надписями: Сочи, Анапа, Крым, Туапсе. Были и иностранные надписи. Решив немного помедлив с поливом и найдя визуально ни банки ни лейке на открытом месте, Рому потянуло открыть холодильник.

Там на пожелтевшей решетчатой полочке стояло несколько банок с закрутками. На полочках двери лежала горчица и сыр, завернутый в целлофановый пакетик. На самой нижней полочке стояла бутылка, но без этикетки.

Рома закрыл холодильник, но спустя секунду снова открыл и взял полулитровую бутылку. Она была открыта и почти полна.

Рома подумал, что неплохо бы попробовать. Может это простая вода, которой можно полить цветы. И он глотнул из бутылки. Алкоголь обжег горло.

Молодой человек редко утпотреблял алкголь, и то, если его приглашали. Но так как в компании ему доводилось редко бывать, то и получалось, что он сосвем не употеблял. Рома сразу же вспомнил, как в детдоме они исподтишка от воспитателей пробовали пиво, а потом и водку. Как это было забавно. Его не терзали муки совести за то, что это был совсем не его холодильник. Ни одна его душевная извилина не повернулась, и он уже достал черствый заветрившийся сыр и закусил. На удивление настроение его поднялось, и он снова сделал глоток. Чтобы не упасть, Рома сел на стул и продолжил закусывать уже вареньем.

Когда банка кабачкового варенья подходила к концу, незаметно отворилась дверь. Фигура хозяйки квартиры с белой шалью на голове, которую объемно приподнимали светлые волосы застыла в косяке двери. Как раз в этот момент Рома подносил ко рту ложку.

Соседка всплеснула руками. Произнесла что-то вроде: “Батюшки…” и скрылась.

Грачев немного поежился на стуле, но продолжил есть варенье, поскольку был уверен, что ничего плохого не сделал. Он уже приготовился говорить, что пришел поливать цветы. И тут же ему пришла мысль в голову наконец полить цветы. Иначе его оправдание не было бы правдоподобным. Загвоздка была только в том, что он не мог встать и в принципе его всего тянуло к низу.

Время утекло и, когда пришел участковый, Рома уже не мог шевелить языком. Он выражал огромный протест, что его ведут не в собственную квартиру, а на улицу, да еще и в тапочках без куртки. Но участковый был на машине и довез его пьяного в участок.

5.

Утро Рома встретил на диване в участке. Он проснулся рано от яркого света солнца, которое проникало через зеленоватые окна без тюли. Это была небольшая комнатка с письменным столом, Рома лежал на старом диване и был накрыт какой-то телогрейкой, которую, видимо, не он первый использовал как покрывало.

Немного болела голова, а во рту было сухо и сладко. Казалось бы, оказавшись в совсем нерадостной обстановке, Роме следовало бы огорчиться. Но он, наоборот, почувствовал в себе силы. Единственное, что его потихоньку начинала грызть совесть, что за свой поступок придется отвечать перед Мариной, а потом извиняться перед соседкой, чего он точно не хотел.

Спустя короткое время в дверь вошел участковый: рыжий коротко стриженный молодой мужчина в форме.

-А-а-а, проснулся, - насмешливо сказал он, - наделал ты шуму вчера. Я тебя еле доволок до участка. Напугал свою соседку, можно тебя уже за это посадить… - закончил твердо и с серьезностью участковый.

-Что ей будет, она меня знает. Просто хочет мне насолить, - деловито сказал Рома. - Я цветы поливать приходил.

-Знаем, знаем, а заодно и выпить.

Участковый представился как товарищ Иванов. Он сел за стол. Грачеву не хотелось портить такой приятный момент, когда день еще начинался и чувствовалась свежесть утра. В комнате было тепло, немного душно от нагретого солнцем помещения. Было видно, как мошки пыли дрожат в воздухе, поблескивая, и неспешно циркулируют по лучу, прямо от оконной рамы.

Грачев помнил, как вчера тащил его товарищ Иванов, как просил Рома, чтобы он его не бросал, ведь молодому человеку совсем не хотелось идти домой, он желал продолжения банкета.

-Твоя звонила, - что-то записывая, сказал участковый, - скоро придёт. Вон посмотри - одежду тебе принесла.

Рома посмотрел за спинку кресла. Там действительно стоял черный пухлый пакет.

-Сейчас я ей позвоню и придет, нечего здесь рассиживаться, не гостиница. Вчера сказала не тревожить, типа больной, всё такое, - продолжал участковый. - Но пора и честь знать.

- Не надо, - выговорил – Рома. - Сам доберусь.

Он уже натягивал сапоги. Они как-то не лезли на его грязные ноги. Рома заметил, что носки его были все в засохшей пыли. На джинсах были видны пятна от грязи.

-А знаешь какой сегодня день? - сказал участковый, поддерживая одной рукой подбородок, а другой глядя на молодого человека, который щурился, потому что стоял напротив окна.

-Выходной, - проговорил Рома, во рту было сухо, и он искал на столе что-то вроде графина.

-Прощёное воскресенье, - сказал товарищ Иванов, - поэтому прощаю на сей раз.

-У вас нет водички попить? - Рома начал шарить в карманах куртки, которую уже успел одеть.

Участковый отвёл Грачева в туалет. Там Рома попил из-под крана. И вода показалась ему очень вкусной как никогда. Потом его вывели на улицу. Товарищ Иванов показал, как можно добраться до дома Роме на словах, хотя Рома прекрасно знал местность. Они попрощались.

Но молодой человек не планировал идти домой так быстро. День был светел, и настроение у Ромы было светлое. Даже скорее светло-серое, поскольку он не мог быть до конца рад из-за вчерашних происшествий, которыми сам сделал свою вину перед Мариной более тяжёлой. Все-таки он был не рад этому, не подумав изначально о том, что теперь привлек к себе еще большее внимание.

Не надо было ехать на метро, чтобы вернуться к тому дому, где он когда-то жил. Его всегда тянуло в это место. И он не раз в прошлом, возвращаясь из института, специально делал крюк, чтобы просто пройти через знакомую аллею с уже желтеющим газоном, пересечь двор с остатками железных качель, на которых он раньше когда-то катался в детстве и заржавевшим турником в виде большого колеса с сиденьями.

Он помнил, что когда-то в давно в детстве был зимний день, где он крутился вокруг железной трубы турника, держась за него одной рукой. Солнце весело сияло, а небо было синее-синее. И хоть в тот день никто из друзей не вышел погулять вместе с ним, Рома все равно был невыносимо счастлив, что было солнце, было воскресенье, что ему купили электронные наручные часы, что дома его ждал интересный мультфильм, который собирались показывать в три часа дня на Первом канале, а также что мама приготовила вкусный обед.

Он пришел в знакомый двор, чтобы еще раз почувствовать воспоминания, которые соединили его более яркое прошлое с блеклым настоящим. Словно настоящее было каким-то неправильным. В нем много чего не хватало. Раньше каялось, что счастье можно потрогать или прийти в него. Но теперь стало все сложнее: счастье должно было само как-то образоваться.

Но Роме все же хотелось, чтобы как в песне прилетел волшебник и дал ему какой-то волшебный подарок, который бы переменил его жизнь или хотя бы возможность не чувствовать на себе уныние, в которое он начинал все чаще впадать или вину в то, что он не может ничего с собой поделать.

Уже заснеженная знакомая аллея была пересечена следами ног, отчетливо виднеющимися на подтаевшем уже в порах снегу. Она шла далеко. Чтобы сократить путь Рома решил проделать несложный маневр с пересечением местности, которым пользовался не впервые. Единственная трудность этого пути заключалась в том, что пересекать необходимо было проезжую часть. Место было надёжным. Машины на этом отрезке дороги ездили особенно аккуратно, зная об особенностях местности, где даже был знак с бегущими пешеходами.

Начать несложный манёвр Рома решил с перекрестка. Он не ожидал, что внезапно появится машина, как раз в том месте, где он хочет перейти. Более того, Грачев не ожидал, что поскользнется на уже тающей наледи.

Видимо, водитель тоже не ожидал, что молодой человек сделает реверанс и поэтому вместо плавного торможения у машины получилось ударить парня в бедро, когда тот встал на ноги, как будто выпрыгнув из-под колес.

Водитель вышел из машины и помог Грачеву встать. Рома неспешно отряхивался, согнувшись. Видя, что с парнем не всё в порядке, водитель, который на вид был чуть старше Ромы, почесал затылок, нахмурился, потом спросил:

-Ты специально под колеса кидаешься? Бабла хочешь? Я тебе покажу, как деньги рубить, - это было сказано грубо, даже как-то с издевкой.

Рома промычал: “Ничего мне не надо, сам сбил, чего бычишь?!” - выпрямившись, сказал он, - «я просто переходил дорогу».

Завязывался конфликт. Водитель явно имел больше нахальства и самоуверенности, чем Рома, к тому же Грачев понимал, что не хочет сейчас создавать конфликтную ситуацию. Роме становилось обидно за то, что он является пострадавшим, на которого тут же стали клеветать.

Незаметно открылась задняя дверь машины, и оттуда вышел человек в черном пуховом пальто до колен, он был без шапки и в темных очках. Мужчина имел очень представительный вид, потому что из-под пальто виднелись выглаженные брюки, на ногах блестели черные туфли.

Машина, которая нечаянно наехала на Рому тоже имела представительный вид. Хоть Рома не сильно ее разглядывал, но оценил лоснящуюся на солнце иномарку по внешним достоинствам: широкий капот, низкая посадка, решетки радиатора будто ноздри красивого крупного животного.

Мужчина подошёл к молодым людям, давя кашу из снега под своими аккуратными туфлями и встал рядом с Ромой очевидно разглядывая его и не вынимая рук из карманов.

-Ромка, это ты что ль? - резко произнес мужчина, оглядывая сверху вниз Грачева и ударив его по плечу, - это ты, я так и знал!

Грачев пошатнулся и схватился за бедро, где был удар. Он молча смотрел на фигуру мужчины, на его бледное лицо, на котором выделялись темные очки, на бескровные бледные губы и не мог сообразить, кто его мог узнать.

Мужчина, как бы поняв замешательство, решил помочь вспомнить себя и снял очки. Грачев смотрел на светлые глаза цвета мутного льда: они не моргали и были каким-то стеклянным. У Ромы мелькнула мысль, которая была немного странна.

-Неужели это вы,…? - удивленно спросил он и замолчал. Рома словно оцепенел от неожиданности, что было похоже, будто он хотел назвать имя знакомца, но забыл. Он точно помнил его.

-Олег Владимирович, - сказал мужчина за него, - сильно тебя покалечили?

-Не знаю, - сказал Рома, потирая ушибленное бедро расцарапанной ладонью.

-Но, я смотрю, стоять ты, можешь. Ай-да ко мне, поехали, поговорим? Или у тебя дела есть?

Грачев немного поколебался и согласился, тем более Олег Владимирович сказал, чтот тот может позвонить и от него. Грачев был уверен, что Марина не обидится, если он согласится на предложение пообщаться со старым родственником, которого не видел, можно сказать, с десяток лет.

Олег Владимирович был очень дружелюбен и очевидно рад увидеть Рому. Дел у него, как и у Ромы в этот день не было, зато был энтузиазм для встречи.

Хотя Рома не представлял, о чем они будут говорить и ему даже было несколько страшно садиться в незнакомую машину, но все равно он почему-то доверял своему отчиму, который когда-то очень давно исчез из его жизни, но был неотделим от нее и которого он давно ждал словно волшебника.

6.

Грачев не мог бы сказать сколько жил с ними отчим. Рома думал, что хорошо помнит всю свою жизнь, легко доставая из памяти сюжеты детства и отрочества. Но всё равно со временем пазлы памяти перемешивались, и один сюжет как будто выходил вперед, загораживая собой тот, который должен быть следующим. Получилась неправильная хронология, в которой Олег Владимирович то в одних местах жизни Ромы должен был бы присутствовать, но он его не помнил, а в других отчима не могло быть, но почему-то неподвижный взгляд Олега Владимировича все равно попадал как будто в объектив Роминой камеры и был запечатлен на пленку.

Рома не мог бы точно сказать, как он относился к Олегу Владимировичу, когда был маленьким, это была и опаска и в то же время доверие, потому что Олег Владимирович влиял на маму и как будто управлял ею, а мама влияла и управляла Ромой. До Олега Владимировича жизнь была как будто не такой упорядоченной, у мамы не было возможности заниматься Ромой, он её не так часто видел. Бабушка помогала с уроками и водила в школу, контролировала Рому.

Когда в семье появился отчим, бабушка ушла на задний план, мама как будто вернулась. И тогда Рома тоже не узнал ее. Он думал и представлял свою маму одной, а она оказалась другой. Мальчик думал, что мама была умнее всех на свете, ответственнее и несла на себе много дел. Когда же она стала заниматься им, то оказалась, что мама сама часто путается в уроках, долго вникает в текст, очень переживает, что чего-то не понимает. Она и сама нуждалась в твердом плече.

Рома помнил, как не принимал отчима поначалу, и ему казалось, что это чужеродный элемент в доме, но постепенно Олег Владимирович расположил мальчика к себе. Рома помнил даже как он делал с ним уроки и навсегда запомнил фразу: “Не бывать тебе Ромка математиком, да и русский язык ты плохо знаешь, не хочешь учиться”. И действительно, Роме всё это было скучно. Особенно Олегу Владимировичу нравилось читать вслух Роме баллады Жуковского и Пушкина. Он помнил, как тот читал “Песнь о вещем Олеге” и с каким удовольствием и выражением выговарил слова под старину “отмстить”, “мчится” “рубились”.

А на словах, где змея выползает и обвивает ногу князю, Олег Владимирович улыбался и очень таинственно смотрел на Рому.

Были и неприятные моменты, связанные с жизнью с отчимом. Например, Рома иногда просыпался по ночам и ходил попить на кухню. Когда появился отчим, Роме стало неприятно ходить на кухню, потому что Олег Владимирович всё время сидел там и мог читать книжку. Да, и где ему было в общем-то сидеть, думал ненароком Рома, если в их трехкомнатной квартире все комнаты были уже заняты. Чтобы никого не будить, это можно было делать только на кухне.

Иногда к Олегу Владимировичу присоединялась бабушка, страдавшая от бессонницы, и отчим читал ей газеты. Ромин отчим был дружен с ней, хотя она не была так дружна с ним.

Рома молча входил на кухню, стараясь прикинуться каменной фигурой, памятником, который здесь был всегда, не оглядываясь на них он брал стакан, наливал воды, пил и как бы уходил, как будто его здесь и не было. Все это время он чувствовал спиной, что на него смотрят, разглядывают. Но никто никогда ему не говорил ни слова.

С одной стороны Рома не ощущал неприязни к Олегу Владимировичу, никогда не поминал его лихом, но мальчик чувствовал, что на отчиме лежит вина за смерть матери или часть вины. Она не могла не лежать, потому что перед тем, как его мама умерла от болезни, в доме случилась неразбериха: появилась незнакомая женщина, начались разговоры Олега Владимировича о том, что ему необходимо уехать, а бабушка стала его называть “упырем несчастным” и не хотела разговаривать с зятем, хотя до этого они ладили.

Мама и без того ревнивая, нервничала и запиралась в комнате, всё как будто катилось кувырком. Рома же притворился каменной фигурой тогда не только ночью, когда ходил за водой, но теперь уже и днём, когда Олег Владимирович что-то объяснял его матери за закрытой дверью спальни, но разговор этот был непонятен как будто на другом языке, и Рома не запомнил его смысла.

Грачев не чувствовал предательства по отношению к отчиму за то, что все-таки тот исчез из его жизни, оставив их с бабушкой, но понял уже тогда, что взрослые тоже совершают ошибки и что могут вести себя как им заблагорассудиться.

В глубине памяти еще были странные сцены, как Олег Владимирович целовал запястье матери, её объяснения, что она так лечится от своей болезни. Как бабушка рассуждала что лучше Роме подальше держаться от отчима, потому что он упырь и сосет кровь. Правда потом она его называла так уже без злости и даже с сожалением и всегда высказывала мнение маме, что не будет добра от этого человека.

Олег Владимирович никогда не ел и не спал, во всяком случае, как казалось. Но ко всему можно привыкнуть. И Рома привык и не задавал глупых вопросов, хотя он помнил, как пугал одноклассника, который его обидел, что позовет своего отчима, и тот высосет из него всю кровь, кричал ему: “Мой отчим - упырь!”.

Прежде чем уйти, отчим напомнил Роме сказ о вещем Олеге, который так любил ему читать. Он говорил, что жизнь - сложная штука и надо иногда жертвовать чем-то, ведь не знаешь, где можно оступиться. И он просил просто помнить о себе и если есть возможность даже поскорбеть, как в песни скорбели над могилой Олега княгиня Ольга и князь Игорь.

Когда исчез отчим, тоже словно однажды не вернувшись с работы, как и мать, бабушка говорила, что пропал наш “упырек”. Что связался с такими же кровопийцами и душегубами, как и он сам, но не говорила, что туда ему и дорога. Когда Олег Владимирович пропал, словно опрокинув костяк, на котором держалась устройство их семьи, она не поминала его со злобой, а всего лишь приговаривала: «Помяни Господи душу усопшего раба Олега” и крестилась на окно с синим небом, потому что икон в их доме не было.

7.

Часть пути они молчали. Рома не знал, что сказать, ведь все-таки их объединяли грустные события, а веселых которые можно было не стесняясь вспомнить, почти не было. Олег Владимирович сам нарушил тишину.

-Чем занимаешься, Ромка? Как поживает Надежда Михайловна?

- Бабушку взяли к себе родственники, - тихо сказал Рома, он еле вспомнил, что так ее звали. Непривычно было вспоминать о ней, непривычно помнить ее имя.

Снова повисло молчание.

Он смотрел на поле, покрытое снегом, они уже ехали за огородом. Хорошая погода уходила, вновь становилось пасмурно.

-Доброго здравия ей, умная женщина, и жалостливая, даже меня жалела. Войну прошла девчонкой. Маргарита тоже жалостливая была, но не такая стойкая.

Роме почему-то стало неуютно. Он как будто сжался, и сам не ожидал такой реакции. Никто и никогда не обсуждал с ним родных. Его охватила волна воспоминаний. Рома молчал, чувствуя, что не в силах нормально разговаривать.

-Ну-ну, не надо, ты еще заплачь, - ласково сказал Олег Владимирович, - узнаю черты характера.

Олег Владимирович не стал больше мучить Рому вопросами, и они доехали в молчании.

Место, где жил отчим Ромы находилось за городом. Они ехали на машине минут тридцать, проезжая сначала по трассе, потом свернув на дорогу, где уже мелькнул столбик с названием города на синем фоне. Машина въехала в частный сектор. Водитель Вадим открыл ворота и въехал во двор.

Большой кирпичный дом ничем не выделялся из среды равномастных домов вокруг. С крыши его свисали засохшие стебли лиан из вьюнка, где -то сбоку залаяла собака.

-Вы один живете? - спросил Рома, когда они шли к дому.

-Не совсем, не переживай. Не с кем знакомится не придеться, - ободрил Олег Владимирович, ухмыльнувшись.

Роме непривычно было, что отчим выглядит не совсем так, как он помнил в детстве. В детстве Рома был маленьким, а теперь он был стандартного роста - метр восемьдесят, зато Олег Владимирович оказывался чуть ниже, и смотреть приходилось немного опуская глаза, как смотрел Рома на Марину. К тому же Роме никак не удавалось определить возраст мужчины. Вначале он показался ему молодым и даже тридцатилетним. Теперь идя с ним совсем близко Грачев мог думать, что Олегу Владимировичу было и за пятьдесят. Он был коротко стрижен, чисто выбрит и непонятно было есть ли морщины на лице или нет. Это было какое-то безвозрастное лицо, застывшее во времени.

-Прости, у меня сегодня ничего не готовлено для гостей, не ждал, - развел руками Олег Владимирович, - давай закажу? Что ты будешь?

Но Рома не успел ответить, как Олег Владимирович хлопнул в ладоши: “А знаешь какой сегодня день?”

Грачев уже знал, что ответить, но не уверен был, что это могло прийтись к месту.

-Вы хотите сказать, прощёное воскресенье?

Олег Владимирович посмотрел на него удивленно, положив руки по бокам и немного откинувшись назад, как будто хотел рассмеяться.

-Масленица! Как раз последний день.

Они были уже в доме, Олег Владимирович подошел к лестнице, которая вела на второй этаж и встал напротив ступенек. Подняв подбородок и немного откинувшись, будто желая направить свой голос вверх, он крикнул очень звучно своим низким голосом:

-Настенька!

Реакции не было. Олег Владимирович подождал полминуты и крикнул опять, но уже более раздраженно: “Настя!”

В третий раз он крикнул сердито и требовательно: “Настька!”.

Послышался звук быстрых шагов. С лестницы, держась за перила белой рукой с накрашенными красными ногтями, быстро спускалась черноволосая бледная девушка с круглым пучком на голове. Он подошла к Олегу Владимировичу, не оборачиваясь на Рому, как будто не замечая его.

Олег Владимирович вежливо попросил её заказать блинов. Недолго думая, девушка спросила с чем и сколько.

-С чем ты будешь? - спросил Олег Владимирович Рому.

Тот не знал, что сказать, мялся.

-Наверное, как обычно.

-А как обычно? - допрашивал Олег Владимирович, ему, очевидно, надоедало долго ждать и поэтому он энергичным тоном подталкивал Грачева к ответу.

-С майонезом, что ли…

Девушка как будто поперхнулась или кашлянула. Было похоже, что она сдержала смех.

-Ну, что же ты, кто блины с майонезом ест? Настя, закажи со сметаной, с икрой, с рыбой, хорошо и водочки. Рома ты водочку будешь?

-Не хочу, спасибо, - Грачеву уже не хотелось пить, он боялся, что может повести себя неправильно.

-Тогда закажи вина, - сказал Олег Владимирович Насте. - Вино-то ты будешь, не откажешься.

Рома не отказался.

Отчим пригласил Рому в гостиную. Это была странная комната с обоями цвета пергамента, на которых были нарисованы метровые иероглифы посередине каждой из стен. На одной из стен висел большой плоский монитор. Рома не видел еще таких экранов телевизоров, и он подумал, что это черная доска. В конце комнаты располагалась русская печь. Краснокирпичная с темной чугунной крышкой она выглядела очень красиво, но неуместно. Мебель в комнате была темно-красного, багрового цвета: кожаный диван, две тумбочки по бокам доски, а также высокое кресло, больше смахивающее на стул с длинной спинкой, над которым висело изображение страшной картины, загораживая часть иероглифа.

-Последний день Помпеи! - просветил Рому Олег Владимирович, глядя, как гость внимательно рассматривает полотно на стене.

Перед креслом располагался вытянутый деревянный журнальный столик, больше смахивающий на маленький обеденный стол во дворце.

Олег Владимирович предложил зажечь печку, Рома только пожал плечами. Он забыл, что надо позвонить Марине.

8.

Олег Владимирович спросил, облокачиваясь на спинку кресла.

-Как жизнь молодая?

-Нормально, - ответил Грачев, сидя на непривычно мягком диване, буквально провалившись в него.

Олег Владимирович начал аккуратно его расспрашивать о том, где Рома сейчас живет и чем занимается. На ответ, что Рома женат, Олег Владимирович удивленно пожал плечами: “Дети, что ли есть?”

-Нет, - смущаясь ответил Рома.

-Должны появиться?

-Не знаю, - подумал Рома, - не должны, вроде бы.

-Ну, это ты поспешил тогда женится, - деловито заметил Олег Владимирович.

Он очень ласково обращался, но в то же время по-панибратски, немного развязно. Такая манера поведения не была обидна, располагала, но самое главное Олег Владимирович, немного навязывал поведение. Своими вопросами он старался настроить Рому, и гостю действительно становилось легче, поскольку не надо было особенно думать, чтобы создать какое-то впечатление.

Рома Грачев обычно уходил в какую-то роль, старался показаться собеседнику приятным и сильно разочаровался, когда не мог держаться в этой роли. Играть роль быстро надоедало, и Рома становился раздражителен, иногда ленив и неразговорчив. Рома испытывал чувство разочарования к самому себе, не понимая почему ему так тяжело делать из себя то, чего он не представляет.

-Я, видишь ли, недавно приехал на родину, до этого был в другой стране. Чудом вырвался. Больше года назад. До сих пор очень рад. Уверен был, что когда-нибудь встречусь с тобой, меня всегда судьба сводит с нужными людьми, - и Олег Владимирович намеренно быстро моргнул двумя глазами.

Ромин отчим сказал вскользь, что занимается бизнесом, завязанным на знакомствах, где-то еще работает директором чего-то с коротким аббревиатурным названием и в принципе, дела его идут неплохо.

Рома не спрашивал о семейной жизни Олега Владимировича. Он почему-то сильно расслабился и погрузился в диван еще сильнее. Сам хозяин восседал в кресле с высокой спинкой. Он был одет в какую-то дурацкую черную рубашку в белую малину и положа ногу на ногу, болтал тапком в воздухе, добродушно улыбаясь. Его улыбка была даже немного самодовольной. Именно таким его помнил Рома. Когда ходил пить по ночам: в странной цветастой рубашке и скрестившим ногу на ногу.

Привезли блины. Настя, не спрашивая выложила снедь на стол из пакетов. Принесла штопор, тарелку вместе с бокалом, столовые приборы, положив возле двух бутылок вина. Олег Владимирович взял штопор и открыл вино.

-Извини, Ром, что не присоединюсь к тебе, - сказал Олег Владимирович, наливая вино в бокал, - бери, ешь, расслабься, не надо быть таким скованным, я не укушу -ухмыльнулся он.

Рома Грачев начал с аппетитом есть блины. Вино его расслабило. Он чувствовал, что Олег Владимирович сумел наладить доверие очень быстро Но в то же время, Рома ощущал на себе его стеклянный взгляд. Это не напрягало, хотя и было похоже на то, что Олег Владимирович скоро попросит оказать услугу “не в службу, а в дружбу”. Рома не мог сказать, когда и в какой момент он доверился этому человеку, но это было очень приятно, хотя и похоже на обман.

Если бы сейчас Олег Владимирович попросил выпрыгнуть в окно и броситься под машину, то, наверное, Рома бы так бы и сделал, но пока, что не совсем понимал этого.

-Знаешь ли, Ром, я ведь кое-что обещал твоей матери, - начал Олег Владимирович, - обещал позаботиться о тебе. Точнее, она с меня силой вытащила это глупое обещание, - говорил Олег Владимирович в раздумье, соединяя пальцы рук и делая из ладоней домик, облокачиваясь на подлокотники кресла. - Ты страдаешь эпилепсией?

-Нечасто, редко, очень, - задумчиво проговорил Рома. Вино дало в голову.

-Заодно и здоровье подлечим, - с какой-то усмешкой сказал Олег Владимирович. Он улыбнулся, не разжимая губ, в очередной раз показав ухмылку. -Обещания всегда надо выполнять. Я уверен, что встретились мы неслучайно. У меня мало времени. А как у тебя со временем?

Рома пожал плечами, он не знал, что можно ответить, ведь обычно он пытался убить время, оно иногда текло для него очень непосредственно и скучно.

Я говорил, что очень не хочу уезжать из своего отечества. - доходчиво продолжал Олег Владимирович. Поможешь?

-Чем смогу - помогу, - весело отозвался Грачев. Ему вообще становилось как-то приятно и весело. Отчим казался благодушным.

-Замечательно, - хлопнул в ладоши Олег Владимирович, но для этого ты должен отдать свою добрую волю.

Рома улыбнулся, он думал, что Олег Владимирович шутит.

Дальше всё напоминало небольшую постановку. Ромин отчим развернул кресло, на котором раньше сидел лицом к картине и попросил Рому сесть на освободившееся место.

Олег Владимирович спросил, что Рома видит на картине. Грачев недолго рассматривая картину сказал, что все люди боятся грома небесного.

-А ты боишься? - серьезно спросил Олег Владимирович.

-А чего мне бояться? - ответил, недоумевая Рома.

-Ну, если бы ты был там, что бы сделал?

-Наверное, побежал. Все как будто застыли и смотрят, как на них обрушится стены. Это глупо.

-А давай ты не побежишь, если ты не боишься? - вкрадчиво спрашивал Олег Владимирович сзади и над головой у молодого человека.

-Допустим.

-Я тебе прикажу, а ты не побежишь.

- Ну-у-у, хорошо, - растягивая говорил Рома. Его развезло, алкоголь разогрел тело, и Грачев чувствовал, что потеет, хотя в доме у Олега Владимировича было прохладно.

Он дальше продолжил всматриваться в картину. На секунду Роме показалось, что гром прогремел за окном или как будто грузовик вывалил что-то, отбивая железной крышкой об кузов.

Грачев подскочил. Олег Владимирович опустил его обратно, давя на плечи. Хозяин как будто не услышал звука

- Я же тебя просил не бежать, - расстроено и сердито сказал Олег Владимирович. - Я просто прошу представить, что вокруг тебя происходит не пойми что. Пусть хоть кони пляшут хоровод, но бежать не надо, потому что я тебе приказываю, не бежать.

Рома снова всмотрелся в картину. Люди на картине были такие же бледные как и Олег Владимирович, некоторые тащили других людей. Девушки с темными волосами были очень красивы, и более всего понравились Роме те персонажи, которые не суетились, как ему показалось, а просто разевали рты. Он смотрел на небо, и ему не нравилось, что оно такое хмурое, недружелюбное. Грачев так устал от плохой погоды.

На улице опять грохнул грузовик, но Рома уже не подскочил, помня, что надо слушаться Олега Владимировича. На секунду мигнул свет, и снова Рома не двигался. Он положил руки на подлокотники и мирно сидел в кресле, глубоко вздыхая, как будто становилось жарко. Олег Владимирович попросил представить Рому, что он как будто идет вглубь до “пантеры”.

-В смысле “пантеры”? - недоуменно спросил Рома

-В смысле до животного, черт его знает.

Тут он выразился нецензурно, обозвав, животное на картине матерным словом, означающим все неясное.

Рома представил, как его просили. Загромыхало над головой, как будто на втором этаже упала гиря на пол.

-Там что-то упало сверху? – спросил Рома.

-Я ничего не слышал, -заявил хозяин.

-Может, вы прекратите, трясти стул, - возмутился Грачев, кресло под ним начало вибрировать и покачиваться.

-Я ничего не делаю, - с этими словами, Олег Владимирович отошел ко входу.

У Ромы было такое ощущение, что кресло начинают трясти за спинку.

В какой-то момент иероглифы на стенах заскакали, как и малина на рубашке мужчины.

-Может, метро рядом? - спросил Рома, - я сейчас перевернусь!

-Мы не в Москве, здесь не метро, - не без усмешки сказал Олег Владимирович, ему как будто было весело смотреть на неудобство гостя.

В итоге стул раскачался так сильно, что Рома свалился с него. Он устало поднялся и бухнулся в мягкий диван. Есть больше не хотелось. Рома смог осилить только треть из того, что заказали. Он долил остаток вина из первой бутылки в бокал.

Олег Владимирович куда-то ушел. А потом вернулся, неся на чайном блюдце четыре таблетки.

-Вот, Ромка, принес твое лекарство.

Рома принял, спросив можно ли их запить вином.

-Конечно! - не задумываясь проговорил Олег Владимирович. -Без разницы.

Рома послушно принял и запил вином, потом спросил, что это были за таблетки. На что получил ответ, что это была всего лишь” конская доза” снотворного.

-Поспи немного, выспишься на всю оставшуюся жизнь, - констатировал Олег Владимирович.

Грачев чувствовал, что ему жарко и тяжело дышать, но аура эпилепсии не приходила, хотя он несколько раз ловил себя на мысли, что совсем скоро появится давно забытое чувство, и мурашки поползут вмиг по телу.

Откинувшись на спинку, он еще поглядывал на картину и ему захотелось с кем-нибудь попрощаться. Это было удивительное чувство того, что вот скоро он уйдёт, а всё здесь останется по-прежнему. Жаль, что Марина не могла подержать его за руку. Может быть и хорошо, что у них не было детей.

За окном был слышен методичный звук дождя, тихий гул ветра. Фонарь где-то далеко отсвечивал оранжевым светом. Ветка вьюнка, раскачиваясь на крыше, иногда билась об стекло. Ее тень падала на окно, и было такое ощущение, что она своими пальцами царапая поверхность, проситься открыть, чтобы попрощаться с Ромой. Знакомая мелодия раздалась из соседней комнаты. Видимо, Олег Владимирович включил где-то магнитофон. Раздавалось: “Неси меня лесной олень в свою страну оленью…”.

Когда Рома уже засыпал, погружЁнный в диван, Олег Владимирович говорил ему: “Мне кажется, что ты и не особо-то волей обладаешь. Эх, жене-то ты забыл позвонить - констатировал Олег Владимирович.

Потом Ромин отчим занялся делом, он начал топить печь.

9.

Уровень воды в ванне уменьшался, она была розового оттенка. Олег Владимирович, сняв свою рубашку в одной белой майке, поливал ванну из лейки, чтобы ополоснуть. Рядом с ним стояла поллитровая банка наполовину наполненная чернотой. Под раковиной вдоль стены лежал сверток размером с человеческий рост.

Хозяин слушал и напевал про себя сентиментальную песню из советского кинофильма. Он мыл и без того чистую ванну моющим средством, потому что ему было неприятно думать, что на ней останется хоть одно пятно.

Нельзя было торопиться, но в то же время дрова уже прогорели в печи и появились угли, надо было подкидывать еще.

Он взял банку с пола. Выключил музыку на магнитофоне, который стоял на стиральной машинке и отправился в комнату. Там мужчина подбросил несколько небольших полешек в печь, они резво разгорелись. Словно нехотя Олег Владимирович сделал из банки несколько глотков, поморщившись. Оставшиеся содержимое банки он вылил в огонь с помощью щипцов. В печке затрещало.

Вот если хотя бы было двенадцать часов, то Олег Владимирович, не морщась бы пил из банки, но было еще десять часов и ему не очень хотелось принимать в себя, как он думал эту дрянь. Потом, он прошел на кухню и по своей традиции налил рюмку водки за помин души. Уже без всякой брезгливости выпил, зная, что организм все равно ее не примет.

Масленичная неделя подходила к концу впереди ждало мучение, которое должно длиться почти два месяца. Сейчас было просто очевидно, что проще пройти этот болезненный период на мате, проклиная чертей, людей, собак, кошек, небо и землю, чем на что-то надеяться, чтобы затушить «горящие трубы».

Чертей ему проклинать сходило с рук, потому что они к нему не лезли, когда он выполнял свои обязательства. Но если он их не выполнял, то ходил хмурый как туча и был очень осторожен, потому что боялся, что нечаянно может сам оказаться жертвой обстоятельств.

Давно, он не совершал какой-нибудь гадости, раздражающий и его самого. Времени оставалось немного. Перед наступлением Великого поста необходимо было “отчитываться”. Олег Владимирович был связан по рукам и ногам. Не столько страх, сколько осознание безысходности и неизбежной принадлежности к легиону руководили им.

Он знал, если совсем не употреблять бранных слов, охладить пыл, прийти в себя, то можно было бы жить как человек. Так было даже гораздо проще. Солнце не душило бы его своим светом, а ночь не казалось такой страшно долгой, как будто последней в его жизни. Но Олега Владимировича периодически бросало из огня да в полымя, ему тяжело было устоять перед искушениями. Он давно понял, что получает то, чего хотел. Работа с психологом не прошла даром, стало гораздо понятнее как контролировать поведение. Олег Владимирович Неспящий понимал, что во многом сам виноват и давно принимал действительность такой, какая она есть.

Действительность иногда была против него, искушала, не давала мирно существовать, к Неспящему всегда прилипали люди, которые хотели “приключений”. Он думал, что однажды то, что ему нравится его же и погубит. Чтобы твердо стоять на родной земле (да и в целом, на земле) необходимо было все время заниматься чем-то не совсем хорошим. Но и через нехорошее выходило иногда хорошее, некоторых людей он отвращал, так что они находили в себе силы попрощаться с дурными привычками, другие же думали, что умеренность это хорошо и умеренно пользовались услугами Олега Владимировича, размеренными шагами ступая по дороге в ад.

Он держал девушек, которые хотели легкой жизни, вел агентство знакомства и вообще был опытным сводником. Сам любил женщин ветреных и женственных, тех, которые могли зажечь искру, с которыми было весело и легко. Как же он ненавидел, что приходил тот день, когда надо было кого-нибудь отдать на алтарь собственному бессилию.

Прошло вот уже полтора года, как он приехал в Россию, а темнота подступала всё ближе. Первое время Олег Владимирович вел себя по-человечески и держался, стараясь не вступать в тот круг, который неизбежно его тянул к себе. Аккуратно вел дела, имел связи, был даже директором у своего знакомого на предприятии, где периодически бывал. Пытался проверять бухгалтерию, подружившись с главным бухгалтером и отпуская для нее сальные шутки. Нельзя сказать, что коллектив его любил, скорее больше боялся. Хотя как директор Олег Владимирович был достаточно смешлив и добродушен, но это совсем не исключало его ярости.

Он завел постоянную подругу, на который ему нравилось подтрунивать. Но медленно подтрунивая переросли в запугивания. А Олег Владимировичу не удалось вести размеренный образ жизни. Он, как всегда, очутился там, откуда пришел.

Неспящий давно подумывал обратиться к психологу, возможно, чтобы решить третий вопрос, связанный с собственным страхом. Возможно, он совершал зло, потому что ему просто нравилось это дело и выполнение обязательств тут было не при чем. То, что одни воспринимали как зло, можно было изложить как шутку. Злые шутки были для него всегда смешнее добрых. И не было никаких обязательств перед легионом, — это была часть самовнушения. Но если бы не одно «но»: он сам стоял в том месте, где подошвы ботинок тают как масло, а ткань рубашки пригорает к телу, где воздух настолько раскален, что невозможно дышать и лучше уж задохнуться, чем вдыхать в себя гарь и серу.

Он был советский человек, верить в фантастику ему не хотелось. Поэтому Олег Владимирович воспринимал всё как плохую сказку, в которой ему необходимо было быть Кащеем или вурдалаком и вообще выступать в роли злых персонажей.

Олег Владимирович перед встречей с пасынком ломал голову и думал, что делать: он хотел ехать в город, перебирал мысленно своих подруг, но не одна из них еще не подходила. Настя тоже не хотела отдавать свою волю. Неспящему казалось, что зря он ее запугивает и обижает, чтобы потом приласкать, ведь так он никогда не добьется доверия девушки.

Он слишком расслабился за последнее время, не считаясь с тем, что должен отдать дань за предоставляемые блага. Рома пришелся как никогда кстати. Еще за границей Олег Владимирович вспоминал о нем. Неспящий давно заметил связи между тем, что, когда с него берут какое-то обещание, даже пусть и невыполнимое, потом в жизни обязательно придётся его выполнить.

Обещание было глупым. Маргарита восторгалась Олегом Владимировичем, считала его человеком нового поколения, каким был Ихтиандр в романе “Человек-амфибия”, лишенным недостатков, которые свойственны обычным людям. Она понимала, что недостаточно здорова, чтобы стать такой же как её суженый, но просила одарить этим даром своего сына, когда он достаточно подрастет. Олег Владимирович пытался образумить глупую женщину. Говорил, что не дышать, не есть и не спать - это совсем не подарок, а проклятие, но Рита не унималась, пока он не дал обещание, сказав при этом, что “Чему быть того не миновать”. Для нее же был главное, что со смертью уходили и все болезни. Хотя потом гражданская жена Олега Владимировича и поменяла свое мнение, все же не взяла обратно обещание.

Олег Владимирович имел “опыт работы” только с женщинами. Пасынок для него был первым исключением из этого правила, поскольку его не надо было “убеждать” и, так сказать, привязывать к себе, и вообще входить к нему в доверие. Рома показался, Неспящему достаточно доверчивым, к тому же скидка на родственные связи и договор с его матерью, вполне могли сделать свое дело, и эта жертва могла была принята. Олег Владимирович знал, что не имеет право трогать людей, которые не хотят отдать волю или которые только на словах готовы это сделать. Поэтому всегда необходимо было как следует прощупать обстановку, чтобы не нарваться на неприятности. Сейчас же Неспящий не волновался, он мысленно знал, что никого не заставлял и не уговаривал.

***

Олег Владимирович стоял возле печки, смотрел на догорающий огонь, он мог только надеяться, что в этот раз получиться, потому что никогда не был уверен. Но обещание данное, Маргарите, должно было подействовать.

Неспящий услышал, как Настя спускается с лестницы. Он звучно крикнул: “Настенька”.

Девушка явилась по первому зову.

-Убери, пожалуйста, - махнул головой хозяин на стол.

Она начала собирать.

Неспящий был уже в кухне, когда спустя какое-то время раздался звучный “Ох”. Мужчина твердым шагом пошел в коридор и увидел картину как Настя сползает по двери ванную, очевидно сначала посетив ее. Он поддержал Настю за локоть и провел в кухню.

-Нельзя быть такой впечатлительной, - критически говорил Олег Владимирович. Настя смотрела на него большими карими глазами, она побледнела еще больше и едва заметные прозрачные веснушки показались возле ее носа. Обычно Настя скрывала их под густым слоем тонального крема. Теперь она была не накрашена, отчего более привлекательно выглядели ее слезы.

Настя положила руку на грудь, как бы задыхаясь. Неспящий накапал ей в чайную ложечку валерьянки.

Пока Настя отходила от увиденного, Олег Владимирович позвал Вадима, и они вместе отнесли сверток в погреб в виде отдельной комнаты на углу дома, аккуратно спустившись по ступенькам. Там была кушетка с матрасом, застеленная клеёнкой. Закрыв погреб на ключ, Олег Владимирович хотел отпустить недоумевающего Вадима, сказав, что Рома просто устал и спит.

-Я на это не подписывался, - сказал расстроено Вадим, брезгливо вытирая об джинсы ладони, словно испачкал их после того как относил сверток в погреб.

На его лице было написано не то гадливость не то страх, словно его заставили участвовать в процессе заклания какого-то животного с последующей уборкой.

-Ничего не будет, - уверенно и холодно сказал Олег Владимирович, словно потерявший интерес к сделанному,- я все беру на себя. Никто не пострадал и не пострадает. - Иди выспись.

Вадим пошел вперед и видно было как неустойчиво он ступает по скользкой подтаявшей наледи, словно того и гляди упадет.

Шел дождь. Он окроплял подтаявший снег, в воздухе стояла сырость. Если бы Олег Владимирович мог дышать, то вздохнул бы полный грудью, чтобы почувствовать свежесть воздуха приближающейся весны.

Суета во дворе привлекла собаку в вольере. Но овчарка не стала захлебываться в лае. Услышав команду хозяина, она замолчала. Неспящий постоял рядом с собакой, лаская ее по голове, та благодарно поскуливала.

Когда Олег Владимирович пришел обратно в дом, то увидел, что Настя сидит уже с сигаретой и плачет, утирая кончиком платка уголок глаза. Неспящему показалось умилительной эта сцена. У Насти было овальное лицо, высокий лоб и тонкий нос. Когда она делала круглый черный пучок, то напоминала Наталью Гончарову на известном эскизе. К тому же ему нравилось смотреть как девушки “культурно” плачут, роняя тихие слезы, в них была особая философия.

Настя глубоко дышала и не сразу произнесла, косясь на Неспящего:” Не думала я, Олег Владимирович, что вы такой … гад. Молодого паренька».

На это Неспящий улыбнулся и сказал Насте, что парень спит.

-Как злодей: сначала накормили, напоили, а потом…

-А потом суп с котом! - отрезал Олег Владимирович, ему не хотелось продолжать этот разговор, как и не хотелось, чтобы Настя курила. Сам он не чувствовал запаха, но, когда приходили гости, то жаловались, что от мебели пахнет. Поэтому он запретил ей курить в доме.

Они поговорили немного. Настя должна была собираться в деревню на период Великого поста, чтобы избежать негатива со стороны Олега Владимировича.

-Настька, - сказал мужчина небрежно, - иди, убери иконы из моей комнаты. - приказал он, стоя лицом к темному окну, где ночь окрашивалась огнями рыжего фонаря.

Девушка, затушив сигарету, встала и на ватных ногах пошла исполнять приказ, который не впервые исполняла. Через полчаса начинался Великий пост.

10.

Это был странный сон. Какой-то разрушенный город словно оставленный после осады. Плач и стон вокруг. Голые тела женщин и мужчин. Отчаявшиеся выражение глаз. Это были определенно Помпеи. Рома проходил по гладкой каменной поверхности, усыпанной каменными крошками. Он не чувствовал боли от осколков, впивающихся в пятки, не удивлялся окружающей разрухе. Смотрел на небо и не видел небо: то, что показалось тучами было дымом. Единственное, что было неприятно - это стена, вдоль которой он шел, а она не кончалась. Сверху стены по нескончаемой длине, удаляющейся за горизонт, лился вверх огонь. Кусочки пепла витали в воздухе, камни падали, неизвестно откуда и не разбирая куда.

Рома оглянулся и увидел, что за ним по пятам идет черный козел, еле слышно цокая копытами о каменные плиты. Когда Рома останавливался, то и козел останавливался, задним ходом начиная уходить обратно. Молодой человек вспомнил, что обещал не бежать из разрушающегося города. И как бы ему не хотелось, он послушался, развернулся и пошел за козлом со свиным рылом, потому что сам не мог ничего решить. И действительно было проще делать, что скажут, чем поступать по своей воле.

Когда животное было совсем близко, Рома захотел погладить козла по курчавой голове. Он протянул руку и отшатнулся от взгляда животного: ненависть светилась в маленьких красных горящих глазах. Козел щелкнул зубами прямо возле Роминой руки. Грачев отдернул её.

Показалось странным, но во сне Роме захотелось пить или ему просто так казалось. Тут же на одной из поваленных плит выросла банка. Молодой человек подошел к ней и увидел, что она на треть наполнена чернотою. Он подумал, что это ржавая вода из-под крана или может быть мазут.

“Это твоё, дурень” - раздался блеющий голос сзади. - “Пей, иначе я выпью”, - и животное подошло поближе, готовое опустить свиное рыло в горлышко.

Рома взял банку и бросил ее в козла. Та разбилась об стену, оставив темное пятно. Козел заблеял, что скорее напоминало смех. Сон оборвался на той, ноте, где молодой человек уже хотел подобрать каменья, чтобы побить насмешливое мерзкое существо или бросить его в одну из пылающих ям неподалеку. Но козел схватил его за полу савана или чего-то похожего, во что был одет Грачев и сам стал тащить к яме.

Рома проснулся, рухнув на пол. Не сразу молодой человек выкарабкался из простыни. Путы долго не отпускали, и он как червяк извивался в них и перекатывался по полу. Но, когда он смог освободиться, он все равно не знал, куда идти. Перед глазами была темнота. На секунду Рома решил, что он очутился снова во сне. Но во сне крошки не впивались ему в пятки, а тут явно какие-то частицы и пыль приставали к нагому телу.

На Рому напало уныние. Он обхватил ноги руками и облокотился подбородком на колени. Но недолго Грачев просидел в таком забытьи, где-то послышался гул отдаленно напоминающий проезд машины. Собака заголосила на улице, и Грачев понял, что отнюдь не находиться в Помпеях с выключенным светом.

Обшаривая стены комнаты, Рома нашел нечто похожее на дверь. Дверь открылась. Потянул за ручку и нащупал ступени. Спотыкаясь он прошел наверх в еще в одно помещение. Он увидел белую рамку, иногда прерывающуюся пунктиром, и понял, что это дверь на улицу, вокруг которой светились щели.

Не церемонясь Рома, начал барабанить в дверь кулаком. Дверь была железная, и грохот получился отменный. К тому же собака на улице в унисон залаяла, отвечая на Ромины сигналы.

***

Настя собирала чемоданы, когда услышала шум под своим окном. Этот шум ужасно ее напугал. Она ощутила в полную силу выражение “волосы встали дыбом” или “волосы зашевелились на голове”, ведь она еще пребывала в шокированном состоянии, которое тянулось с ночи и не прекратилось после сна. В доме оставалось лишь она одна. Настя не знала, что делать. Сначала растерялась, но все же взяла себя в руки и пошла вниз звонить Олегу Владимировичу. Звук, очевидно, доносился из погреба, козырек которого виднелся из ее окна со второго этажа.

Настя боялась задавать вопросы. Она подчас не понимала логики. Ей было страшно звонить, потому что Олег Владимирович часто ругался, говоря, что это не ее дело. Девушка подумал, что лучше не спрашивать напрямую, а прикинуться глупой и спросить так, чтобы не получить гром из ругани.

-К нам в подвал залез вор, - сообщила Настя твердо Олегу Владимировичу, когда тот с неудовольствием буркнул в трубку и спросил, что она хочет.

Девушка понимала, что это может быть и не вор, но, боясь, что Олег Владимирович может ее обругать за то, что Настя звонит по пустякам, сказала так. Она всего лишь хотела сообщить, что ей страшно, но знала, что Неспящий может только подогреть ее страх и вряд ли захочет успокоить.

-К тому же он шумит и долбится в дверь, Совесть сильно лает.

Совестью звали собаку Олега Владимировича. Он любил пошутить на этот счет. Эта была не первая его собака с такой кличкой.

-Скажи Ромке, что я приду и открою через часа три. Пусть прекратит шуметь, а то я запру его там на неделю. Передай, что это мой приказ.

Не без страха Настя собралась и вышла на улицу. Обошла дом и приблизилась к двери. Оттуда все еще доносился грохот, но уже не такой интенсивный, как раньше, а более умеренный и методичный. В грохоте можно было уловить определенный ритм. В вольере прыгала собака. Увидев Настю, она залаяла на нее.

-Фу! - сказала Настя собаке громко и уже шепотом, приблизившись к щели спросила резко, так как как будто они уже давно знакомы с Ромой и будто он хотел войти, а не выйти - ты чего долбишься?! Олег Владимирович придет и откроет!

-Кто тут? - спросил человек за дверью хрипло.

Настя услышала вопрос, но не знала как на него ответить. Ей было боязно разговаривать с молодым человеком и не хотелось больше продолжать разговор.

-Олег Владимирович придет и откроет, - сказала она чуть громче.

-Пусть открывает сейчас! - возмущенно заявил молодой человек за дверью, как будто не слышал.

-Через три часа, - у Насти было такое ощущение, что с этими словами из нее душу вытягивают, ведь она не знала какие доводы привести, чтобы успокоить внезапно ожившего гостя, - это его приказ.

-Пусть сам себе приказывает! - не унимался человек за дверью, -почему я здесь должен ждать, как он с гостями обращается!?

-Пожалуйста, - взмолилась Настя, - прекрати шуметь. Я тебя прошу для себя. Если ты будешь шуметь, то появятся соседи. Потом они нажалуются Олегу Владимировичу. Догадайся кого он будет ругать, если мне сказал, чтобы я тебя успокоила?

Грачев хоть и не отчетливо понял быстрые слова девушки за дверью, но смягчился и шуметь перестал.

-Я в темноте должен все время находится? - спросил он.

-Там есть выключатель, - сказал голос девушки. Должен быть во всяком случае. Ничего не поделаешь, потерпи, пожалуйста.

И в продолжение времени, Рома пытался найти на стене выключатель. И нашел его, только это не произвело никаких действий. Ему было обидно, но какое-то чувство, что уже ничего не поменять останавливало возмущение. Обиду больше вызывало, что он не мог никуда пойти, отсутствие свободы раздражало больше всего.

11.

-Почему ты такой нетерпеливый, - говорил Олег Владимирович, когда уже открывал железную дверь, - неужели так хочется выбраться?

Когда дверь со скрипом открылась перед Ромой предстал мужчина в длинном пальто с высоко поднятым до подбородка воротником, в черных солнцезащитных очках, закрывающих ему пол лица и черной шляпе. На руках у него были одеты черные кожаные перчатки. Он показался ему статуей посреди солнцем залитого двора. У этой статуи совсем не было тени.

Это была странная картина, когда молодой человек нагой в одних трусах шел через двор с другим человеком, полностью одетым в черное и размеренно шагающим чуть позади первого. Как будто совершался арест или проводы на казнь.

Грачев не без возмущения спросил Олега Владимировича, где его одежда, когда они зашли в дом. Тот сходил и вытащил пакет, который стоял возле помойного ведра на кухне.

-По каким помойкам ты болтался? - развязно спрашивал Олег Владимирович без былой деликатности, имея в виду грязь на одежде Ромы. - Как ты себя чувствуешь? - без интереса и даже раздраженно спросил он. Как будто уже лучше него знал ответ.

-Никак! - ответил Рома, и это была правда.

Грачеву показалось, что половина чувств оторвалась от него как внешних, так и внутренних. Если бы раньше его посадили голым в погреб, то он, очевидно, возмущался бы еще очень долгое время, но теперь ему было даже в целом все равно, потому что ситуация закончилась, и проблема решилась. Да и возмущался он теперь только по привычке чувствовать в таких ситуациях возмущение. Если бы раньше ему было бы холодно ходить нагим по улице, то теперь ноги не коченели от того, что он наступал на лед И вообще весь путь от погреба до дома молодой человек проделал без труда, даже не ежась.

Рома принял душ, потому что был весь испачкан в пыли погреба. Когда он мылся, то никак не мог настроить воду, не понимая горячая она или холодная, она казалась ему никакой. От воды исходил пар, но она не жгла. Когда кран холодный воды был поставлен на максимум, но кожа не чувствовала холод.

В ванной зеркала не было, что оказалось непривычным для Ромы, ему хотелось себя увидеть. Грачев подумал, что не последнюю роль сыграл в его внешнем виде алкоголь. Он зарекся пить, не понимая, что уже поздно зарекаться.

-Где у вас зеркало? - спросил Рома, - мне кажется я плохо выгляжу.

-У меня нет в доме ни одного зеркала. На кой черт они мне? А как ты выглядишь я тебе и сам могу сказать: как приведение. Глаза блестят, кожа бледная, скулы выделяются, на монгола чем-то похож. Твоя мать тоже чем-то смахивала, только глаза у нее были Уже. Хоть бы бритый, а то так бы и остался с бородой. Мой вердикт - настоящий покойник! - сказал язвительно Неспящий. -Только вот больно заросший. Ох уж эта мода. Так и хотелось подстричь, только я не парикмахер, а в салон уже поздно было собираться.

Олег Владимирович предстал перед Ромой изначально раздраженным. Начал его поучать и советовать остаться несмотря на явное желание молодого человека уйти. Мужчина говорил, что Рому опять потащило куда-то (как будто он знал, что Рому обычно всегда тащило куда-то). Хозяин хотел, чтобы гость остался у него на неопределенное время. Но гость упирался, побуждаемый старой привычкой идти куда глаза глядят. Не то, чтобы ему сильно этого хотелось, просто привычка не отпускала.

-Жене позвони, она, наверное, волнуется. В розыск подаст, - настоятельно рекомендовал Олег Владимирович.

Понуждая себя, Рома подошел к деревянной полочке, прибитой к стене в коридоре. На ней лежал серенький телефон с лишь одной желтой кнопкой. На багровом экране высвечивались красные цифры, когда Рома набирал номер. Первый звонок не был удачен: короткие гудки одинокого раздались в трубке. Вторая попытка дала тот же самый сценарий.

Грачев попытался возмутиться и не почувствовал возмущения. Он робко посмотрел в сторону кухни, куда ушел Олег Владимирович. Потом вспомнив, что это получается межгород, спросил у Олега Владимировича как позвонить в Москву. Тот сказал ввести восьмерку и ждать гудка. Рома так и сделал. А после гудка ввел телефонный номер с кодом города.

Он с робостью слушал пустоту, где раздавались гудки, мучительно тянущие его струны души. На другом конце наконец взяли трубку, и Рома услышал взволнованный голос Марины. Она успела сказать только: “Слушаю…”, когда Рома бросил трубку.

Олег Владимирович стоял рядом и наблюдал за картиной.

-Ты боишься? - спросил он насмешливо и как будто бросал вызов.

-А чего мне бояться, я лучше сразу домой пойду. Какой смысл вообще звонить?

-Придёться разводиться, - констатировал Олег Владимирович. - Никто не захочет жить с мертвецом.

Грачеву не понравилось это высказывание. Он еще не успел почувствовать, как следует, что женился и даже не помышлял о разводе. Слово “мертвец” не произвело на него никакого впечатления, он подумал, что Олег Владимирович его обозвал нарочно, чтобы обидеть. Как впоследствии и почувствовал Рома, потом он утвердился в этом чувстве, что Олег Владимирович любил задеть за живое, найти слабое место и ненароком сковырнуть какую-нибудь даже застаревшую душевную рану.

- Это не Вам решать разводиться мне или нет. Не надо меня поучать. Я уже давно не маленький. Вы мне никто, чтобы указывать, - высказал Грачев накипевшее за последний час.

-А помнишь, как ты вчера согласился отдать свою волю? - спросил Олег Владимирович, стоя облокотившись на косяк двери правым плечом и сложив руки. Он был в каком-то напряжении.

-Я думал, что это шутка, - оправдывался Рома.

-Она тебе не нужна была, - сказал Олег Владимирович и выругался с таким смыслом, что Рома в принципе сам не знает, что с собой делать и что ему нужно. - Оставайся здесь, тебе больше некуда идти, - констатировал он, явно не желая никого уговаривать.

Сцена длилась недолго, пока на лице у Олега Владимировича не отразилась неудержимая мУка. И он раздраженно бросил: “Иди куда хочешь, всё равно вернешься”. В этих словах не слышалось никакого злого умысла и угроз. Обыкновенное раздражение.

Хозяин позвал водителя и попросил довезти Рому куда тот пожелает.

Олег Владимирович даже хотел дать Роме денег на дорогу и предложил переодеться в другую одежду, отвесив шутку “не замерзнут ли уши без шапки” у Ромы.

Тот отказался, хотя все-таки взял визитку агентства знакомств “Король, дама”, на задней стороне которой размашистым прыгающим почерком был написан домашний номер Неспящего.

12.

Скрипя железными зелеными боками, “собака”, как ее назвали студенты, в числе которых раньше пребывал Рома, подъезжала к вытянутой платформе. Роме несложно было попасть сюда, ведь турникетов не было как в Москве. К тому же он привык ездить “зайцем” и не чувствовал смущения, если надо было перед посещением контроллёрами последнего вагона перебежать в предпоследний вместе с остальными.

Когда Вадим спросил Рому отвезти ли его домой, молодой человек сказал, что лучше он сам доберётся на электричке и попросил отвезти на вокзал. Грачева отталкивала мысль посещения дома. Он чувствовал, что потерял что-то вчера, но все еще не решался себе признаться, что сейчас как никогда не хотел семейного быта. Та любовь и благодарность, которая была к Марине поблекли и остались как будто мечтой. Роме жалко себя только себя. Жалко, что теперь весна наступала, а ему не было до этого дела. Жалко, что светило солнце, а у него не было радости. Как будто он еще сидел там, в темном погребе.

Грачев сел на электричку, идущую в противоположную сторону от Москвы. В названии конечной станции на морде “собаки” было написано “Бородино”. Оно было ему знакомо, и поэтому он сделал этот выбор.

Время подходило к шестнадцати часам дня, и народу в вагоне было не слишком много, но Рома все равно стоял в тамбуре. Люди входили и выходили. Незаметно рядом с Ромой встал мальчик лет двенадцати. Мальчик оказался мил: со светлыми веснушками на носу и с темно-синими как вода в летний день глазами. Он не стеснялся разглядывать молодого человека. Рома тоже смотрел на него, потом отворачивался и долго старался не обращать внимания, но тот упорно смотрел ему в лицо.

-Может хватит на меня уже таращится, - сказал Рома, как может сказать старший младшему, чтобы тот отстал, - у меня нет мелочи. Прости.

-Мне не нужны деньги, - отозвался мальчик, не переставая смотреть на Рому. Он стоял прямо перед ним и напоминал какого-то до боли забытого мальчишку.

-Так что же тебе нужно?

-Я пришел тебе помочь, - деловито сказал мальчик, - как ты себя чувствуешь?

Рома фыркнул, вспомнив недавно точно такой же заданный вопрос. Он отчетливо почувствовал, как уныние захватывает его.

-Ты мне не можешь ничем помочь, потому что я ничего не чувствую.

Рома прильнул к вибрирующему косяку двери головой и не ощутил холода от железа.

Он вспомнил это круглое лицо, добродушный открытый взгляд, даже курчавые волосы, выбивающиеся из-под коричневой шапки с вышивкой «Спартак». Этот пухленький мальчик в коричневой тканевой курточке в старомодных брюках и в синих кедах с белыми полосками был ему когда-то лучшим другом. Грачева тогда только поместили в детдом и там, среди взаимной злости, унижения и нетерпимости к чужим недостаткам, он подружился с каким-то домашним мальчонкой. Эта была короткая дружба. Рома звал мальчика “Батон”, потому что у него всегда был с собой белый хлеб. Батон очень любил покушать. Он был старше Ромы и сопровождал его везде. Вместе с ним не было так страшно. Где-то Батон был наивен и в то же время добр. Батон скоротечно пропал из Роминой жизни. Иногда Грачев думал о нем, хотел бы повстречаться с ним снова.

Вот теперь “Батон” стоял перед ним ничуть не изменившись. Его внешность как будто застыла во времени. Только глаза выдавали, что это кто-то другой. Рома напряг память, чтобы вспомнить как было настоящее имя друга, но не мог.

-Его звали Андреем, - подсказал мальчик, - но ты можешь называть меня как привык.

-Ты призрак? - спросил Рома настороженно после того, как мальчик ответил на мысленный вопрос.

-Нет, - ответил четко мальчик. У него явно было хорошее настроение в отличие от молодого человека. Это даже немного стало раздражать.

-Не злись, - ответил собеседник, -если ты будешь злиться, мне придется уйти. А мне тебя жаль.

-С чего вдруг? Ты ангел-хранитель?

-Нет! - нет снова бойко ответил мальчик в образе Батона.

-Тогда зачем тебя меня жалеть? Кто ты тогда, зачем привязался?

-Я - человек, как и ты, - ответил мальчик. -Меня назначили твоим проводником, -гордо заявил он. -Ты- умер, потому мне тебя жаль. Разве ты не знаешь, что ангел-хранитель отлетает от души, когда человек умирает?

-А выглядишь ты как Батон, - недоумевал Рома, -если бы я умер, то не ехал бы в электричке.

-Но если бы ты был жив, то и дышал, - заметил мальчик. - В этом вся проблема. Окончательное решение остается за тобой. А выгляжу я так, потому что это светлый для тебя образ, чтобы ты легче в меня поверил. Без веры в то, что я реален ты не можешь со мной общаться. Этот образ мне показался может больше всего расположить тебя. Я сам его выбирал. Но мне не очень нравится, когда людей называют кличками. Имя гораздо лучше. Я был бы не против, если бы ты называл меня Андреем, - мальчик почесал в смущении затылок, надвинув на глаза шапку, которую тут же поправил, - но называй как знаешь.

-С чего я умер-то? Откуда у тебя такие сведения о моей жизни? - не унимался Рома. Он не воспринял весть о смерти и очень скептически отнесся к словам собеседника. -Да еще и не нравится, что я злюсь.

-Это был твой выбор, я уйду, если тебе не нужен проводник. Моей душе противно зло, я не могу его переносить. Ты сам разрушишь мой образ и больше меня не увидишь.

Рома умолк, покосившись на Андрея- Батона.

-Ну, Андрей так Андрей, - согласился молодой человек в замешательстве.

Мальчик улыбнулся знакомой в детстве улыбкой. Он, вороша что-то в боковом кармане, достал из куртки маленькую красную книжечку и начал ею жестикулировать воздухе, опуская то вверх, то вниз, точно оценивал тяжесть. Он открыл ее прямо на середине и начал читать.

-Так-так, сказал - деловито Андрей, бегая быстро глазами по строчкам, -Так-так, эта грешная душа себя очень плохо вела. Ну, и работенка же мне досталась. И тебе досталось… - сказал Андрей, - жизнь без отца, потеря матери, детский дом, да и с таким-то отчимом далеко не уйдешь. Б-р-р-р, жуткий тип, раз он такое вытворяет. Но все же и воздаяние было. Ты удачно женился.

-Сам не знаю зачем, - буркнул Рома.

-Хм, но супруга тебя любит, - совсем не по-детски рассуждал мальчик.

-Любит лечить, - недовольно сказал Рома, - и сейчас ждет …когда приеду…

Андрей читал свою книжечку очень внимательно.

-Ну, ей тоже дали утешение, но это уже ее жизнь, я записал только о твоей и все, что касается тебя.

Рома недоверчиво посмотрел на Андрея и протянул руку: “Дай посмотреть!”.

-Пожалуйста, -мальчик протянул книжку без всякой опаски.

Молодой человек начал разглядывать блокнот: на желтоватых страницах оказалось пусто. Он большим пальцем провел по ним, чтобы убедиться, что вся пузатая точно набухшая книжка была пустой.

-Ты все выдумываешь и делаешь вид что читаешь, - Рома отдал обратно Андрею книжечку. Тот спрятал ее аккуратно в карман.

-Не выдумываю, просто только я могу ее читать.

-Почему? Я тоже хочу.

-Почему-почему, потому что кончается на “у”, - ответил, передразнив, Андрей

-Я уже не ребенок, можно не так сильно пытаться походить на Батона, - заметил Рома. - Я не знаю, что делать, может подскажешь? К Олегу Владимировичу возвращаться не хочу, к Марине тоже, но все-таки куда идти?

-Посмотрим еще раз на конец твоей жизни, - деловито сказал Андрей и снова достал свою книжку. Он поморщился, когда что-то читал.

-Ну, что? Не нравится? - обиженно спросил Рома, он почувствовал неловкость. -Прочитал, что делать? Прочитал, кто такой Олег Владимирович?

-Я же сказал, что тут написано только о тебе. О прошлом. Я лишь могу сделать вывод надо ли тебе с ним вообще встречаться или нет для окончательного выбора. Но нельзя делать однозначные выводы, как говорится, неисповедимы пути Господни.

-Может быть, мне тогда здесь не место, если ты не можешь мне ничего подсказать? - занервничал Рома.

-Если ты хочешь сделать выбор прямо сейчас, то я могу тебя отправить обратно. Но разве ты хочешь очутиться там, в этой геенне? - и Андрей указал пальцем вниз на железный пол электрички.

Рома понял, что такая отправка сулила возвращение в Помпеи и очевидно не хотел возвращаться. Мальчик не давал молодому человеку советов, подзадоривал своими прямыми и наивными ответами, да к тому же немного раздражал чтением мыслей. Все же новоявленный проводник излучал мягкую тихую радость и благожелательность по отношению к своему собеседнику.

Андрей стоял перед Ромой и ждал ответа.

Он потянул руку Роме в приветствии словно хотел начать знакомство заново:

-Так что, будем знакомы?

Молодой человек неловко пожал протянутую руку. Она была теплой и мягкой, совсем как когда он прощался со своим другом в детстве, когда тот покидал детдом.

Грачев подумал и попробовал не задавать вопросов.

-Я не знаю, куда хочу идти, но раньше искал работу, и сейчас она мне не помешала бы. Если бы у меня была работа, я бы хотя бы мог забыться.

-Ха, найти для тебя работу несложно. Не зря именно меня отправили к тебе. Ты уже отчасти сделал свой выбор, сев на электричку в этом направлении, чем облегчил мне работу. Спасибо. У меня есть идея. Иди сейчас за мной в вагон и садись напротив. Все устроится, - сказал добродушно Андрей, - но если ты будешь отказываться, я не смогу тебе ничем помочь.

Они прошли в вагон. Андрей уселся на пустую лавку посередине. Рома сел так же. Рядом с Андреем сидел человек, читающий журнал в глянцевой обложке, на журнале было написано “Фома”.

На соседней лавке через проход было полно народу.

Андрей добродушно смотрел на Рому. Рома пристально смотрел на Андрея, думая, что тот подаст какой-нибудь знак. Наконец Грачеву надоело, и он начал глазеть в окно. Подъезжали к станции. Электричка дернулась перед остановкой, Рома ощутил, как что-то тяжелое ударило его по затылку. То была большая сумка, свалившаяся сверху.

-Ох, Вас не сильно ударило? - спросил подскочивший с соседней лавки парень в костюме цвета хаки.

Впоследствии оказалось, что в сумке на дне лежал железный утюг, но Рома ничуть не пострадал и только почесывал затылок, пытаясь уловить хотя бы небольшую боль или что-то похожее.

-Вы случайно не в Можайск едете? Может быть, вы местный? - ненароком спросил парень. - Тут раскопки у Можайского кремля собираются проводить, рабочих рук не хватает.

Грачев заинтересовался, но сказал, что не сможет снять жилье и в этом заключается проблема, а так он, в принципе, ищет несложную работу. Парень пояснил ему, что жильем обеспечивают на месте в виде строительных вагонов или помещения, которое предоставляет храм. Работы продлятся с марта по август. Зарплата хотя и маленькая, но для студентов, которые хотят окунуться в мир археологии и истории будет в самый раз.

Грачев молчал от удивления, но все же когда его начали уже спрашивать готов он или нет, то молодой человек, отойдя от оцепенения, согласился.

Рома сел на конец лавки, чтобы быть ближе к компании, которая ехала на раскопки, а когда обернулся на то место, где должен был сидеть Андрей, то мальчика он уже не увидел.