Огненный Ангел

Говорили, будто бы впервые его заметили у границы города, перед самым закатом. Последние лучи солнца выхватили вытянутую фигуру из уютного полумрака туманной долины, укрывшейся от беспощадного ветра в тени исполинских сосен и гряды тяжёлых скал. Человек спустился по пешей тропе с холма и пересёк ржаное поле, приближаясь к каменному мосту, переброшенному через реку.

С виду это был обыкновенный путешественник: потёртое кожаное пальто, облепленные грязью дорожные сапоги, тяжёлая сумка, обитая железом, широкополая шляпа, скрывавшая лицо в тени до самого подбородка. И всё-таки что-то заставило полицейских встать в стойку, будто охотничьи псы, учуявшие запах дичи, стоило незнакомцу лишь только показаться на другой стороне моста. Задолго до того, как пришелец приблизился достаточно, чтобы можно было разглядеть на лацкане пальто чернёный серебряный значок в виде маленького солнышка: Символ Ордена чёрного Солнца.

— Вильгельм фон Б., — прочитал вслух усатый сержант, держа в руках медальон — маленькую серебряную табличку, с одной стороны которой было выгравировано имя, а с другой — символ Ордена и личный номер.

— Фон Брейг. Старший магистр, по совместительству — реаниматор второй категории. — Голос пришельца в равной степени звучал и как мужской, и как женский — сержант повторно вчитался в табличку, дабы избежать неловкостей. После буквы «м» на табличке стояла точка, но сержант склонялся к тому, что это просто вмятинка или мушиное дерьмо.

В караулке царили полумрак и стойкий, ничем не выводившийся запах лука. В этом амбре тонул аромат тонкой веточки мирра, подвешенной над самым входом —; на ней пришелец задержал свой взгляд особенно долго. Периодически полицейский замечал, как у мутного от потёков грязи окошка караулки возникала усатая физиономия его напарника, пухнувшего на посту от любопытства.

— Вам крупно повезло, что вы успели до пересменки. Ночным полицейским дан приказ никого не впускать в город от заката и до самого утра.

— Есть причины?..

— Причины, — сержант крякнул себе в усы, — есть всегда.

Незнакомец снял шляпу и оказался очень молод — на вид ему не было и тридцати. Его светлые, почти белые волосы были расчесаны на косой пробор и заплетены в тугую косичку. Длинный курносый нос с выпуклым мясистым кончиком, тонкие брови, чётко очерченный маленький рот, высокий лоб — в нем не было бы, в общем-то, ничего примечательного, если бы не одно "но". Огромные, как блюдца, блестящие серые глаза, у которых, казалось, вообще не было белков, а в зрачках плескались колдовские зелёные огни. Сержант знал — это лишь отражение света, такое же, какое можно увидеть в глазах уличной кошки. Но зрелище было впечатляющим.

Он не мог отказать себе в удовольствии: приподнял повыше керосиновую лампу. Зрачки реаниматора сузились в две щёлочки, когда свет озарил его неподвижное лицо.

— Без обид, магистр, — вздохнул полицейский, — впервые вижу живого чародея.

— Но видели мёртвых, сержант…?

— Фон Гратц. Я тогда ещё был ребёнком.

Магистр коротко кивнул. Лицо его не выражало решительно ничего, но подёргивающаяся нога и мелкий стук каблучка по дощатому полу выдавали его волнение, скуку, и желание скорее покончить с формальностями.

Причины, по которым полицейские часто присматривались к зубам, ушам и глазам чародеев бывали разными, но чаще всего это было праздное любопытство простого человека, не сталкивавшегося ни с чем сверхъестественным в быту. В конце концов, не каждый член Ордена, получивший звание старшего магистра — а вместе с ним и право заниматься оперативной работой — успевал перейти порог. Сидевший перед фон Гратцем, сержантом дневной Полиции, молодой парень, впрочем, успел. А значит — был привычен к человеческой бестактности.

— Служебное оружие, — магистр расстегнул пальто и продемонстрировал кобуру револьвера на бедре.

— Обычный? Без колдунских наворотов?

— Обычный, — кивнул он. Сержант заметил, что чародей почти не моргает, а от царившей в караулке духоты на лбу у него выступили бисеринки пота.

— Вы привязаны к…?

— Формально — к центральному округу.

— Кто вас послал, если не секрет?..

Реаниматор наконец моргнул — очень медленно, и его веки будто бы двигались вне зависимости друг от друга, как у ящерицы.

— Я здесь проездом, сержант. Возвращаюсь на родину из рабочей поездки в Гьёрд. Планирую несколько дней отдохнуть, осмотреть достопримечательности.

Фон Гратц откинулся на стуле, стул накренился и занял шаткое положение, балансируя на двух задних ножках. Некоторое время он молча изучал угол между стеной и потолком — под деревянными балками наматывала круги здоровая, толстая муха.

— То есть, я правильно понимаю, — решился он уточнить, — что вы здесь не по запросу, поступившему в Башни?

— Нет, — молодой реаниматор помотал головой, и его котовьи глаза сузились в подозрительном прищуре. — А есть основания для запроса?..

— Об этом вам расскажет бургомистр нашего города, господин де Фер. — Фон Гратц, записывавший что-то в толстом журнале, не поднял глаз.

«Или не расскажет», — подумал он про себя, провожая взглядом реаниматора, выбравшегося наконец из тесноты караулки в прохладу ночного города, — «что-то мне подсказывает, что всё-таки нет».

***

Солнце зашло, но газовые фонари вдоль дороги ещё не горели. Однако, как и другие чародеи, перешедшие порог, Сойлэ прекрасно видел даже в полной темноте.

Идя по укрытым вечерним туманом улицам, до странного безлюдным и безмолвным, мимо домов, покрытых потрескавшейся штукатуркой, непристойными надписями и сомнительными влажными пятнами, мимо разорённых клумб и мусорных куч, вдыхая вечерний воздух, Сойлэ понял, что приехал в этот город не зря.

Потому что этот запах… едва ли чародей мог бы спутать его с чем-либо ещё.

Если бы обычный человек спросил Сойлэ чем пахнет магия, то получил бы ответ: смотря какая. Белая магия пахнет, как нагретый солнцем песок, как ледяная, кристально-чистая вода из ручья, как гроза, как яблочный пирог с корицей, как новые кожаные ботинки. Ассоциаций может быть море: в конце концов, восприятие — штука сугубо индивидуальная.

Тёмная магия, впрочем, пахнет для всех одинаково.

Магистр стоял на каменной мостовой, вытянувшись как струнка, напряжённый, и его широко распахнутые глаза смотрели в сгущающуюся темноту переулка. Он дышал полной грудью, и запах — такой знакомый, такой привычный, сладковато-приторный, тяжёлый, мшистый и сырой — щекотал его ноздри.

Запах разложения. Запах смерти.

Воздух звенел от магии: стоило Сойлэ сконцентрироваться на своих ощущениях, как его голова начинала кружиться, а ноги — слабеть; подушечки его пальцев покалывало, словно на морозе, хотя апрельский воздух был уже достаточно тёплым, чтобы не носить перчаток. Перед глазами расплывались цветные разводы, будто кто-то разлил в лужу керосин.

Лишь одну вещь Сойлэ, он же Вильгельм фон Брейг, знал точно: это была не она.

Не та, кого он искал все эти годы.