Огненные дороги

Треугольник сложился из пальцев сам, как будто его учили этому не в казарме, а в детстве, когда он вырезал бумажных корабликов. Бумага была шершавая, с выцветшей линейкой в клетку, по углам — следы грязных отпечатков: он писал на колене, облокотившись на жестяную крышку от солдатского ящика. Чернильный карандаш таял в пальцах, оставляя серые крошки на ногтях. Лес вокруг шумел, не то от ветра, не то от далекой канонады, которая уже стала частью лета сорок первого: как грозы, как пыльца соцветий, как мухи на ране.

«Здравствуй, Аня», — вывел он, и карандаш будто облегченно вздохнул.

Его звали Николай Артемьевич Прудин. До войны он был слесарем в депо, под Смоленском, умел разбирать и собирать паровозные узлы, как другие собирали детские пирамидки. У него были жена, Анна, преподавательница начальных классов, и дочка Лида, девяти лет, с косами, которые вечно расплетались, как рельсы на стрелке. Он носил гимнастерку с чужого плеча — широкую в груди, тугую в плечах; ремень, который всё сползал на живот; сапоги, что натерли лодыжки до крови. В июле его часть отступала, потом задержалась в еловом массиве, где пахло смолой и болотом, а по ночам рыжие звезды висели низко, почти на уровне верхушек деревьев.

«У нас всё ладно, — писал он, — кормят супом и кашей, вчера дали даже кусок сахару. Ты не переживай. Лида пускай слушает тебя и не бегает к реке одна. Я видел здесь реку — она, как наша, только берега другие».

Он обманул. Сахар был у него во рту вчера не потому, что дали, а потому, что сосед по окопу, тихий курский парень с замызганной молитвенной книжечкой, разжевал маленький кусочек рафинада и протянул Коле, — «держи, Прудя, сладкое на нерв успокаивает». Реки он не видел — они держались в лесу, без дорог, без воды, оставшись на паек и росу. Но слово «река» в письме казалось ему мостиком домой. Он видел Анну, как она, сдвинув очки на лоб, читает, складывает губы бантиком, затем гладит письмо ладонью. Видел Лиду, как она влезает на табурет, чтобы достать с антресолей старую катушку с голубой ниткой для косы. Видел кухню — треснутую кафельную печку, сковороду с пригорелыми картофельными корочками. Война отступала из этих картинок, как вода из песка.

— Коль, ну долго ты? — спросил сержант, подходя и сунув голову в куст.

— Сейчас, Панкрат, сейчас, — Николай чуть улыбнулся. — Слышишь? Тише стало.

— Это потому что по нам пока не бьют. А так — не тише. Поспеши, что ли, полевую-то почту скоро упакуют.

Николай торопливо наклонился. «Я жив. Я скучаю. Дай Лиде за меня подзатыльник — если будет хулиганить. Скажи ей, что я ей привезу что-нибудь красивое. Может быть, камушек. Может быть, синее стеклышко». Он остановился и посмотрел вниз: под ногой блеснула обломанная стекляшка от бутылки, прозрачно-зеленая, в ней отражались тонкие иглы травы. Он поднял его, положил рядом с письмом. «Только это не игрушка. Пускай бережет. Я вернусь».

Свернул. Подписал: «Анне Прудиной. Смоленск. Улица Заводская, дом 7, квартира 3. Полевой почте №...» — номер он не знал, спросил у Панкратова, тот щурился: «Да вот, 212-21, кажется». Николай занес руку и замер. Нельзя ли написать еще… «Не забывай меня». Но эти слова показались ему жалкими. Он выдохнул, провел линию, уголь заскрипел.

Письмо он вложил в треугольник с осторожностью, как перышко. Упрятал туда же стеклышко.

Вечером их подняли. С запада шли, как он потом назвал бы — железные глыбв, которые металлом дышали: танки. Они лезли через заболоченный просек, и небо над ними загорелось рублеными красными вспышками. Сержант Панкратов матерился сквозь зубы, вспоминая почему-то телегу с гнилыми яблоками, а Николай, прижав к груди трехлинейку, как ребенка, почувствовал вдруг, что все звуки разбежались от него, как вода. Он стал очень чисто слышать отдельные вещи: как щелкает язычок на ремешке каски у Курянина; как скрипит под сапогом коряга; как кто-то в темноте шепчет «Отче наш».

Они удержались до рассвета. Курянина звали Ваней — он умер у Николая на руках тихо, как будто задремал. Утром Николай нашел в его кармане ту самую молитвенную книжку. Он задержал её в руке, как задерживают чужое тепло, потом вложил обратно и прикрыл шинелью. Сержант сказал: «Идем. Не сейчас». Они пошли.

Полевую почту в суматохе не забрали. Папки с треугольниками так и остались в брезентовом мешке, затянутом веревкой. Когда они отходили по грязной лесной дороге, Николай видел, как мешок валяется у поваленного ствола, и кричал: «Почта!», но его голос утонул в гаре и гуле. Панкратов мотнул головой — «некогда». Николай оглянулся в последний раз. Он запомнил, как первый утренний луч лег на веревку, как на струну, и как эта струна вибрировала. Он подумал: «Потом заберу». Потом не получилось.

Дальше были еще дни, похожие на больные зубы, которые не лечили, а лишь грызли хлеб. Был мост, который они взрывали, и огонь, который был красив, как праздник на площади, но это было страшно. Была переправа ночью, когда сапоги наполнялись холодной водой и ноги превращались в чужие. Был старик с усами, у которого они взяли молока и хлеба — и тот сказал: «Вернитесь, парни». Николай все время держал в голове тот мешок. В одном из привалов он сдвинул головной убор на глаза и увидел вдруг, как девочка, Лида, стоит на кухне и упрямо поджимает губы: «Мама, я сама завяжу косы». И он подумал: письмо — это тонкая нитка от него к ним. Нитка оборвалась, но может быть, кто-то её поднимет.

Осенью они вошли в состав другого батальона. В седьмой роте его назначили замкомвзвода, потому что они оставались живыми, упрямые, да молчаливые. Он начал говорить короче. Писать — реже. Второе письмо он начал в ноябре, в землянке, когда на потолке ворочались ледяные сосульки. Он выводил: «Аня…», и каждый раз, когда выводил имя, у него шевелился в груди маленький, беспомощный зверек. Он писал про тепло чужих ладоней, когда они подпирают друг друга в траншее, чтобы не упасть лицом в землю. Писал, как кажется, что власть у тебя — только над тем, как ты крошишь хлеб. Потом это письмо он не отправил: выпал снег, их подняли ночью, и они шли до синевы в глазах. Письмо намокло. Он его спрятал за пазуху, а через день использовал как растопку.

Ход войны, как потом будет отвечать Лида на школьном экзамене, «на юго-западном направлении складывался тяжело». Но для Николая ход войны состоял из редких ночей, когда можно было вытянуть ноги, и из голосов — человеческих и не очень. Он с удивлением обнаружил, что различает птиц по крикам. Когда кто-то сказал «скоро зима», он только пожал плечом: зима была уже в нем.

В январе сорок второго Николай получил наконец первый ответ. На обратной стороне какого-то приказа, карандашными строчками, чужая, сутулая почеркушка писала: «Товарищ Прудин! Вашей жены Анны по указанному адресу нет. Дом разрушен во время бомбежки. Соседи говорят, что она с дочерью эвакуировалась. Направление эвакуации — неизвестно. Начальник отделения…» Подписей было две и печать — неровная, как синяк.

Письмо лежало у него в руке тяжело, как железный ключ. Он смотрел на чернила и не мог поверить, что слова уже есть, а он еще ничего не понимает. Дом разрушен. Эвакуировалась. Неизвестно. Он вспомнил печку — треснутую кафельную. Вспомнил, как по весне они ставили у окошка герань в банке из-под селедки. Вспомнил, как Лида меняла в школе тетради на календарики. Он представил, как они идут — Анна несет узел, Лида держится за рукав, и у Лиды мешается коса, и волосинки прилипают к щекам. Он тихо сказал в темноту: «Идите. Я найду». Панкратов, который лежал рядом и не спал, ничего не сказал. Только слегка повернул голову.

С того дня Николай начал писать чаще. Писал в никуда, на адрес, которого больше не было. Он подробно описывал, как пахнет снег — по-разному в разное время дня; как в сущей секунде можно найти место, где ты находишься целиком; как человек с ружьем иногда похож на ребенка. Он писал как человек, который переправляется на другой берег по доске, которую сам и держит. А доска — это буквы, буквы.

Письмо, которое не дошло, было первым. Оно лежало в мешке под ельником, в котором весной сорок второго выводили птенцов дрозды. Мешок намок, веревка сгнила. Треугольники перетасовались под снегом, потом под талой водой, потом под солнцем. Через много лет, когда лес вырос и изменился, когда там хрустнул другой сапог — дешевый, резиновый, с ярко-синей полосой, — мешок выглядел, как часть земли.

В июне две тысячи четвертого года поисковый отряд «Застава» пришел в тот лес. Им позвонили местные: «Там кочки, там ржавая железяка торчит». Начальник отряда, женщина лет сорока, в кепке с коротким козырьком, сказала: «Смотрим». Её звали Мария. Она уже видела в жизни многое: кости, медальоны, пуговицы, колечки, каски, гильзы. Она привыкла говорить негромко, чтобы не нарушать равновесия вещей. Молодые ребята — школьники, учителя, охотники — копали, держа лопаты близко к земле, как нож к хлебу.

Ржавая железяка оказалась обломком котелка. Чуть в стороне — бляха ремня. Еще — маленькая фляга с еле-видными буквами. Они работали весь день и нашли два медальона. В одном — пусто, в другом — размокший клочок бумаги, и Мария держала его на ладони, как горсть снега. Она в тот раз почти ничего не прочла — требовалась лаборатория. Но вечером, когда они уже собирались, парень из Сафонова, худой, с веснушками, крикнул:

— Мария Андреевна! Смотрите, мешок какой-то!

Он стоял среди елок, в руках у него было что-то серо-бежевое, как кожа. Они аккуратно поддели его лопатами, перенесли на брезент, разрезали ножом по шву. И вдруг почувствовали запах — очень тонкий, почти никакой, но другой: старой бумаги, пыли, теплых рук, помноженных на время. Ребята замолкли. Внутри лежала пачка треугольников. Некоторые были совсем в труху, некоторые держались. На одном читалось: «Прудин… Анне… Смоленск…»

— Положим в папку, — сказала Мария, с неожиданной хрипотцой. — На воздухе разлетаются.

В ту ночь ей снилось, что она стояла на ступеньках, а к ней шла девочка с косами и говорила: «Это мое». Утром они поехали в город. В краеведческом музее у них был друг — архивист Борис. Он умел сушить письма. Он умел говорить с бумажными мертвыми так, будто они еще теплые.

Борис достал стекла, фильтровальную бумагу, пинцеты, лампу. Письма вытягивались под стеклами, как рыбки подо льдом. Мария смотрела, как проступают строки. «Здравствуй, Аня…» — проступило первым, как слово «вода» на песке.

— Дальше будет, — сказал Борис. — Видите, графит хорошо держится. Только аккуратно, без спешки.

Мария кивнула. Спешки не было. Было чувство, что она держит за невидимую нитку и осторожно вытягивает из темной воды чью-то жизнь.

Анна с Лидой в сорок первом уехали из Смоленска в поезде, который стоял на запасном пути. В вагоне было тесно, женщины держали детей у груди, как мешочки с мукой, всю дорогу кто-то кашлял. Анна везла в мешке несколько книг — «Бедную Лизу», «Руслана и Людмилу», тоненький букварь, который пах хлором и свежестью. Она не знала, куда они едут. У нее была записка от районного: «В эвакуацию. Смоленская, политех…», дальше кутерьма штемпелей, стрелок, слов. Поезд шел и стоял, стоял и шел. Лида сидела на верхней полке и смотрела вниз на женщин, на баулы, на чужие руки. Она вдруг решила, что если она не будет плакать, то они не потеряются. И сдержала слово.

Они оказались в деревне под Горьким. Анна преподавала в местной школе — чему? Всему: буквам, счету, песням, мытью рук. Лида ходила в ту же школу. Утром они вставали, мылись в тазу холодной водой, завивали косы с крышкой от кастрюли вместо зеркала. Было голодно, но Лида помнила: не плакать. По вечерам Анна рассказывала истории — как будто это уроки, хотя там, в них, тоже были голод и холод и длинные пути, но они всегда закончивались домом. Она не знала, что дома больше нет.

В годы, пока Николай отступал, наступал, замерзал, плыл в ледяной воде, стоял в строю на площадях незнакомых городов и слушал речевые команды, Анна переживала войну своим, мирным способом. И это была тоже война. Гвоздь, который грызли мыши, считался молоком. Теплая вода — роскошью. Однажды им дали брикет американского детского питания, и Анна, разломив его, сказала: «Лидочка, это издалека, из мира, где нет войны», и они ели его вдвоем из одной кружки, и Лида впервые после отъезда плакала: сладко.

Письма от Николая не приходили. Анна уже писала в никуда — на бумаге с вишневым штампиком «Полевая почта 212-21». Ей отвечали иногда — формально. Иногда — никак. Она ложилась ночью и шептала его имя, как пароль: «Коля». По утрам шла в школу и чеканила: «Дети, сегодняшний урок — о том, как написал Лев Николаевич…» И в этой чеканке было её свое «держись». Лида подросла, стала тихой и упорной. В девятнадцатом году она даст свое первое интервью местной газете, где скажет: «Мы просто жили, как умели. Чего тут особенного». А тогда она насыпала утром в стакан шепоток муки, разводила в воде, и это называлось «шелковый кисель».

В июле сорок третьего Николай получил в окопе кусочек алюминиевой ложки — кто-то нашел да поделил. На ложке были царапины: «К.П.» Он усмехнулся: его инициалы, как будто ложка мирно лежала дома, а он просто отлучился на завод. Он положил ложку в вещмешок, где лежал обрывок полушубка, сухие носки и связка тряпок. В кармане, вместо иконки, он держал сейчас маленький камень. Он подобрал его на дороге — камень был с белыми прожилками, гладкий, как мыло. «Привезу Лиде», — подумал, и сам на себя рассердился: зачем думать про вещи, если не выпадет шанс? Но мысли сами цеплялись за простые предметы: ложка, камень — как за островки. Он жив с ними.

Однажды весной сорок четвертого их часть стояла в проселке, и Николай увидел мальчишку, лет десяти, с тонкими руками и курткой, которая была велика. Мальчишка стоял в стороне, на него падала тень от повозки. Николай подошел, спросил: «Ты чей?» Мальчишка сказал: «Ничей». Николай протянул ему кусочек хлеба. Тот взял двумя пальчиками, осторожно, как воробей. «Тебя как зовут?» — «Дмитрий». Николай неожиданно почувствовал, как подступает к горлу что-то, что он держал в себе годами — и проглотил. «Смотри, Дима, — сказал он, — ложка у меня моя», — и показал. Мальчишка улыбнулся. Они простились. Николай потом вспоминал эту улыбку в минуты, когда было совсем темно.

В мае сорок пятого он вернулся в Смоленск. Вернулся не туда, куда писали. Он шел по улицам, на которых не было домов, но были пни стен и короткие лестницы в небеса. Его шаги гулко отскакивали от пустого. Он остановился на Заводской. Там стояла голая коробка, одна стена. На стене — кусок обоев, с голубыми цветочками. На обоях — кривой гвоздь. Тишина была такой, что слышно, как в белом пылящем воздухе шепчется пыль. Николай сел на корточки, положил ладони на колено и не посмотрел на небо. Потом он поднялся, остановил проходящих, спрашивал: «Анна Прудина? Девочка Лида?» Старушка, которая сидела на ящике и сушила ноги, сказала: «Много их. Одни уехали. В Горький, говорили. Или дальше». Он поблагодарил. Потом стоял ещё долго. Потом пошел.

Он нашел их через два года, не сразу. Это случилось не как кино, где музыка подсказывает, что подходишь к кульминации. Это случилось буднично: в отделении связи ему дали бумажку с адресом. Он пришел по адресу: маленький домик с садиком, где росли пасынки помидоров, и забор был из разноцветных досок. Ему открыла женщина с волосами, собранными в узел, — Анна. Она держала в руке полотенце. На секунду у них обоих лица стали пустыми, как если бы они забыли слова, а потом на них вернулась жизнь. Он сказал: «Я». Она сказала: «Ты». Лида выскочила из комнаты, в лицо ей упали две пряди, и он увидел, как за эти годы из девочки получилась девушка — совсем юная, но уже другая. Он сказал: «Лида». Она — «Папа». Они сидели потом на кухне, и на столе лежал тот камешек, что он привез — с белыми прожилками. «Я думал, стеклышко привезу, — сказал Николай, — да стекла в лесу всё в землю ушли». Лида взяла камень, как берут руку.

Письма так и не дошли. Но они теперь были втроем, и это казалось важнее всех бумаг на свете.

В две тысячи четвертом, когда Борис рассушил письма, он позвонил Марии: «Готово». Они сидели у него в кабинете — вдвоем — и читали. Мария чувствовала, как сердцу не хватает места. «Здравствуй, Аня…» — карандаш, чуть дрожащий, аккуратно выведенные буквы. «Лида пускай не бегает к реке одна… привезу стеклышко…» И стеклышко — оно было. Маленькая, давно потерявшая прозрачность слеза стекла, присохшая к бумаге. Борис с пинцетом, как ювелир, отделил её.

— Знаешь, что это? — спросил он.

— Знаю, — сказала Мария. — Чужая надежда.

— Адрес… смотри, если повезет, кого-то найдем. — Он помолчал. — Хочешь — я через архивы разошлю. Сорок первый, многие ушли. Но, знаешь, бывает, что ведь… — Он не закончил.

Мария кивнула. Она хорошо знала это «бывает». Бывает, что из земли растет бумажная рука и тянется к тебе через годы: возьми.

Найти Прудиных оказалось проще, чем они думали. В местной газете в девяностые была заметка: «Лидия Николаевна Прудина, учитель русского языка, на пенсии». Был указан адрес — где-то в двадцати километрах отсюда, в поселке, где когда-то стоял леспромхоз. Они позвонили на почту: «Лидия Николаевна жива, ходит на рынок, покупает яблоки, говорит, что они пахнут, как в детстве». Мария взяла письмо, стеклышко в маленькой коробочке, маленький букет полевых — и поехала.

Дом Лидии Николаевны был деревянный, со ставнями, выкрашенными в небесно-голубой. На столбе висела выцветшая табличка: «Прудины». Калитка скрипнула, и Мария на секунду отчётливо подумала: «Сейчас я войду не в чужой двор, а в чужую жизнь». Она постучала.

— Да, — откликнулся голос — звонкий, крепкий.

Открыла женщина лет семидесяти с небольшим, с серебряными волосами, собранными в низкий хвост. Глаза — серые, внимательные. Мария вдруг увидела в этих глазах ту девочку с косами из сна. Она улыбнулась.

— Вы Лидия Николаевна? Я — Мария, из поискового отряда. Мы нашли, кажется, это — ваше.

На столе, за которым они сели, стояли чайник со сколотым носиком, блюдце с баранками и стеклянная вазочка с вареньем. Лидия Николаевна держалась прямо, как на уроке, но пальцы — тонкие — дрожали. Мария положила на стол конверт из плотной бумаги, открыла, вынула треугольник — уже не треугольник, а две половинки, аккуратно соединенные прозрачной пленко-ламинированной прокладкой, — и маленькую коробочку. Лидия Николаевна провела пальцем над письмом, не касаясь — как гладят по стеклу фотографию. Прочла вслух:

— «Здравствуй, Аня. У нас всё ладно… Лида пускай слушает тебя и не бегает к реке одна… привезу ей что-нибудь красивое…» — Она замолчала, и голос её сел. — Папа, — сказал другой голос, не ее, а той девочки, — ты привез камень. — Она улыбнулась.

— Он привез камень, — сказала она уже Марии. — Знаете, это было самое красивое, что у меня было в жизни.

Мария кивнула. Она достала коробочку со стеклышком.

— А это — то самое «стеклышко», — сказала она. — Он вложил его в письмо. Мы нашли вместе. Хотите — я вам отдам. Только храните не на солнце.

Лидия Николаевна взяла стеклышко двумя пальцами, подняла к свету. Оно было мутное, но в нем, как в капле воды, заиграли тоненькие ниточки света. Лидия Николаевна сморщилась, как от солнца, и разжала губы в улыбке, которая была одновременно детской и старческой: две улыбки в одной.

— Папа потом смеялся над собой, — сказала она, — говорил: «Камень привез, стеклышка не нашел». А он… — она провела пальцем по письму, — нашел. Только письмо шло долго. Долго-долго. Может быть, весь путь — это и есть жизнь. — Она замолчала, потом добавила: — Мама не дождалась. Она умерла восемь лет назад. Я ей читала вслух ваши заметки из газет, где писали про поисковиков. Она говорила: «Может, и нам что привезут». — Лидия Николаевна опустила глаза. — Привезли.

Они пили чай, и Мария слушала. Лидия Николаевна рассказывала, как они жили в эвакуации, как отец их нашел, как они вернулись потом на Смоленщину, как он, Николай Артемьевич, работал в мастерских, не любил говорить о войне, любил чинить детские велосипеды соседям, молча сидеть на лавке летом, класть на колено ладонь и смотреть на небо. Как он иногда ночью вставал, не зажигая лампу, выходил на крыльцо и стоял там, просто, пока на востоке не серело. «С кем он там говорил?» — «С теми, кто не вернулся, наверное». Как он в шестьдесят девятом принес из города маленький магнитофон — «для Лиды, чтобы рассказы записывать», — и как они вместе записали голос Анны, который пах больничной мятой. Как он умер в начале восьмидесятых — спокойно, как уходят в землю стеклышки.

Они сидели молча. За окном гудел ветер, тихо покачивались деревья, и казалось, что в их шорохе слышатся шаги тех, кто когда-то уходил по дороге на фронт. Мария смотрела на лицо Лидии Николаевны и думала, что вся эта история — не только про войну, не только про смерть, но и про то, как люди умели жить дальше, не теряя тепла.

Записанный на старой ленте голос Анны всё ещё хранился где-то в шкафу, среди пожелтевших фотографий и аккуратно сложенных писем. И, может быть, когда-нибудь Мария тоже поставит тот магнитофон и услышит его — как будто сквозь время, через все годы тишины.

А пока они пили чай. И было ощущение, что за этим столом сидят не двое, а гораздо больше — все те, кто когда-то вернулся, и те, кто остался там, но всё равно продолжал жить в памяти.